The way to love

      Утро началось с того, что Джимин снова перетянула на себя всё одеяло.       Минджон проснулась от холода. Она открыла глаза и обнаружила, что лежит, свернувшись калачиком, в одних пижамных шортах и тонкой футболке, а всё одеяло обёрнуто вокруг Джимин, как кокон. Сама Джимин спала безмятежным сном человека, которому тепло, уютно и совершенно плевать на чужое обморожение.       — Невероятно, — пробормотала Минджон, садясь и растирая замёрзшие плечи. — Просто невероятно.       Она резко потянула одеяло на себя, не церемонясь со спящей. Джимин дёрнулась, заморгала спросонья и уставилась на Минджон непонимающим взглядом.       — Ты чего? — сонно пробормотала она.       — Ты опять перетянула всё одеяло. Я продрогла до костей. У меня зубы стучат.       — Надо было придвинуться поближе, — буркнула Джимин, переворачиваясь на другой бок. — Я бы поделилась.       — Придвинуться? К тебе? С какой стати?       — С такой, что другого способа согреться тут нет, — Джимин зевнула, явно не придавая разговору большого значения. — Холодильник на колёсах, а не фургон. В следующий раз спи на полу с Далем, там теплее.       Минджон фыркнула и ничего не ответила. Она спустила ноги с кровати и поплелась в крошечный санузел умываться. Из зеркала на неё посмотрела помятая, взлохмаченная версия самой себя с тёмными кругами под глазами. Она плеснула в лицо ледяной водой, почистила зубы и попыталась пригладить волосы, но те не поддавались — влажный горный воздух сделал из её обычно послушных прядей какое-то пушистое недоразумение.       Когда она вернулась в жилой отсек, Джимин уже встала и возилась с маленькой газовой плиткой, пытаясь вскипятить воду в старой эмалированной турке. Даль сидел рядом и смотрел на неё с ожиданием — он знал, что утренняя суета обычно заканчивается завтраком, и ждал своей порции.       — Кофе будешь? — спросила Джимин, не оборачиваясь.       — Буду. Только если он не из автомата.       — Домашний, молотый. Я взяла с собой.       Минджон удивилась, но постаралась не подать виду. Джимин взяла с собой молотый кофе. В дорогу, где каждый грамм груза был на счету. Это было так в её духе — подготовиться заранее, продумать детали, позаботиться о мелочах, которые другие сочли бы неважными. Именно за это Минджон когда-то её и полюбила. И именно это потом стало сводить с ума — её вечная готовность всё решить за них обеих.       Через десять минут они уже сидели на откидных стульчиках снаружи фургона и пили обжигающе горячий, крепкий кофе из двух непохожих друг на друга кружек. Солнце уже поднялось над горами и теперь заливало стоянку мягким золотистым светом. Где-то вдалеке пели птицы, шумел ветер в кронах сосен, и воздух был таким чистым и холодным, что каждый вдох отдавался в груди лëгким покалыванием. Даль лежал тут же, на траве, и лениво щурился на солнце. Утром он поел, впервые за последние дни съел почти полную миску, и Минджон, глядя на него, позволила себе крошечную и робкую надежду. Может, ветеринар ошибся. Может, всё будет хорошо. Может, эти две недели — не конец, а начало.       — Куда сегодня? — спросила она, отпивая кофе.       Джимин допила свою кружку, вытерла губы тыльной стороной ладони и потянулась за блокнотом. Она перелистнула несколько страниц, нашла нужную и прочитала вслух:       — Сегодня едем в Хвэнсон. Там есть хороший кемпинг у реки, и открытые луга. Далю понравится. Он любит открытые пространства.       — Хвэнсон? — Минджон нахмурилась. — Это же крюк в сторону. Мы вчера проехали поворот на него, разве нет? Я видела указатель.       — Мы не проехали поворот. Мы едем по плану, — голос Джимин стал чуть жёстче. — Я составила маршрут. Ты читала. Там всё расписано.       — Я читала, — Минджон поставила кружку на землю. — И я помню, что ты хотела ехать прямо в Сораксан, через Пхёнчхан, а Хвэнсон — это совсем другая дорога.       — Я передумала.       — Когда? Вчера мы обсуждали Сораксан.       — Я передумала ночью. Пока ты спала. Вернее, пока ты мёрзла и жаловалась, я посмотрела карту и решила, что через Хвэнсон будет лучше. Там река. Даль любит реку. Какие ещё вопросы?       Минджон почувствовала, как внутри закипает раздражение. Она попыталась его сдержать, но слова уже рвались наружу, и она выпалила их быстрее, чем успела подумать:       — Ты могла бы хотя бы спросить меня, прежде чем перекраивать маршрут. Мы вообще-то вместе едем. Или это я зря тут сижу?       Джимин захлопнула блокнот и посмотрела на неё испытующим взглядом. Желваки на её скулах напряглись и задрожали под тонкой кожей.       — Я думала, тебе всё равно, куда ехать. Ты вчера даже не дослушала, когда я рассказывала про маршрут.       — Я дослушала.       — Нет, ты заснула. Я повернулась, а ты уже спишь. Так что не надо мне тут про «вместе едем». Если тебе есть что предложить — предлагай, если нет — дай мне вести машину и не мешай.       Минджон фыркнула. Она встала со стульчика и шагнула к Джимин, чувствуя, как кровь приливает к щекам.       — Не мешай? — переспросила она. — Ты серьёзно сейчас сказала «не мешай»? Я тебе не попутчица, Джимин. Я здесь потому, что это наша собака! Потому что ему осталось две недели, и я хочу провести их с ним. И если ты думаешь, что я буду просто сидеть и кивать, пока ты опять решаешь всё за нас обеих, не спрашивая меня — ты ошибаешься!       Последние слова она почти выкрикнула. Голос разнёсся по стоянке и затих, отрикошетив от гор обратно. Даль поднял голову с травы и тревожно посмотрел на них, переводя взгляд с одной хозяйки на другую. Джимин молчала. Она стояла, прижимая блокнот к груди, и смотрела на Минджон, а потом она тихо произнесла:       — Я решаю? Я решаю за нас обеих? А кто два года назад решил, что мы не справимся, и даже не попробовал? Кто решил, что наши отношения не стоят того, чтобы за них бороться?       Тишина, которая наступила после этих слов, была страшной. Такой тишины между ними не было ещё никогда — даже в тот день, когда Джимин собирала чемодан и уходила. Даже в тот день они кричали, плакали, обвиняли друг друга, но не было этого ледяного гробового молчания, которое сейчас повисло между ними над утренней стоянкой в горах.       Минджон стояла и не могла вымолвить ни слова. Она открыла рот, закрыла, снова открыла. В горле стоял комок, руки тряслись, глаза обожгло, но она не плакала — она просто смотрела на Джимин и чувствовала, как внутри рушится что-то, что она два года старательно выстраивала. Та самая стена и защита — убеждение в том, что виновата Джимин. Что ушла Джимин. Что бросила — Джимин. А теперь выяснялось, что у Джимин была совсем другая версия развития событий. Что она считала брошенной себя. Что она считала отказ Минджон ехать с ней в Лос-Анджелес не попыткой сохранить себя, а приговором их отношениям. «Даже не попробовала». «Решила, что мы не справимся».       — Ты… — голос у Минджон сорвался. — Ты думаешь, это я решила?       — А кто? — Джимин тоже повысила голос, и в нём зазвенела сдерживаемая два года боль. — Ты сказала «нет». Ты даже обсуждать не стала. Ты просто сказала «я не поеду» и всё. Точка. Конец. Ты решила за нас обеих, Минджон. Ты решила, что у нас всë закончилось.       — Я не решала! — теперь Минджон почти кричала. — Я сказала, что не могу бросить всё и уехать в другую страну! Я не могла просто взять и исчезнуть! У меня была работа, обязательства, моя собственная жизнь, которую я строила годами! Ты хотела, чтобы я всё это выбросила и поехала за тобой, как… Как багаж!       — Ты не была багажом! — Джимин шагнула к ней, и теперь они стояли лицом к лицу, разделённые какой-то парой метров и двумя годами невысказанных обид. — Ты была моим человеком! Моим единственным человеком! И я хотела, чтобы ты поехала со мной, потому что не представляла эту жизнь без тебя! Не потому что ты была вещью, а потому что ты — это ты! А ты решила, что я просто эгоистка, которая думает только о своей карьере!       — А разве это не так? — Минджон уже не контролировала слова. Они срывались с еë губ, злые, колючие и пропитанные горечью от обиды. — Ты получила предложение и тут же решила, что мы поедем! Ты не спросила, чего хочу я! Ты просто поставила перед фактом: «Я еду, поехали со мной». А когда я сказала «нет», ты обиделась и ушла! Ты ушла, Джимин! Не я! Ты собрала чемодан и ушла!       — Потому что ты меня не остановила! — крикнула Джимин, в её глазах уже стояли слёзы. — Ты стояла у окна и даже не повернулась! Ты позволила мне уйти! Ты даже не попыталась меня остановить, Минджон!       И тут Минджон сорвалась окончательно. Вся боль, всё одиночество, все бессонные ночи, всё напряжение последних дней, месяцев, лет — всё это поднялось в ней единой волной и выплеснулось наружу единственной фразой, которую она никогда не думала, что скажет вслух:       — Да ты вообще ни черта не изменилась! И в этом твоя вечная проблема!       Джимин замерла. Её лицо побледнело, потом вспыхнуло румянцем, а затем в нём проступила та самая стена, которую Джимин выстроила после расставания и за которой пряталась всё это время.       — Отлично, — сказала она ледяным и отчуждëнным голосом. — Просто отлично.       Она развернулась и пошла к фургону. Не оглянулась, даже не посмотрела на Минджон. Просто пошла вперëд, сунув руки в карманы толстовки и втянув голову в собственные плечи. А Минджон осталась стоять посреди стоянки, дрожа от холода и от выплеснувшегося адреналина, сжимая и разжимая кулаки. Она сама не верила в то, что только что произошло. Они впервые за два года заговорили о настоящем, о том, что случилось на самом деле, о том, кто виноват, и всё тут же разлетелось вдребезги.       Даль поднялся с травы. Он посмотрел на удаляющуюся спину Джимин, потом на Минджон, потом снова на Джимин. Его хвост опустился, уши прижались к голове. Он явно не понимал, что происходит, но чувствовал: снова. Снова они ссорятся. Снова расходятся. Снова его стая трещит по швам.       Он бросился за Джимин.       Минджон увидела, как он несется к фургону, конечно, не так быстро, как раньше, но не менее настойчиво, целеустремлённо, с высунутым языком и тревожно прижатыми ушами. Он догнал Джимин у самой дверцы и ткнулся носом ей в ладонь. Джимин, не глядя, погладила его по голове и скрылась внутри фургона, захлопнув дверцу. Даль остался снаружи и сел у колеса, растерянный, несчастный и совсем не понимающий, почему его люди опять не могут быть вместе. И за какие такие заслуги ему достались две такие вредные девочки?       Минджон смотрела на эту картину и чувствовала, как к горлу подступает ком. Она всплеснула руками и громко выпалила куда-то в воздух:       — Проклятье!       Никто не ответил. Горы молчали. Ветер трепал траву. Даль сидел у колеса фургона и ждал неизвестно чего. Минджон фыркнула, покачала головой и пошла следом.       Она не знала, что скажет Джимин, когда она заберётся внутрь. Не знала, будут ли они продолжать ссору или снова замкнутся в ледяном молчании. Она знала только одно: она не может оставить всё как есть. Она не может повторить ту сцену двухлетней давности, когда она стояла у окна и не поворачивалась. Когда позволила ей уйти.       На этот раз она хотя бы пойдёт следом.

