The way to love

      Они ехали в молчании уже больше двух часов.       Фургон мерно гудел двигателем, проглатывая километр за километром ночной трассы. За окнами давно погасли огни Сеула — сначала они сменились редкими фонарями пригородов, потом и те исчезли, уступив место сплошной черноте, которую лишь изредка разрывали фары встречных машин. Джимин вела уверенно, даже расслабленно, одной рукой придерживая руль, вторая лежала на рычаге передач и иногда касалась макушки уже спящего пса. Она не включала музыку, не пыталась заполнить тишину пустыми разговорами — просто вела машину, изредка бросая короткие взгляды то на дорогу, то на телефон со включенным навигатором, то на Даля, который устроился в ногах у пассажирского сиденья.       Даль лежал, свернувшись в плотный золотистый клубок, и спал. Его дыхание было ровным, глубоким, без того пугающего свиста, который Минджон услышала утром. Лекарства, выписанные ветеринаром, сделали своё дело — сняли боль, расслабили мышцы, позволили старому псу забыться спокойным сном. Его морда покоилась на вытянутых передних лапах, хвост был поджат к животу, а бока мерно вздымались от дыхания. Минджон смотрела на него, и от этого равномерного движения ей становилось немного легче дышать. Пока он дышит — всё не так страшно. Пока он дышит — они ещё вместе.       Она перевела взгляд на свои руки. Пальцы лежали на коленях, переплетённые в замок, холодные, несмотря на работающий в салоне обогреватель. Минджон разняла их, вытерла вспотевшие ладони о джинсы и снова сцепила. Она не знала, куда себя деть. Она не знала, разрешено ли ей говорить, спрашивать, комментировать. Два года они общались только по делу — «корм», «прививка», «во сколько заберёшь», и теперь, оказавшись в замкнутом пространстве фургона наедине с Джимин на неопределённо долгий срок, она вдруг обнаружила, что разучилась разговаривать с ней. Не о Дале, не о графике, не о деньгах, а просто — разговаривать.       Джимин, казалось, чувствовала себя иначе. Если её и мучила неловкость, то она умело прятала её за сосредоточенностью водителя: проверяла зеркала, перестраивалась, включала поворотники, следила за указателями. Её профиль в свете приборной панели был спокойным и почти расслабленным — только желваки на скулах время от времени напрягались, выдавая скрытое волнение. Минджон слишком хорошо знала это лицо, чтобы обмануться напускным спокойствием. Джимин волновалась. Просто не показывала виду.       Время от времени одна из них протягивала руку и гладила Даля. Это получалось само собой. Просто когда тишина становилась слишком густой, когда невысказанное начинало звенеть в ушах, чья-то ладонь сама собой опускалась на тёплую шерсть и начинала медленно поглаживать собачий бок или почёсывать за ухом. Джимин делала это правой рукой, не отрывая левой от руля. Минджон — левой. Иногда их пальцы встречались на шерсти Даля на секунду, едва коснувшись, и тогда обе судорожно отдёргивали руки, как от кипятка, и делали вид, что ничего не произошло. А Даль, даже во сне, всякий раз вздыхал чуть глубже, когда чувствовал прикосновение, словно даже сквозь сон узнавал своих людей и радовался им.       Минджон смотрела в окно. Трасса шла в горы — она поняла это по тому, как туго начал работать двигатель, а уши слегка заложило от перепада высоты. Огни встречных машин попадались всё реже. Дорога стала извилистой, и Джимин теперь вела обеими руками, чуть подавшись вперёд и щурясь на тёмную дорогу. Где-то слева угадывался обрыв — слишком густая чернота, в которой не было видно ни единого огонька. Минджон поёжилась и плотнее запахнула ветровку.       — Так куда мы едем? — спросила она снова.       Голос прозвучал хрипло и неожиданно громко после двухчасового молчания. Она сама не ожидала, что решится заговорить. Джимин бросила на неё короткий взгляд и снова уставилась на дорогу. Она ничего не ответила. Вместо этого она потянулась к бардачку, не глядя нашарила там что-то и кинула Минджон на колени.       Это был потрёпанный кожаный блокнот — небольшой, форматом чуть больше ладони, с замятыми уголками и вытертым до сияния корешком. Такой блокнот мог годами валяться в бардачке старого фургона, а мог принадлежать самой Джимин — Минджон не была уверена, но что-то в его потёртости казалось смутно знакомым.       — Что это? — спросила она, не открывая.       — Открой, — коротко ответила Джимин, даже не поворачивая головы.       И Минджон открыла. На первой странице Джимин вывела крупными, чуть неровными буквами — она всегда писала так, будто торопилась, словно мысль бежала впереди руки, и буквы не поспевали за ней:

      «Две недели Даля»

      А ниже — дата сегодняшнего дня и ещё одна дата, та самая, отсчитанная ровно через две недели. Четырнадцать дней между ними, заключённые в скобки. И подпись внизу мелким, почти стеснительным почерком, которого у Джимин отродясь не водилось:

«Всё, что он любит. Всё, что мы помним. Всё, что мы ему должны».

