История одной знахарки

Франция, июль 1475 года.

      До сего дня я особо никогда и не думала в мои девятнадцать лет о том, на что я трачу или на что я тратила мою жизнь. Говоря откровенно, будучи простой крестьянкой в небольшой деревне Эбланви в Лотарингии, у меня особо и времени-то раздумывать на такие темы не было. О родителях своих я ничего не знала. Наш деревенский священник, отец Андре, обнаружил меня ещё совсем маленькую в яслях для подкидышей. Причём я была в ту пору ещё слишком маленькой, чтобы помнить о своих родителях хоть что-то. Как навскидку решил отец Андре, мне тогда было от силы два месяца от роду. Возможно, что родители у меня всё же есть, только я понятия не имею – где они сейчас и как их зовут. Да и знать это особо не хочется. Какое-то время обо мне заботилась служанка отца Андре – пожилая и одинокая женщина из бывших бродячих нищенок по имени Берта Леру. Говоря со всей честностью, ослабшая здоровьем за годы нищеты и бродяжничества с голодом Берта не могла уже выполнять весь объём работы служанки. Как-никак, человеку уже сильно за семьдесят… Отец Андре оставил Берту жить при себе из милосердия и поручал ей лёгкую, не особо и хлопотную работу. Так, по мелочи. Но главной работой доброй Берты стали заботы и уход обо мне, с самых моих первых дней жизни у отца Андре. Пожилой кюре, примерно ровесник Берты, справедливо считал, что мне как девочке нужно ещё и женское воспитание, женская рука. Желательно, чтобы меня воспитывала ещё и благочестивая, добрая женщина. Когда-то и у Берты была семья в старую пору. У неё был любимый супруг, были дети и даже невестки, были внуки. Но всё, что было светом и Раем в жизни Берты, забрала пришедшая в её края чума. Выжила одна Берта, но после постигшей её трагедии она больше не чувствовала себя живой. Дом старушки сожгли, как обиталище зачумлённых. В те годы, когда Берте только близилось шестьдесят шесть, горе и боль утраты настолько отравили ей сердце, душу и разум, настолько измучился её рассудок, что она ушла из родных мест и скиталась, выполняя посильную подённую работу на крестьянских хозяйствах или же помогая в домашних бытовых делах. Так Берта и попала в Эбланви, где ей и дал приют отец Андре. Так Берта и стала моей воспитательницей. Добрее, милосерднее и сострадательнее пожилой женщины не сыскать, я питала к Берте такую же нежную привязанность, как и к отцу Андре. Кровных отца и мать я никогда не знала. Место отца отдано в моём сердце навсегда старому священнику, который некогда нашёл в яслях для подкидышей маленькую меня и растил как своё дитя. Берту я всегда любила то ли как маму, то ли как бабушку… По возрасту я вполне годилась Берте во внучки, если ещё не в правнучки. На меня перенесла Берта всю свою материнскую любовь, как и любовь бабушки, которую она уже не сможет дарить своим детям и внукам. Занимаясь же мною, укачивая с нежностью на руках и напевая мне колыбельные, выходя со мной в маленький церковный сад, чтобы я подышала свежим воздухом, Берта счастливо забывалась и уже меньше терзала себя думами о том, что Чёрная Смерть отобрала у неё всю её семью. Но не продлилось долго моё с Бертой взаимное счастье быть нужными друг другу. В мои три с половиной года Берта покинула эту земную юдоль, явившую Берте свою милосердную сторону лишь к самому закату жизни пожилой и доброй женщины. В три с половиной года ко мне ещё не пришло чёткое понимание, что такое смерть, и что она никогда не отдаёт всех забранных ею. В раннем детстве мне казалось, что моя милая Берта просто крепко уснула, что она утомилась, вот выспится – и мы снова будем вместе гулять в небольшом церковном саду, Берта будем мне рассказывать придуманные ею сказки и учить меня народным песням. Я буду сидеть у неё на коленях, как всегда, буду обнимать её старческую шею, склонять черноволосую головку к её худому плечу. Но оттуда, куда мёртвые уходят, они никогда не возвращаются. Отец Андре нашёл для меня объяснение, что Берта при жизни перенесла очень много страданий, которые глубоко ранили её сердце и душу, и эта жизнь была для неё очень тяжела, пусть я и отец