***

      Оставшуюся часть пути они провели в гробовом молчании.       Это было не то молчание, что а первый день, когда они не знали как начать диалог и не знали имели ли они на это право. Теперь это было тяжёлое молчание, какое бывает после ссоры, когда все нужные слова уже сказаны, а все лишние — всё ещё жгут язык, но ни одна не решается заговорить первой. Джимин вела фургон, глядя прямо перед собой, еë скулы снова были напряжены. Минджон сидела, отвернувшись к окну, и считала километровые столбы, пролетающие мимо. Даль лежал в ногах, но теперь не спал, он бодрствовал и тревожно переводил взгляд с одной хозяйки на другую, словно пытался понять, миновала ли опасность или нужно снова быть настороже.       Часа через два с половиной, когда солнце уже перевалило за полуденную отметку и начало понемногу клониться, пейзаж за окном начал меняться. Горы отступали, становясь более пологими и мягкими, а на смену густым лесам приходили открытые пространства — широкие, залитые золотистым светом луга, перерезанные серебристыми нитями ручьёв. Дорога спустилась в долину, и вдалеке показалась река, сверкающая под солнцем так ярко, что приходилось щуриться.       — Приехали, — коротко бросила Джимин, сворачивая на грунтовую дорогу.       Это были её первые слова с момента их утренней ссоры.       Фургон затрясся на ухабах, подпрыгивая и дребезжа всем своим багажом. Минджон вцепилась в ручку над дверцей и стиснула зубы, чтобы не прикусить язык. Даль завозился в ногах, пытаясь удержать равновесие, и тихо заскулил, словно возмущался на манеру вождения Джимин. Джимин сбавила скорость и повела осторожнее.       Через несколько минут они выехали на небольшую стоянку у самой реки. Место было тихим и почти безлюдным — несколько расчищенных площадок для кемпинга, деревянный столик со скамейками, мангал, сложенный из почерневших от времени камней, и старая, но ухоженная табличка с правилами поведения. Вдоль берега росли ивы, их длинные ветви свисали почти до самой воды, и в их тени было прохладно и уютно. Река текла медленно, журча на перекатах и отражая небо так чётко, что казалось, будто смотришь в перевёрнутый мир.       Джимин заглушила двигатель и несколько секунд сидела неподвижно, всё ещё сжимая руль. Потом тяжело выдохнула и повернулась к Далю.       — Приехали, малыш. Вылезай. Смотри, река. Та самая, где ты в первый раз плавал, помнишь?       Голос у неё был уставший, но оттого не менее мягкий, и адресован он был только собаке. Даль, услышав знакомую интонацию, встрепенулся, забил хвостом по полу фургона и поднялся на лапы, не так резво как обычно, но всё же достаточно бодро для того, чтобы Минджон улыбнулась уголками губ.       Они выбрались наружу. Джимин открыла боковую дверь, и Даль спустился по ступенькам сам, хоть и осторожно. Оказавшись на земле, он сразу задрал морду и принялся втягивать носом воздух. Река, трава, влажная земля, далёкий дым от чьего-то костра — эта смесь запахов явно доставляла ему удовольствие.       — Пойдём к воде? — предложила Минджон негромко, обращаясь непонятно к кому — к Далю, к Джимин или к самой себе.       — Пойдём, — ответила Джимин, и это было обращено уже к ней.       Они медленно пошли по тропинке к берегу. Даль бежал впереди и то и дело оглядывался, проверяя, идут ли хозяйки следом. У самой воды он остановился и замер, глядя на течение. Потом шагнул в реку, сначала одной лапой, потом другой, потом зашёл по грудь и застыл, наслаждаясь прохладой. Его хвост плавал на поверхности воды, как золотистый флаг, а на морде застыло выражение абсолютного, ничем не замутнённого собачьего счастья.       — Смотри, он правда помнит, — сказала Минджон. — Он зашёл именно там, где мы тогда кидали ему палку.       — Он всё помнит, — отозвалась Джимин. — Он умнее нас с тобой.       