Глава 17
1 июня 2026 г., 09:00
***
Девочка лежит под одеялом. Световые круги от двухрожкового ночника замерли на пододеяльнике. Тени Пуберта и няньки зависают на стене доисторическими животными. — Вся горит бедняжка, — взволнованно говорит нянька. — Бредит про кораблики на подушке. — Когда она заболела? — Да вот ночью. Я проснулась — не пойму, то ли стонет, то ли плачет. Вечером, правда, уже квеленькая была, грустная. — Насморк, кашель есть? — Только температура, но очень высокая. Пуберт откидывает одеяло. — Зачем же вы ее, Эволюция, Рета, так укутали? На Табби свитер, колготки и большие шерстяные носки, по-видимому, нянькины. Та не заметила того, что девочка - ненастоящая рысь. — Так она согреться все не могла, зубками стучала, теперь хоть и не стучит. — Разденьте ее до трусов. Пока Мояри раздевает что-то бормочущую в полусне-полуяви Табби, Пуберт включает верхний свет. Нянька зажмуривается, девочка хнычет — "глаки бо". Кожа и слизистые у девочки чистые, горло красное. Приложив ухо к груди и спине, Пуберт слушает — ничего особенного не слышит. — Грипп, похоже. Сейчас многие болеют, зима. У вас, Рета, есть аспирин, анальгин? — Аспирин, он мне от головной боли помогает. — Дайте треть таблетки и воды побольше. И пока не одевайте, не закутывайте. — Но девочку же морозит! Табби покрылась пупырышками, стучит зубами и дрожит, коленки бьются друг о друга, вздрагивают. — Пусть немного температура упадет. Потом накроете. — Пуберт морщится. — А я подумала: может, вы ей укол какой сделаете? — Нянька неодобрительно смотрит на Пуберта. — Вы же врач? — Нет, не нужен ей укол. Следите, пить давайте и не перегревайте. Взгляд няньки ясно дает понять, что она думает по поводу слов Пуберта. — Утром вызову врача из детской поликлиники, — заявляет она безапелляционно и закрывает за Пубертом дверь комнаты.***
А утром сам Пуберт оказывается в температурных джунглях. Давние знакомцы с радостью принимают его. Распадающиеся бесконечно на фракталы ромбы и треугольники, расширяющееся звездное пространство, пульсирующие водовороты клетчатых воронок. Все они выглядят точь-в-точь как в детстве, будто время и не двигалось с тех пор. А вот и яркие, идеально правильные цветки, всё раскрывающие и раскрывающие бесконечные лепестки, доказывающие, что Свалка Истории существует, но совсем не там, куда засунули её священники. Куда там "тупикам" до безупречной геометрической системы, фигуры и пространства которой выворачивают, корежат, жгут мозги и с радостью обещают делать это бесконечно. Мояри три раза в день приносит Пуберту еду, которую он не ест, и антибиотики — врачу, усталой оленихе с узкими глазами, которую нянька вызвала на четвертый день к Пуберту, не понравилось его дыхание. — Вот, пейте, Герман Александр. Пуберт приподнимается, кладет на язык капсулу, запивает приторно-сладким обжигающим чаем. Мояри забирает чашку и присаживается на стул. — Табби уже почти выздоровела. Температуры нет. Теперь вы тоже должны поправиться. Пуберт откидывается на подушки. Питье таблетки отняло у него последние силы. Еще немного — и геометрическая свалка снова поглотит его. — Знаете что, — решительно заявляет нянька. — Пока Табби спит, я вам почитаю. И где она взяла все эти правила, по которым якобы живут звери? Пуберту не хочется слушать ее голос, не хочется ее видеть, не хочется болеть, не хочется жить тут, в этом времени. — «Робин Гуд», — заявляет нянька. — Мне очень нравится.***
Время от времени появляется врач, все та же благородная олениха с уставшими глазами. Говорит снова, что он, Пуберт, ей не нравится. Ничего удивительного. После мамы Пуберт не знает никого, кому бы он нравился. Врач дважды меняет антибиотики, настаивает на госпитализации. Медсестра приходит делать уколы, но температура не спадает, а кашель только усиливается. Мояри читает ему безумного «Робин Гуда». Иногда говорит о погоде. О новостях. О пропавшей девочке, родители которой малодушно отравились. Нянька возмущена поступком матери: — А если девочка жива, если ее вернут? Из родственников, вчера рассказали в передаче, у бедного ребенка целая семья по матери в Малых Норках, да бабушка по отцу. Девочку, если она найдется, хотя бы не отдадут в детдом! Так сказали в передаче. А это ад. Никому никогда нельзя попадать в детдом.***