      У Минджон перехватило дыхание. Она моргнула несколько раз подряд и перевернула страницу. Дальше шёл маршрут. Джимин расписала его от руки, по дням, с аккуратно проставленными датами и расстояниями в километрах. Никаких карт, никаких распечаток из интернета — только её торопливые строчки, её сокращения, её стрелочки и звёздочки на полях. Она составляла этот план, видимо, в те самые несколько часов между звонком Минджон и вечером, и Минджон вдруг представила, как Джимин сидит где-то — может, в кофейне, может, прямо в офисе, а может, на полу своей квартиры, разложив перед собой старые фотографии и карты, и лихорадочно строчит в блокноте, пытаясь уместить целую жизнь в несчастные четырнадцать дней.       Минджон пробежалась глазами по строчкам. Первый пункт значился уже на завтра: «Национальный парк Пукхансан — утренняя прогулка, восточный маршрут». Дальше шли названия, одно за другим, складывавшиеся в путь через всю восточную часть страны: Хвэнсон, Сораксан, перевал Миссирён, Сокчхо, Каннын, ещё какие-то места, о которых она никогда не слышала, а может, слышала когда-то давно, примерно в прошлой жизни.       Она перелистнула несколько страниц вперёд, к концу маршрута. Там, в самом низу, обведённое жирной рамкой и дважды подчёркнутое, значилось:

«День 13–14. Пляж Чонса»

      Минджон закрыла блокнот. Она не могла читать дальше. Она и так уже прочитала больше, чем была готова выдержать.       Пляж Чонса. Они не были там с тех самых пор — с того дня, когда привезли Даля из приюта, ещё пугливого и не верящего в то, что его взяли навсегда, а не на время. Они тогда жили в Канныне, снимали маленькую квартиру с видом на море, и весь их мир был размером с эту квартиру, с этот пляж, с этого пса, который только начинал узнавать, что такое дом. А потом подвернулась работа в Сеуле, и они дружно переехали — сначала сняли жильё, потом купили своё, и Чонса осталась где-то в прошлом, в старой жизни, в тех днях, когда они ещё не были «бывшими», а были просто Минджон и Джимин, которые любили друг друга и свою собаку.       Она до сих пор помнила тот день. Помнила, как Даль впервые осторожно ступил на песок, принюхиваясь и прижимая уши. Как отпрянул от набежавшей волны и спрятался за ногами Джимин. Как та рассмеялась, присела на корточки и сказала: «Смотри, это море, глупый. Оно не кусается». И как через полчаса он уже носился по кромке воды, создавая фонтаны брызг и звонко лая от счастья.       Минджон помнила, как они стояли втроём на закате, и Джимин держала её за руку. Как Даль подбежал к ним, мокрый и счастливый, и уселся рядом, тяжело дыша и свесив язык. Как Джимин сказала тогда, глядя на море: «Смотри, у него теперь есть дом. У нас у всех теперь есть дом». И Минджон поцеловала её в плечо и ответила: «Да. Навсегда».       Они обе тогда верили в это «навсегда».       Минджон резко выдохнула и открыла глаза, возвращаясь в реальность. Блокнот всё ещё лежал на коленях. Даль всё ещё спал в ногах. Джимин всё ещё вела машину, глядя прямо перед собой.       — Ты… — Минджон сглотнула. — Ты составила всё это за один день?       Джимин дёрнула плечом — жест, который должен был означать «ничего особенного», но вышел каким-то смущённым.       — Была свободная минутка, — буркнула она. — Всё равно заняться было нечем.       — Тут расписано две недели.       — Я знаю. Я это писала.       — Ты помнила все места? Даже ручей в Пукхансане? Даже тот серпантин?       Джимин помолчала. Потом перестроилась в левый ряд, обогнала медленно ползущий грузовик и вернулась обратно. Только после этого она ответила:       — Я ничего не забыла.       