Андре очень её любили. Да и здоровье Берты было уже очень слабым. Вот, со слов отца Андре, Святая Дева проявила сострадание и милосердие к Берте, забрав её к себе в Рай, на небо. Отец Андре тогда сумел достаточно щадящее и мягко донести до меня, почему Берты с нами больше не будет после того, как её похоронили. Тогда, в три с половиной года, я удовольствовалась утешением отца Андре, что я и Берта непременно встретимся снова в Раю, когда я умру от глубокой старости. При условии, что в Рай попадают только те люди, которые шли путями добродетели, или же отрекались от былых грехов и шли дорогой искупления. Мне уже тогда казался самым правильным и прекрасным первый вариант, и я старалась во всём быть послушной отцу Андре, росла довольно благочестивой девочкой и правда прилагала усилия души к тому, чтобы не оступаться и не совершать ничего дурного. Потому что уже в детстве я очень хотела после моей смерти от глубокой старости попасть в Рай и встретить там Берту. Всевышнему не за что наказывать мою добрую няню и воспитательницу. Всю жизнь свою Берта была благочестивой и добропорядочной католичкой, всегда хранила в сердце свет любви и доброты к ближним – особенно к своей семье и после уже ко мне. За всю жизнь Берта никому не сделала зла. Ни зависти, ни подлости, ни лжи. Одно добро. Это и породнило её с отцом Андре. С той лишь разницей, что добродетельный католик и священник избрал своим сюзереном Господа, а своих прихожан и меня с Бертой избрал себе семьёй. Счастливые семь лет я прожила при церкви, где мне выделили маленькую келью. Отец Андре выбрал для меня имя Жанна, записанное в метрику и в свидетельство о крещении, присовокупив к имени и фамилию Ферье. Как горячо считал почтенный и набожный отец Андре, одна отважная и светлая, чистая девушка сделала добрую славу этому имени и всему женскому полу. То, что отец Андре дал мне имя в честь Жанны д’Арк, героини нашей родной Франции, очень грело мне сердце. Отец Андре всегда с почтением отзывался об этой девушке, погибшей очень юной в пламени костра, потому что бургундцы захватили её в плен и продали англичанам, а король Франции Карл VII палец о палец не ударил ради её спасения, хотя обязан ей своей короной. И только 7 июля 1456 года несчастная мать Жанны, Изабель д'Арк (в девичестве Роме), добилась официального признания невиновности её дочери. Сам Римский Папа, Каликст III, назвал процесс против Жанны клеветническим и очистил имя Девы от всяких лживых обвинений. Да, всё же хорошо, что в нашем короле Карле VII проснулась совесть, и он хотя бы спустя столько лет после казни Жанны защитил её доброе имя. Только бедной девушке от этого не холодно и не жарко. Сейчас вот на французском троне царствует король Людовик XI, прозванный Всемирным пауком. Сын предыдущего короля. Из всей этой истории я сделала выводы, что чем дальше ты держишься от представителей власти, особенно королевской, тем дольше проживёшь. Если, конечно, не помрёшь от болезней, если в твои родные края не придут голод и чума, если не случится падёж скота, если ты женщина — не выжившая после родов… Но твои шансы дожить до старости заметно возрастают, если ты не пытаешься повторить подвиги Девы Жанны. Я и не лезла на рожон. Жила себе спокойно при церкви, помогала в меру сил по хозяйству отцу Андре. Училась грамоте, счёту и письму, училась вести домашнее хозяйство. Отец Андре хоть и строго воспитывал меня в почитании Бога и Мадонны, был нередко требователен, однако же, он не был ко мне жесток и оставался справедливым. Но, живя под опекой святого отца Андре, я никогда не бывала битой и обруганной. Я всегда старалась не доставлять трудностей отцу Андре и вести себя так, чтобы он был мною доволен. Я всегда ходила пусть в скромных одеждах и обуви по сезону, но они не были ветхими и не были рваными. Всегда я была сытой каждый день. Меня не обижали. Отец Андре растил меня в любви и почитании нашей христианской веры, учил меня принципам любви к ближним — как заповедал нам Иисус. Но главное, что отец Андре учил меня этим принципам своим примером: никогда не занимался стяжательством, безвозмездно