Ночь. Мояри наклоняется и светит Пуберту в глаза фонариком. — Господи, вы так хрипели во сне, что я испугалась. Я должна у вас кое-что спросить, не обижайтесь. Если с вами что случится, если вы умрете, что мне делать с Табби, куда вести? Где живут ваши родственники? — У меня никого нет, Рета. — А со стороны вашей жены, Таббиной мамы? Я понимаю, что вам больно, что вы не хотите говорить о ней, но в данном случае… — Никого. — То есть вы у Табби один? — И без того круглая морда няньки вытягивается в овал. — Да вы что? Немедленно берите себя в руки и поправляйтесь. Ваша задача, Герман Александр, раз уж все так вышло, воспитать девочку. Это ваша обязанность, цель жизни. Табби нельзя в детдом, слышите? Я сейчас вам расскажу, что происходит в детдоме… что происходит с девочками… Сквозь движущиеся, то раскрывающиеся, то собирающиеся геометрические фигуры до Германа доносятся слова… "в ночнушке на ледяной скользкой крыше, собачья будка, моча в чашке, молчи о том, что было, поняла? не ты первая, застирай все…" А потом, кажется, снова «Робин Гуд», а за окном уже день.***
В ночь на воскресенье Пуберту становится хуже. Он кашляет, не может остановиться, не знает, как дышать. Похоже, конец. В комнате мертвецкий холод. Из соседней комнаты доносится храп Мояри. Дверь тихо отворяется, появляется Табби, босая, в белой пижаме, с большой белой чашкой в руках. Девочка никогда не приходила за все то время, что Пуберт-Герман болел, только выглядывала с порога и по приказу няньки желала доброго утра или спокойной ночи. — Ма ска тебе чай па, — слышит рысь сквозь собственный кашель. Табби протягивает Пуберту чашку, пытается снова слогами что-то объяснить. Рука у Пуберта трясется, когда он берет чашку и, невероятным усилием воли задержав кашель, отпивает глоток. Чай невозможно крепкий и сладкий. Похоже, сама заварила и разбавила холодной водой. Как только догадалась. Нянька вечно дает кипяток. Рысевич смотрит на девочку. — Прости меня, — хрипло выдыхает он. — Пить, — спокойно говорит Табби. — Ма ска пить тебе. Пуберт делает еще несколько глотков. Выпивает всю чашку, а потом снова проваливается в сон. Но на этот раз не в кошмары с геометрическими фигурами. Во фрагментарные фильмы с мамой, братом и сестрой, отцом, которые все что-то пытаются сказать ему, но он не понимает. А они только улыбаются, разводят руками. Появляется Джуди, что-то с ненавистью говорит ему, она тоже пытается что-то втолковать… а потом принимается плакать, закрывает лицо руками, потом открывает и что-то просит, просит, умоляет… У палатки в пустыне на раскладном стульчике сидит Милтон и зачем-то бреется, смотрясь в зеркало на несессере. Пуберт подходит, заглядывает через плечо на отражение отца в зеркале и вздрагивает — у отца в зеркале лицо его, Пуберта. Кто-то легонько трогает его за руку. Мама! Она ласково смотрит на него. Вдруг расстояние между ними начинает стремительно расти. Пуберт спешит, бежит к маме… Ему удается-таки приблизиться к ней, но на месте, где стояла Астрид, оказывается Табби. На пару лет старше, чем на самом деле. Он в недоумении смотрит на нее: девочка важно кивает и подносит палец к губам. Пуберт видит ее четко, до последней серой шерстинки на лице, до блеска света на переносице.***
Проснувшись, Пуберт долго слушает тишину. Светает. За окном идет тихий снег. Пуберту уже давно не снилась мама, и теперь его переполняет счастье. Тело легкое, невесомое и такое новенькое, точно его перебрали заново. Температуры нет. В проеме между его грудью и ногами спит Табби, свернувшись клубком, точно собачка. Рука под щекой. На щеке — утренний зимний свет. Пятки, выглядывающие из пижамы, натоптаны. Комната вокруг сильно постарела, еще больше обветшала, будто за время болезни Пуберта прошло не две недели, а двадцать лет. Рысевич садится на постели, с удивлением рассматривает руки — Эволюция знает почему, но он выздоровел.