И это «я ничего не забыла» прозвучало совсем не про эти две недели и идеально расписанный план с локациями. Минджон услышала это. Услышала и ничего не ответила, потому что не знала, что можно ответить на такое. Вместо этого она снова опустила взгляд на блокнот, открыла его и принялась медленно, страницу за страницей, перечитывать маршрут. Теперь она вглядывалась в каждую строчку, в каждую стрелочку, в каждую пометку на полях. Джимин писала не просто названия мест. Рядом с некоторыми пунктами она оставляла короткие подсказки для самой себя и, может быть, для неё, для Минджон, если та захочет прочесть.       «Здесь он впервые поплыл» — было приписано рядом с одним из озёр.       «Здесь он нашёл палку размером с бревно и таскал её за нами три километра» — рядом с лесным участком маршрута.       «Здесь он испугался коровы» — и Минджон, прочитав это, вдруг улыбнулась, сама не ожидая от себя улыбки. Она помнила эту корову. Они тогда остановились у какого-то фермерского поля, и Даль увидел корову впервые в жизни. Он замер как вкопанный, а потом попятился и спрятался за спину Джимин, поджав хвост и тихо рыча. Они смеялись до слёз, а Даль ещё долго косился на безобидное животное с подозрением.       Минджон листала дальше. Между страницами обнаружился сложенный вчетверо листок — рецепт из ветеринарной клиники, который Минджон сфотографировала Джимин сегодня утром. Джимин распечатала, вклеила его скотчем прямо в блокнот и обвела дозировки красным маркером. А рядом приписала карандашом: «Не забыть давать после еды. Спросить у М. про время приёма».       — Ты вклеила рецепт, — сказала Минджон вслух.       — Ну да, — Джимин даже не посмотрела на неё. — Чтобы не потерялся. И чтобы не забыть.       — И дозировку обвела.       — Кто-то из нас должен быть организованным.       Минджон фыркнула. Джимин всегда была организованной. Это было одной из тех вещей, которые Минджон когда-то любила в ней больше всего: её способность собраться, спланировать, предусмотреть, разложить хаос по полочкам. И одновременно это было тем, что иногда сводило Минджон с ума — вот это её «я уже всё решила», «я уже всё продумала», «просто доверься мне». Но сейчас, глядя на этот блокнот, на этот аккуратно выстроенный маршрут, Минджон не чувствовала ничего, кроме благодарности.       Она закрыла блокнот и положила его на место.       — Спасибо, — сказала Минджон.       — За что? — Джимин всё ещё не смотрела на неё.       — За это, — она кивнула в сторону блокнота.       Джимин долго молчала. Километры пролетали один за другим, а она всё молчала, глядя на дорогу и чуть крепче, чем нужно, сжимая руль.       — Я не сделала ничего особенного, — сказала она наконец. — Я просто не могла сидеть на месте и ждать. Я должна была что-то делать, иначе бы сошла с ума.       — И поэтому ты арендовала фургон и расписала четырнадцать дней маршрута?       — Да. Поэтому.       — И вклеила рецепт скотчем?       — Ско-отчем, — передразнила Джимин, и уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. — Ты всегда говорила «ско-отч», с этим твоим акцентом. Меня это бесило.       — Я знаю, — Минджон тоже слабо улыбнулась. — Поэтому я так и говорила.       Джимин фыркнула и покачала головой. Даль завозился в ногах, переложил морду с одной лапы на другую и громко вздохнул. Минджон опустила руку и почесала его за ухом.       — Скоро приедем, малыш, — прошептала она. — Ты даже не представляешь, куда мы едем. Ты даже не представляешь, что она придумала.       — Он всё поймёт, — негромко сказала Джимин. — Он всегда всё понимал.       И Минджон кивнула, потому что это была чистая правда. Даль всегда всё понимал.       До рассвета оставалось около часа. Небо на востоке только-только начинало светлеть. Дорога, до этого пустая и тёмная, постепенно оживала: то тут, то там загорались фары редких машин, на обочинах появлялись первые указатели, а в воздухе, просачивающемся сквозь щели в окнах, уже чувствовался тот особенный холодок, который бывает только перед самым восходом.       