кормил голодных, помогал сиротам и вдовам. Взять хотя бы за пример меня. Отец Андре скорее себе был готов отказать во многом, зато он всегда заботился о благе души моей и бренной телесной оболочке. Без излишеств, но я никогда не ходила голодной оборванкой. Моя жизнь вполне устраивала меня до семилетнего возраста. Никогда не знавшая кровных отца и матери, я назначила себе идеалом родителя отца Андре. В моём сердце он крепко-накрепко как раз и занял особое место родного отца. Пусть я и годилась ему скорее во внучки по возрасту. И тем большим стало для меня в мои семь лет жестокое потрясение, когда однажды утром, в Рождественский Сочельник, я пришла в ризницу к отцу Андре и принесла ему суп с чечевицей, но обнаружила моего бедного приёмного родителя лежащим на полу бездыханным и без малейшего признака жизни… В тот день я не могла унять рыданий до позднего вечера. Я думала, что выплакала за один день все слёзы, но не могла сомкнуть глаза всю ночь, лёжа на кровати и бесцельно глядя в потолок кельи, словно всматриваясь в пустоту. В раннее утро Рождества я уже была совершенно подурневшая от слёз, от бурных рыданий. Как проходили дни подготовки отца Андре к погребению, как его облачали в самые лучшие священнические одежды и клали в гроб, как его отпевали – служа заупокойную мессу по этому светлому и благочестивому человеку, как опускали гроб в вырытую могильную яму и засыпали землёй, я помню очень смутно… Помню, что я положила в гроб отцу Андре сшитого мною две недели назад и набитого опилками тряпичного котёнка. Помню, что после заколачивания гроба дорогого и любимого мною человека, когда гроб с телом отца Андре опустили уже в вырытую могилу, мне дали всё же бросить первые комья земли. После смерти отца Андре желающих взять меня к себе среди наших деревенских не нашлось… Кому охота тащить на своём хребту лишний рот и кормить за свой счёт? Тут самим бы хватило прокормиться и ещё прокормить бы своих детей, коих в крестьянских семьях обычно рождается очень много, а тут ещё кормить чужую девчонку. Да и внешность моя особо не располагала к тому, чтобы кого-то тронула моя миловидность. Худая от природы девчонка, с большими серыми глазами – причём левый глаз у меня немного косит в левую сторону, копна жёстких и непослушных чёрных волос ниже плеч, чуть длинный и острый нос, большой рот с пухлыми губами и бледное лицо в форме перевёрнутого треугольника. В общем, красавицей меня назвать было нельзя, скорее я вызывала ассоциации с тощей вороницей. Но нашлась всё-таки добрая душа, согласившаяся забрать меня под свой кров. Наша местная знахарка-лекарка, повитуха и травница, умеющая также лечить домашний скот и ходить за ним – Пакретта Морье. И все премудрости, что знала, Пакретта передала мне. Научила всему, что знала сама, и что поможет мне выжить, прокормить себя, всегда иметь на столе хлеб и молоко… Живя у Пакретты, я не тяготилась тем, что обстановка в её хижине намного скромнее, нежели в церкви. Я уже рада тому, что есть крыша над головой, тепло огня в очаге, ем каждый день и сплю в чистой постели. Пакретта очень ко мне добра и не тиранит. Не оскорбляет и не унижает, не бьёт. В принципе, точно так же не чинил мне обид и мой приёмный родитель — отец Андре. С той лишь маленькой разницей, что Пакретта не была ко мне такой строгой. Но я слушалась её не меньше, чем отца Андре. Пусть тело моего любящего опекуна и некровного отца предано земле, сердце и память мои будут хранить его. Ещё при жизни его отец Андре всегда меня наставлял: — Жанна, дитя моё, никогда нельзя тебе забывать о том, что даже если тебе в жизни выпадет много трудностей, но ты останешься верной Господу и Мадонне, сохранишь в себе доброту к ближним, Он и Матерь Божья никогда не оставят тебя, и ты всегда найдёшь верных подруг и друзей... Попав к Пакретте в ученицы и помощницы по хозяйству, я понимала, как же прав отец Андре. После того, как мой любимый и любящий меня покровитель отправился на Небеса, я ощутила себя круглой сиротой. Ни отца, ни матери. Отец Андре растил меня как свою дочь. И вот теперь его нет рядом со