Сказано это было без горечи, почти с теплотой, и Минджон не нашла что ответить. Она стояла на берегу, засунув руки в карманы толстовки, и смотрела, как их старый пёс стоял в реке и жмурился на солнце, и думала о том, что Джимин права. Даль действительно был умнее их. Он не копил обид, не помнил зла, не считал, кто прав, а кто виноват. Он просто любил. Просто ждал. Просто верил, что они когда-нибудь снова будут вместе.       Они погуляли ещё немного, прошлись вдоль берега, позволили Далю обнюхать каждую травинку и каждый камень, посидели на поваленном бревне, пока он отдыхал в тени ивы. Говорили мало, но это молчание уже не было враждебным, каким было утром.       Когда солнце начало клониться к горизонту, Джимин поднялась с бревна и потянулась, разминая затёкшую спину.       — Я, наверное, пойду в фургон, — сказала она. — Устала. Глаза слипаются.       — Иди, — кивнула Минджон. — А я пока ужин приготовлю. Есть хочется.       — Ты умеешь готовить на этой плите? — в голосе Джимин мелькнула тень сомнения, может, даже лëгкой насмешки.       — Разберусь. Не в первый раз.       Джимин пожала плечами, позвала Даля, тот, впрочем, уже и сам направился к фургону, и скрылась внутри. Минджон осталась на улице одна и принялась разбирать сумку с продуктами. Она нашла пачку риса, банку консервы, лук, морковь, какие-то специи, которые покидала впопыхах, ещё не зная, пригодятся или нет. Портативная плитка стояла тут же, на откидном столике возле фургона, внутрь идти и тревожить Джимини не хотелось, да и погода располагала к готовке на улице. Минджон зажгла конфорку, плеснула в кастрюлю воды и принялась за дело.       Готовка на открытом воздухе всегда её успокаивала. Мерное шипение масла на сковороде, запах поджаренного лука, пар, поднимающийся над кастрюлей — всё это возвращало её в те времена, когда они с Джимин выбирались на природу и готовили вместе, толкаясь плечами у костра, смеясь, отбирая друг у друга нож и приправы. Тогда это было обыденностью. Теперь вспоминалось как самая тёплая, самая уютная часть их прошлой жизни.       А внутри фургона тем временем происходило нечто совсем другое. Джимин забралась на кровать, едва успев скинуть кроссовки, и рухнула на спину, раскинув руки. Она смертельно устала. Три с лишним часа за рулём по горному серпантину, утренняя ссора, две почти бессонные ночи — всё это навалилось разом и придавило её к матрасу, как бетонная плита. Она закрыла глаза и попыталась расслабиться, но мысли всё ещё крутились в голове, проигрывая одну и ту же пластинку: «Я решаю? Кто два года назад решил…?». Даль запрыгнул на кровать раньше, чем она успела его позвать. Запрыгнул — громко сказано. Он скорее взгромоздился: поставил передние лапы на край матраса, подтянулся, а потом, когда Джимин подхватила его под задние лапы, окончательно взобрался и плюхнулся на одеяло, занимая едва ли не половину кровати. От него пахло мокрой собакой, но Джимин было всё равно. Она повернулась на бок, лицом к нему, и запустила пальцы в его густую шерсть на груди.       — Устал, старик? — прошептала она. — Я тоже.       Даль пододвинулся ближе и положил голову ей на плечо. Его дыхание было тёплым и влажным, его глаза смотрели прямо на неё с выражением глубочайшего и абсолютного доверия, и Джимин вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она погладила его по голове, провела пальцами по длинным мягким ушам, почесала за ухом — именно там, где он любил больше всего. Даль прикрыл глаза и издал глубокий вздох удовольствия.       — Хороший мой. Самый лучший. Самый-самый, — шептала Джимин.       