Джимин вела фургон уже больше трёх часов. Глаза у неё начали слезиться от напряжения, плечи затекли и она то и дело пожимала ими, пытаясь стряхнуть напряжение. Она несколько раз проверяла навигатор и хмурилась: расчётное время прибытия в Пукхансан сдвигалось, потому что на горных участках приходилось сбрасывать скорость. Фургон был старым и не слишком мощным, на крутых подъёмах он начинал скрипеть и фыркать, и Джимин всякий раз невольно морщилась, когда двигатель издавал очередной такой звук.       — Надо заправиться, — сказала она наконец, нарушая затянувшееся молчание. — Там, через пятнадцать километров, будет заправка. Сделаем остановку, разомнём ноги, заодно и Даля выгуляем.       Минджон встрепенулась. Она почти задремала, убаюканная монотонным гулом двигателя, и теперь заморгала, пытаясь сфокусироваться на реальности.       — Хорошо, — ответила она, заправляя за ухо выбившуюся прядь.       За прошедшие часы они вроде бы немного расслабились в присутствии друг друга, но эта расслабленность была обманчивой, как тишина перед бурей. Обе понимали: они ещё не наладили общение, они только-только начали прощупывать почву под ногами, и любой неверный шаг мог снова превратить всё в ледяное молчание.       Заправка возникла впереди, как спасительный островок: яркий, залитый флуоресцентным светом, с вывеской, которая виднелась за километр. Джимин сбросила скорость, включила поворотник и плавно подъехала к колонке. Двигатель затих, и в наступившей тишине стало слышно, как Даль завозился в ногах и издал тихий, вопросительный звук — словно спрашивал, приехали они или ещё нет.       — Приехали, но ненадолго, — ответила ему Минджон и потрепала по загривку. — Давай, малыш, выходим.       Она открыла дверцу и первой выбралась наружу. Холодный воздух ударил в лицо, и Минджон поёжилась, засовывая руки в карманы ветровки. Пахло бензином, сыростью и приятной свежестью. Где-то вдалеке шумела трасса, а прямо над головой, на выцветшем от времени козырьке заправки, гудела и потрескивала неоновая лампа.       Джимин уже вставляла пистолет в бак. Она стояла спиной к Минджон, чуть расставив ноги, и смотрела на бегущие цифры на табло. Ветер трепал её волосы, и она то и дело убирала их с лица раздражённым жестом.       Даль тем временем выбрался из фургона — не так резво, как в молодости, но всё же достаточно бодро для пса, которому накануне вынесли такой страшный приговор. Он обнюхал асфальт, прошагал несколько шагов, нашёл крошечный клочок травы у края парковки и с облегчением сделал все свои собачьи дела. Минджон наблюдала за ним краем глаза, пока доставала бутылку с водой и складную миску.       — Он сегодня бодрее, — заметила Джимин. Она уже закончила с бензином и теперь стояла, прислонившись плечом к фургону, и тоже смотрела на Даля.       — Лекарства помогают, — ответила Минджон. — Ветеринар сказал, что в хорошие дни он будет почти как раньше, а в плохие…       Она не договорила. Джимин и так поняла.       — Будем надеяться, что хороших дней будет больше, — сказала она тихо и отклонилась от машины, поправляя рукава толстовки.       Минджон налила воду в миску и поставила перед Далем. Пёс подошёл, понюхал, лизнул несколько раз и отошёл, уставившись куда-то в сторону, словно увидел там что-то, недоступное человеческому глазу. Минджон вздохнула, вылила остатки воды и сложила миску обратно в сумку.       — Может, кофе? — предложила Джимин. — Тут внутри есть автомат. И булочки какие-то.       — Ты хочешь, чтобы я пила кофе из автомата на заправке? — Минджон подняла бровь. — Ты, которая раньше возила с собой термос, потому что «нормальный кофе можно выпить только дома»?       Джимин дёрнула плечом.       — Времена меняются. Кофе из автомата — не самое страшное, что может с нами случиться.       