мной. Много бы лет жизни своей отдала, чтобы только вернуть отца Андре. Но, как видимо, у Бога на меня были свои планы. К примеру, тот день, когда меня забрала к себе Пакретта и не бросила на произвол судьбы. Пакретта умела создать уют в своём скромном жилище. Знала множество рецептов травяных отваров для лечения самых разных болезней, умела принять роды – при этом спасти мать и дитя. Знала, как лечить домашний скот и птиц, превосходно разбиралась в растениях и их свойствах. Научила меня различать травы, грибы и ягоды, деревья, какие ингредиенты нельзя друг с другом сочетать – если я не хочу угробить пациента. Двенадцать лет прожила я в мире и согласии с Пакреттой, привязалась к ней как к старшей сестре или к матери, полюбила её. И пусть даже на тот момент, когда Пакретта взяла меня к себе на воспитание – ей самой было всего двадцать лет. Что всё же меня утешало, когда Пакретте было тридцать два года, через нашу деревню проезжал один купец со своими людьми, да занемог простудой в дороге. Пакретта и я вместе его вырвали практически с того света, всё время, что Марсель Прувер (так его звали) был пациентом и гостем в нашей хижине. Пакретта даже уступила ему свою кровать, чтобы Марсель спал и лечился в комфорте. И чтобы не сгонять на тюфяк, набитый соломой с ароматными травами, меня. Только я сама из солидарности с Пакреттой предпочла разделить тюфяк вместе с ней. Занимать мою скромную постель она категорически отказалась. К радости моей с Пакреттой и к счастью Марселя, он исцелился, выздоровел. Теперь мог продолжать свою деловую поездку. Только уехал он из Эбланви женатым на Пакретте. Она и мне предложила ехать с ней, чтобы я тоже жила с ней и её мужем, в богатстве и благополучии, к тому же у Марселя есть прекрасный и просторный дом в Руане. Супруг моей наставницы не имел ничего против того, чтобы Пакретта забрала меня жить к ним. Марсель даже выразил желание обеспечить мне хорошее приданое, найти мне супруга лучших душевных качеств — чтобы любил, всегда был верен, заботился, отличался трудолюбием и уважал меня. Но я захотела не уезжать из Эбланви так скоро. Не хотела бросать дом, где счастливо прожила с Пакреттой целых двенадцать лет. Да и на кого я оставлю жителей деревни? Можно сказать и так, что на всю деревню из толковых и не криворуких лекарок-знахарок, повитух, травниц и скотниц только я да Пакретта… Да и то Пакретта вышла замуж, и теперь будет жить с возлюбленным мужем в Руане. И на кого оставить всех этих котиков-обормотиков? Потому я и осталась, надеясь найти и подготовить себе хорошую замену. У жителей и жительниц Эбланви не одно, так другое, обязательно кто-то в очередной раз заболеет, у кого-то опять прихворает корова или овца, опять кому-то настанет пора рожать. У меня и Пакретты хотя бы никто ещё не умирал и не остался калекой. Но есть один нюанс… Калекой рискую в очень скором времени стать я сама! Если ещё не на костре полыхать или в петле не болтаться! Лучше бы я послушалась Пакретту и уехала с ней, с её мужем Марселем в Руан. Не пришлось бы томиться в парижской тюрьме и ожидать, когда палачи будут под пытками вырывать из меня признательные показания в том, что я не делала никогда. И не пришлось бы сейчас Пакретте с Марселем обивать пороги и умолять о милости ко мне сильных мира сего, искать мне адвокатов, подкупать нужных людей… Хоть с Пакреттой и Марселем видеться позволяют, которые оплачивают моё относительно нормальное содержание в тюрьме, и на том спасибо! Моя воспитательница и наставница, растившая меня, и её муж не забывали обо мне ни на день... Всё же тяжкие испытания легче переносить, когда у тебя есть опора в лице верных и любящих людей, которые готовы биться за твою свободу и жизнь. Марсель не только питал благодарность к собственной прекрасной супруге и ко мне за его излечение. Но и меня включил в круг его семьи. Хвала Всевышнему, хотя бы Пакретта замужем за очень достойным мужчиной. Всё же, как жизнь показала, за порядочного и хорошего человека любимую наставницу замуж отдала. Пакретта только такого как Марсель и заслуживает. Как и Марсель заслуживает