Она нежилась с ним так, как не позволяла себе ни с кем другим. С Далем можно было не притворяться, не держать лицо, не строить из себя сильную. С ним можно было быть любой — уставшей, разбитой, заплаканной, и он всё равно принимал это с той же безоговорочной преданностью, с какой принимал всё, что давали ему его хозяйки. Он не осуждал, не спорил, не задавал неудобных вопросов. Он просто всегда был рядом, всегда подставлял своë крепкое пушистое плечо.       Джимин уткнулась лицом в его шерсть и замерла так. От него пахло собакой, рекой, солнцем и ещё чем-то неуловимым — домом, наверное. Тем самым домом, которого у неё не было уже два года. Она закрыла глаза и позволила себе просто лежать, просто дышать, просто чувствовать его тепло и пропускать влажную шерсть меж своих тонких пальцев.       Снаружи доносились звуки готовки: шипение сковороды, звон посуды, негромкое пение Минджон — та, кажется, и не замечала, что поëт себе под нос. Старая песня, которую они слушали в год своего знакомства. Джимин узнала её сразу, хоть и не слышала много лет, и от этого что-то внутри сразу же сжалось. Стало тепло.       Даль завозился, перевернулся на спину и подставил ей свой тёплый, всё ещё чуть влажный после реки живот. Жест был прозрачнее некуда: «Гладь. Я жду». Джимин фыркнула, но послушно принялась чесать ему пузо, и он замер от блаженства, вытянув лапы и свесив язык.       — Вот так, да? — усмехнулась она. — Всю жизнь ты так: сначала река, потом пузо, потом ужин. Твои приоритеты не меняются, Даль-и.       Она погладила его снова, наслаждаясь каждым прикосновением. Она не знала, сколько ещё таких моментов у них будет. Никто не знал. Но сейчас, в этом залитом закатным светом фургоне, с Далем, который тёплой тушей прижимался к её боку, она чувствовала себя почти счастливой.       В дверном проёме показалась Минджон. Она стояла, придерживая рукой край занавески, и молча смотрела на эту картину: Джимин, развалившаяся поперёк кровати, и Даль, раскинувшийся рядом в позе, которую иначе как «пузом кверху» не назовешь. Обе головы повернулись к ней одновременно и Минджон вдруг прыснула со смеху.       — Вы похожи, — сказала она. — Честное слово, вы сейчас похожи как никогда.       — Чем это? — подозрительно спросила Джимин.       — Вы двое лежите пузом вверх и ничего не делаете, пока я готовлю ужин.       — Мы устали, — заявила Джимин и в подтверждение своих слов демонстративно обняла Даля за шею. — Мы гуляли. Мы ходили к реке. Мы имеем право.       — К реке ходили мы все. А плавал в этой реке только Даль. Ты просто стояла на берегу.       — Я морально поддерживала.       — Моральная поддержка не считается за физическую нагрузку.       — Ещё как считается, — Джимин чуть приподнялась на локте. — Моральная поддержка — это самое сложное.       Минджон покачала головой, но улыбка всё ещё держалась на её губах. Она отметила про себя, что они снова говорят. Не о важном, не о болезненном — о ерунде, о пустяках, о том, кто устал больше, но говорят. И в этом поддразнивании, в этой ироничной перепалке было что-то до боли родное и знакомое. Что-то из той жизни, где они ещё не были «бывшими».       — Ужин через десять минут, — сообщила она и скрылась обратно.       — Мы придём, — крикнула ей вслед Джимин и снова упала на подушку.       Она посмотрела на Даля. Даль посмотрел на неё. Его хвост стукнул по одеялу раз, другой. За стеной фургона шипела сковорода, пахло поджаренным луком и рисом, и закатное солнце заливало всё вокруг оранжевым светом. Где-то вдалеке шумела река, и ветер доносил до носа запах воды и мокрой травы.       — Десять минут, — прошептала Джимин Далю. — Потом пойдём ужинать.       Даль лизнул её в нос и она не стала возражать. Просто закрыла глаза, уткнулась лицом в его тёплую шерсть и позволила себе десять минут покоя. Просто десять минут, а потом ужин, и вечер, и очередная ночь в фургоне, и завтрашний день, который неизвестно что принесёт. Но сейчас, в эти конкретные десять минут, всё было хорошо.