Минджон хотела ответить что-то колкое, но остановила себя. Она вдруг поняла, что Джимин пытается сделать шаг навстречу. Неуклюже, по-своему, но пытается. И если сейчас она огрызнётся, они снова откатятся назад, в ту глухую оборону, из которой так трудно выбираться.       — Ладно, — сказала она. — Давай свой кофе. Но если я отравлюсь, ты будешь виновата.       — Если ты отравишься кофе из автомата, то ты умрёшь самой нелепой смертью в истории человечества, — парировала Джимин. — Я не возьму на себя такую ответственность.       — Ты уже взяла на себя ответственность на две недели. Поздно отступать.       Джимин хмыкнула, и на секунду, буквально на одно короткое мгновение, её лицо осветилось той самой открытой и искренней улыбкой, которую Минджон когда-то любила больше всего на свете. У неё внутри что-то сжалось и заныло. Она быстро отвернулась и опустила взгляд на шнурки на своих кроссовках.       Они зашли внутрь. В помещении придорожного магазинчика было пусто, если не считать сонного кассира за стойкой и мужчины, который выбирал лапшу быстрого приготовления в дальнем углу. Под потолком гудел вентилятор, радио тихо наигрывало какую-то старую балладу, и этот обыденный, ничем не примечательный интерьер вдруг показался Минджон странно уютным. Может быть, потому что здесь они с Джимин были просто двумя уставшими путешественницами, а не бывшими, которые два года не могли найти в себе сил поговорить.       Кофейный автомат загудел, выплёвывая в пластиковый стаканчик тонкую струйку тёмной жидкости. Минджон стояла рядом и ждала, грея руки о собственные плечи. Джимин протянула ей стаканчик первой.       — Держи. Самый отвратительный кофе в твоей жизни.       — Спасибо, — Минджон обхватила горячий стаканчик ладонями и подула на поверхность. — Ты знаешь, как сделать женщине приятно.       — Я знаю, как сделать тебе язву от этого кофе и еды с этой заправки, — отозвалась Джимин, нажимая кнопку для второго стаканчика. — Но язва — это не то, что я планировала.       — А что ты планировала?       Вопрос повис в воздухе. Джимин замерла на секунду, глядя на льющуюся струю кофе, и Минджон увидела, как напряглись её плечи.       — Я планировала довезти нас троих до места, — ответила она наконец. — Не разругаться по дороге. Показать Далю всё, что он любит, чтобы он… — она запнулась, подбирая слово. — Чтобы он знал, что мы его не бросили. Никогда не бросали. И сейчас не бросим.       — Мы его и не бросали, — сказала Минджон, пожав плечами.       — Нет? — Джимин взяла свой стаканчик и повернулась к ней. — А как это называется, когда мы два года передаём его друг другу на парковке, как посылку? Как вещь? Он не игрушка, Минджон. Он живой. Он двенадцать лет прожил, и последние два — в разлуке с одной из нас.       Слова ударили больно. Минджон почувствовала, как внутри поднимается горячая волна обиды, и сжала челюсти, пытаясь удержать её. Разве это она виновата в расставании?       — Ты думаешь, я не понимаю? — её голос дрогнул. — Ты думаешь, я не видела, как он тосковал? Как он ждал тебя у двери? Как он не понимал, почему ты ушла?       — Я ушла? — Джимин прищурилась. — Ты даже не пыталась меня остановить.       — А ты не пыталась остаться!       Они замолчали одновременно, глядя друг на друга. Воздух между ними наэлектризовался, ещё немного и проскочила бы искра, разжигая огромный пожар. Кассир за стойкой поднял голову и с любопытством уставился на двух женщин, которые застыли посреди магазинчика с пластиковыми стаканчиками в руках, прожигая друг друга взглядами.       И тогда Минджон отвела глаза первой.       — Прости, — сказала она тихо. — Я не хотела. Просто…       — Я знаю, — Джимин тоже сбавила обороты и теперь смотрела в пол. — Я тоже не хотела.       Они стояли и молчали, и это молчание было другим — не таким, как в фургоне. Там они молчали, потому что не знали, о чём говорить, а здесь — потому что сказали слишком много и слишком быстро. Им нужно было время, чтобы переварить, чтобы остыть, чтобы понять, что эта короткая стычка не разрушила хрупкий мост, который они только начали строить.       — Пойдём к Далю, — сказала Минджон наконец. — Ему нельзя долго быть одному в фургоне.       — Да, пойдём.       Они вышли на улицу. Даль лежал у фургона, положив морду на лапы, и при виде хозяек его хвост едва заметно качнулся из стороны в сторону. Минджон присела рядом с ним и положила ладонь на тёплую шерсть на боку.       — Ну что, малыш, — прошептала она. — Видишь, мы даже поругаться нормально не смогли. Ты бы нами гордился.       Даль лизнул её запястье. Джимин стояла чуть поодаль, пила свой кофе и смотрела на них. На её лице застыло странное выражение, которое было крайне тяжело разобрать — смесь нежности, грусти и чего-то ещё, чему Минджон не могла подобрать названия.       — Дай ему попить, — сказала Минджон, поднимаясь на ноги. — Он мало пил.       Джимин кивнула, поставила стаканчик на капот, достала из фургона миску и налила воды. Даль подошёл, понюхал и на этот раз выпил почти половину.       — Смотри, — Джимин показала глазами на миску. — Пьёт.       — Вижу, — Минджон улыбнулась.       Они постояли ещё немного, глядя, как Даль допивает воду и облизывается. Ветер усилился, и Джимин поёжилась в своей толстовке. Минджон заметила это и, поколебавшись секунду, спросила:       — У тебя есть что-нибудь потеплее? В горах будет холоднее.       — Есть, — Джимин кивнула. — В сумке. Куртка.       — Достань. Не хватало ещё, чтобы ты простыла.       — Ты за меня волнуешься?       — За Даля, — отрезала Минджон. — Кто поведёт фургон, если ты сляжешь?       — Ах да, Даль, — Джимин усмехнулась. — Конечно. Только ради Даля.       Она допила остатки кофе, смяла стаканчик и бросила в урну. Потом распахнула заднюю дверь фургона, порылась в сумке и извлекла оттуда старую, видавшую виды чёрную куртку с капюшоном. Минджон сразу её узнала. В этой куртке Джимин ходила ещё пять лет назад. Слева на рукаве до сих пор виднелось крошечное пятнышко от краски — они тогда красили стены в своей первой общей квартире, испачкались обе и потом смеялись, тёрли пятно мокрой тряпкой, но оно так и не оттёрлось до конца.       Джимин заметила, что Минджон смотрит на пятно.       — Помнишь? — спросила она.       — Помню, — ответила Минджон.       И это короткое «помню» вместило в себя больше, чем целый разговор.       Они забрались обратно в фургон. Даль снова устроился в ногах у пассажирского сиденья, но на этот раз лёг по-другому — развернулся в сторону Джимин и время от времени поднимал голову, чтобы ткнуться носом в её колено. Джимин, прежде чем завести двигатель, наклонилась и поцеловала его в макушку.       — Поехали, — сказала она. — До Пукхансана ещё часа два. Если хочешь, поспи.       — Не хочу, — ответила Минджон. — Я лучше посмотрю на дорогу.       — Как скажешь.       Двигатель заурчал, и фургон снова выехал на трассу. Небо уже заметно посветлело, и в этом утреннем свете горы, к которым они приближались, выглядели величественно и строго — тёмно-зелёные, покрытые густым лесом, с полосами тумана. Где-то там, среди этих гор, прятался Пукхансан — первый пункт из длинного списка, который Джимин составила за один день.       Минджон смотрела в окно и думала о том, что они чуть не поругались на заправке из-за ерунды. Вернее, не из-за ерунды. Из-за того, что до сих пор болело, не зажило и не забылось. Но они смогли остановиться и это было уже что-то.       — Джимин? — позвала она тихо.       — М?       — Спасибо, что не продолжила.       Джимин не спросила, что именно она имеет в виду и ничего не ответила, лишь сглотнула, не сводя взгляда с дороги.       Даль глубоко вздохнул во сне и прижался тёплым боком к ногам Минджон. Фургон ехал дальше, и впереди уже показались первые очертания гор. Первый пункт назначения ждал их. Первый из четырнадцати.