такую как моя названая сестра Пакретта. Подобное тянется к подобному. Двое искренних, добрых, честных и любящих людей соединили свои жизни узами законного брака. Раньше я думала, что очень состоятельные и респектабельные мужчины женятся на простых, скромных и даже небогатых девушках только в сказках, что так любила мне рассказывать в моём детстве моя любимая няня Берта. Но Пакретта умудрилась не только стать женой очень благородного и доброго, успешного и чуткого человека – Марселя Прувера, но и в свои тридцать два года заполучив себе столь потрясающего избранника. Да и к тому же, как он красив! Всего на три года старше Пакретты… С грустью и прискорбием я думала о том, что все семь лет, что я прожила у отца Андре до его смерти, верный служитель Господа привил мне с младых ногтей, как важно сохранить в себе свет доброты с любовью к ближним и нести этот свет другим. До всех постигших меня в девятнадцать лет суровых потрясений, до возведённых на меня лживых обвинений в колдовстве и в насылании на соседскую корову неизвестной смертельной болезни... Хотя там дело было вовсе и не в колдовстве, а в том, что хозяин рыжей коровы Белль сам не доглядел, какую скошенную траву ей скормил. Потому что у меня оказалось достаточно мозгов, чтобы проверить, от чего умерла бедняжка Белль. Сосед мой Кретьен Ланьи обвинил меня в том, что это я прокляла на смерть Белль. Кретьен и обвинил меня перед новым кюре Кристофом в том, что я ведьма и давно измыслила навредить персоне Кретьена. Добавляло масла в огонь злобы Кретьена на меня и то, что я отвергла всяческие притязания в мою сторону немолодого повесы, которого даже наличие законной жены Агнессы Ланьи и семерых детей не остановило от домогательств ко мне. Я всех его детей помню поимённо, потому что сама же их и лечила, вытаскивала ребятишек Ланьи с того света… Хорошо меня отблагодарил их папаша, ничего не скажешь! Немало огорчений мне добавляла тупость многих людей, которые не помнят сделанного им добра и обладают короткой памятью. Сколько раз я лечила жителей Эбланви? Сколько раз я спасала от падежа их скот и домашнюю птицу? Сколько раз я прощала им долги и соглашалась принять в оплату за мои труды лекарки-знахарки яйца от домашних куриц, от домашних уток или гусей? Много раз. Деньги с односельчан я не брала, да и откуда у крестьян деньги, чтобы мне их заплатить. К беднякам я всегда была более чем снисходительна. Но это не спасло меня от пересудов моих же односельчан, распускающих сплетни, что к моему косящему влево левому глазу прилагаются шипы с рогами, а закрома полны горьких и опасных зелий. Не обходилось и без слушков, что я танцую в Вальпургиеву ночь под кровавой луной совершенно нагая и сманиваю за собой чужих мужей. Ну, во-первых, никого я не сманиваю. Нельзя сманить и утащить на аркане чужих мужей, если они сами этого не хотят. А во-вторых, я в чём виновата, что чужие мужья нередко таскаются за мной к речке, стоит мне захотеть искупаться в её ласковых водах?.. И опять женщину винят в похоти мужчин! Раз я даже с моим косоглазием стала для них искушением, пусть отвернут от меня свои лица, ну или же пусть носят шоры на глазах – какие надевают лошадям. Раз эти мужчины такие добродетельные католики во всём мире, пусть вспомнят слова из Писания, где Иисус советовал не женщинам в сто одёжек одеваться, а мужчинам следить за собой лучше и хоть глаз искусившийся себе выколоть, хоть руку искушаемую себе отсечь, нежели войти нечистым и запятнанным грехом в Царствие Небесное. И как же легко эти мужчины забыли столь прекрасный принцип, что нечего в своих грязных мыслях обвинять женщин, которые всего лишь живут свою обыкновенную жизнь и пытаются выжить! А говорят ещё, что от домогательств и сплетен мужчин страдают только очень красивые женщины! Не сказать, что я первая записная на всю деревню Эбланви красавица, хоть фрески пиши. Но и не страшная, как смертный грех. Разве что косая на левый глаз, что считают отметиной дьявола. И то даже такие женщины вроде меня удостаиваются весьма сомнительной чести стать объектом внимания мужчин, не умеющих контролировать те части тела, которые скрывают их брэ. Всё равно находились любители окрестить меня ведьмой, записать меня в слуги и дочери дьявола лишь из-за моего косоглазия на левый глаз… Можно подумать, что у меня был выбор – рождаться мне с косоглазием на левом глазу или же нет! Отец Андре при жизни за меня всегда заступался, говоря, что зачем-то я Господу оказалась нужна именно такая – косая на левый глаз. И что у Бога ничего просто так не бывает, и что вообще грешно нападать на сироту, как бы она ни выглядела, и за то, что она не выбирала, на что не могла повлиять. И дёрнул же чёрт меня сказать не-дражайшему соседу Кретьену в запале, в нашей церкви, когда наши дрязги разбирал отец Кристоф: — Никакая я не ведьма и корову твою не проклинала! Ты сам не следил внимательно, чтобы среди скошенной травы не было ядовитых трав! И будь я правда ведьмой, наславшей проклятие, ты бы сдох! Плохой советчик – гнев. Не зря у нас один рот и два уха, чтобы больше молчать и больше слушать. Сеющий ветер пожинает бурю. Вот так и оказалась я под обвинениями в колдовстве, в насылании порчи на корову Кретьена, Белль. Пусть и не жаловал меня отец Кристоф, занявший должность деревенского кюре после смерти отца Андре, даже если и считал меня отец Кристоф редкой бесовкой лишь из-за моего левостороннего косоглазия – полагая это отметиной дьявола… Но наши местные жители не растерзали меня на множество Андреевских крестов только благодаря этому не любящему меня человеку. Только из-за того, что я на тот момент находилась в самом здании церкви и рядом был отец Кристоф, те люди, которым я не делала никакого зла и приносила им очень много пользы, чьи жизни спасала, не разорвали меня на части. Беснующаяся и опьянённая злобой с жаждой мести толпа, с белой пеной у рта требующая моей казни… И при них остро наточенные косы, вилы, грабли и мотыги. А я слаба и безоружна перед ними, неспособная совладать с их свирепостью и усмирить. Ну, какая из меня ведьма? За девятнадцать лет жизни так и не исправила своё косоглазие на левый глаз, колдовать не умею. Любую неприкаянную сироту с внешними недостатками так можно в ведьмы записать, как это случилось со мной. Будь я правда ведьмой, и если бы я в самом деле умела колдовать, то и не оказалась бы никогда аж в парижской тюрьме, где меня удерживают под арестом. Спасибо уже и на том, что в парижской тюрьме комендант со стражниками позволили мне дать знать Пакретте и Марселю о том, в какой жуткий переплёт я угодила из-за чужой клеветы и моего скорого на гнев языка. В скором времени Марсель и Пакретта прибыли из Руана в Париж. Но, что самое ужасное, песенка моя с большой вероятностью будет спета… И у меня не было уверенности, что помогут все те усилия, что Пакретта и Марсель бросили на моё спасение от тюрьмы и казни. Будет довольно обидно и горько, если все усилия моих дорогих людей окажутся напрасными. Все те деньги, что Марсель и Пакретта затратили на подкупы моих судей с присяжными, все попытки найти мне хорошего адвоката, все мольбы к вельможным и привилегированным представителям знати – кому Марсель часто предоставлял займы. Марсель и Пакретта даже бросились в ноги королю Людовику XI, умоляли его о милосердии ко мне. В народе ходит молва, что молить о милосердии нашего короля Франции – как носить воду в решете. Да и такие разговоры ходят, что у Людовика XI снега не допросишься зимой и в страшную вьюгу, в страшную метель… Как Марсель и Пакретта доверительно обмолвились по секрету со мной, супруг моей названой сестры и наставницы уже заказал у лучших в Париже ювелиров золотую статую беременной Мадонны – для личной молельни Его Величества. В человеческий рост статуя беременной Мадонны, из чистого золота, примерно мне по плечо. И как же хорошо для благосостояния Пакретты и Марселя, что я сама-то и роста невысокого. Конечно, подобный заказ ради услаждения души и подчёркивания высокого статуса правящего монарха – это весьма щедрый подарок, поистине королевский. Но надежда на то, что сие умилостивит ко мне короля Людовика XI, у меня едва догорала в сердце, как свеча поутру холодной зимой…