***

      Первая ночь в фургоне наступила быстрее, чем Минджон успела к этому подготовиться.       Они провели в Пукхансане почти весь день. Утренняя прогулка по восточному маршруту, к тому самому ручью, который Джимин пометила в блокноте, растянулась на несколько часов. Даль плёлся медленно, часто останавливался, но от ручья его было не оттащить — он стоял по колено в ледяной воде и смотрел, как солнечные блики играют на поверхности, и в эти минуты выглядел почти как прежде.       К вечеру, когда солнце скатилось за горные вершины и воздух стал прохладным, они вернулись к стоянке. Даль устал настолько, что его пришлось заносить в фургон на руках — Джимин подхватила его под грудь, Минджон под задние лапы, и вместе они, пыхтя и чертыхаясь вполголоса, подняли тяжёлого пса по нескольким ступенькам. Он даже не сопротивлялся, просто обмяк в их руках, как щенок.       Сейчас, несколько часов спустя, Даль спал на своей лежанке, которую Джимин предусмотрительно захватила из дома. Лежанка стояла на полу, между отсеком с водительскими сиденьями и жилым отсеком, и пёс лежал на ней, свернувшись в клубок, накрытый старым клетчатым пледом. Он дышал всё так же тяжело, но ровно, и во сне иногда перебирал лапами, словно бежал за кем-то по бесконечному солнечному полю.       А Минджон и Джимин стояли по разные стороны своеобразной кровати и смотрели на неё с одинаковым выражением мрачной обречённости.       Кроватью эта конструкция называлась исключительно из вежливости. На самом деле это было нечто среднее между раскладным диваном и туристической раскладушкой. Шириной оно было едва ли с полтора метра, а длиной — на средней комплекции взрослого человека. Если лечь ровно и не шевелиться — поместится один. Если лечь на боку и поджать ноги — может быть, полтора. Двоим здесь было невозможно тесно.       — Мы тут не поместимся, — сказала Минджон, скрестив руки на груди.       — Поместимся, — возразила Джимин. — Если не будем шибко раскладываться и раскидывать руки.       — Я не раскидываю. Это ты раскидываешь. Ты во сне занимаешь всю кровать, я помню.       Джимин вскинула бровь и выразительно взглянула на девушку.       — Ты помнишь, как я сплю? Правда? Даже после двух лет?       Минджон прикусила язык. Слишком поздно. Слова уже вылетели, и теперь они висели в воздухе. Да, она помнила. Она помнила, как Джимин спала — раскинув руки, занимая всё пространство, сбрасывая одеяло и зарываясь лицом в подушку. Помнила, как просыпалась посреди ночи оттого, что Джимин прижималась к ней со спины и дышала в затылок. Помнила тихий, уютный звук её дыхания, когда она наконец засыпала и утыкалась в шею. Помнила всё в деталях.       — Ладно, — сказала она, чтобы сменить тему. — Давай просто ляжем. Утро вечера мудренее.       — Вот именно, — Джимин, кажется, тоже была рада уйти от неловкого разговора. — Кто первый в душ?       — Иди ты. Я не хочу.       Джимин кивнула, схватила полотенце и скрылась в крошечном санузле. Зашумела вода, напор в фургоне оставлял желать лучшего. Минджон осталась одна в жилом отсеке. Она переоделась в пижамные шорты и свободную футболку, забралась под одеяло первой и прижалась спиной к холодной стенке фургона, стараясь занять как можно меньше места. От стенки тянуло холодом, и Минджон вздрогнула.       Через десять минут Джимин выбралась из душа — раскрасневшаяся, с мокрыми волосами, завёрнутая в полотенце, из-под которого выглядывала простая белая майка и пижамные штаны в мелкую клетку. Она быстро вытерла голову, бросила полотенце на спинку водительского сиденья и, не глядя на Минджон, скользнула под одеяло с другой стороны.       Кровать угрожающе скрипнула.       — Я же говорю, не поместимся, — пробормотала Минджон, стараясь не касаться тела Джимин.       — Нормально всё, — отрезала Джимин. — Просто не двигайся.       — Это ты не двигайся.       — Я и не двигаюсь.       — Ты только что двинула локтëм мне в бок, — буркнула Ким.       — Это был не локоть, это было колено, — хмыкнула в ответ Джимин.       — Ещё лучше!       Они замерли, пытаясь улечься. Минджон лежала на левом боку, лицом к стенке. Джимин — на правом, лицом к пространству их авто-дома. Между их спинами оставалось, может быть, сантиметров пять жалкого пространства, в которое спадало всё одеяло. Одеяло было одно на двоих. Джимин натянула его на себя, и Минджон тут же оказалась с голыми плечами.       — Ты всё одеяло перетянула.       — Я не перетягивала.       — Джимин, я лежу и мёрзну.       — Замёрзнешь — придвинешься, — буркнула Джимин, но одеяло всё-таки подвинула обратно.       Минджон поймала край, натянула его до подбородка и затихла. Наступила тишина. Слышно было только, как ветер свистит за окнами, как где-то далеко шумит трасса и как Даль во сне издаёт тихий храп. Луна взошла и теперь светила прямо в не зашторенное окошко, заливая салон серебристым холодным светом.       Минджон лежала и пыталась не думать о том, что спина Джимин находится в нескольких сантиметрах от её собственной. Пыталась не думать о том, как от неё пахнет — гелем для душа ещё чем-то, что не смывалось никаким гелем. Её собственным ароматом. Знакомым до мурашек и до болезненного спазма в горле. Она пыталась не думать, но навязчивые мысли лезли в голову не особо слушаясь.       Два года они не спали рядом. Два года она засыпала в холодной постели, одна, прижимаясь щекой к подушке, которая не пахла Джимин. Два года она не слышала этого дыхания. Два года, а тело предательски всё помнило.       Джимин, кажется, тоже не спала. Минджон слышала это по дыханию. Она слышала, как Джимин ворочается, как взбивает подушку, как поправляет одеяло, а потом — как наступает тишина, какая бывает только тогда, когда человек замирает нарочно, пытаясь выдать себя за спящего.       Минджон закрыла глаза и притворилась спящей тоже.       Она почти задремала, когда фургон качнуло порывом ветра, и Джимин, вздрогнув, подалась назад. Её спина коснулась спины Минджон — сначала едва-едва, сквозь ткань маек, а потом плотнее, когда она расслабилась и не отодвинулась обратно. Минджон замерла. Она не отстранилась и не отодвинулась. Она лежала и чувствовала тепло чужого тела, такое знакомое и такое нужное, что у неё защипало в глазах.       «Обними её за талию», — прошептал внутренний голос. — «Прижмись. Уткнись носом в шею. Она же твоя. Она всегда была твоей. Просто обними».       Она не обняла.       Она лежала неподвижно и считала про себя вдохи и выдохи Джимин. Один, два, три. На четвёртом Джимин снова пошевелилась — на этот раз иначе, осторожнее, словно тоже боролась с каким-то своим внутренним порывом. Минджон почувствовала, как чужая рука на долю секунды коснулась её бедра и тут же отдёрнулась, словно обожглась.       — Прости, — прошептала Джимин в темноту.       — Ничего. Здесь тесно.       — Да. Очень тесно.       — Раньше нам это не мешало.       Слова повисли в воздухе. Минджон сказала это, даже не подумав, просто выпустила наружу то, что вертелось в голове. И теперь замерла, ожидая реакции. Джимин долго молчала, а потом произнесла едва слышно:       — Раньше было по-другому.       — Да, — согласилась Минджон. — По-другому.       Она закрыла глаза и наконец позволила себе расслабиться. Спина Джимин всё ещё прижималась к её спине. И сквозь сон, в котором реальность начинала путаться со сновидениями, Минджон вдруг представила, как переворачивается на другой бок — не к стенке, а к ней. Как просовывает руку под её талию, как прижимается носом к её затылку, туда, где мокрые после душа волосы ещё пахнут шампунем. Как Джимин не отстраняется, нет — как она накрывает её ладонь своей, переплетает пальцы и тихо, так тихо, что почти не слышно, выдыхает: «Наконец-то».       Но это было во сне. Или же в почти во сне. На той самой границе, где желания всё ещё имеют право на существование без оглядки на реальность.       Где-то на полу завозился Даль — заскулил во сне, забил лапой, гоняясь за воображаемым кроликом. Минджон приоткрыла глаза и увидела, что лунный свет сместился и теперь падает прямо на собачью лежанку. Даль спал, и его морда была повёрнута к ним — словно он и во сне следил, чтобы его хозяйки были рядом, чтобы никто не ушёл, чтобы они оставались вместе, хотя бы пока он спит.       Минджон вздохнула и снова закрыла глаза. Завтра их ждал второй день. Второй пункт маршрута. Ещё одна ночь в фургоне. Ещё одна попытка не думать о том, о чём думать было одновременно мучительно и сладко.       Но сейчас, в этой тесноте, под одним одеялом, чувствуя спиной тепло Джимин, она впервые за долгое время не чувствовала себя одинокой. И этого было почти достаточно.