Я просто Человек-паук

Прошло почти семь дней с пребывания Питера Паркера в Башне. Семь дней боли, покоя, физиотерапии и… тишины. Трещины срастались — регенерация трудилась как часы, и Брюс каждое утро проводил сканирование, кивал и говорил: «Ещё немного, и снимешь повязку». Плечо уже почти не болело, только ныло при резких движениях. Питер мог свободно ходить по Башне, сидеть в гостиной, даже делать лёгкую разминку под присмотром. Но самое главное — он нашёл способ не сходить с ума от скуки. Он помогал. Всем. Плечо почти не болело, повязку обещали снять через пару дней, а Брюс разрешил гулять по Башне без ограничений — но только без физических нагрузок. Ни паутины, ни кувырков, ни даже быстрой ходьбы. Сиди и скучай. Питер сидел в гостиной, листал телефон, вздыхал и смотрел в потолок. — Что случилось? — заметила Наташа, проходя мимо. — Мне скучно, — признался Питер. — Я не могу никуда пойти, ничего сделать. Левая рука работает, но Брюс говорит, что нельзя нагружать правую. Даже подтянуться нельзя. — Тренируй мозг, — предложила Наташа. — Хочешь курс «Шпионские игры для начинающих»? Питер поднял бровь. — В щадящем режиме, — уточнила она. — Сиди на стуле, не поворачивай голову. Будешь угадывать, кто заходит в комнату, по звукам и запахам. Будем развивать твою наблюдательность. — У меня чутьё, я и так… — начал было Питер, но Наташа перебила: — Чутьё — это не навык, а инструмент. Я же предлагаю научиться слушать без чутья. Соглашайся. Питер вздохнул, но кивнул. Наташа поставила стул в центр гостиной, спиной к двери, и приказала закрыть глаза. — Расслабься, — сказала она. — Слушай, вдыхай и запоминай. Первым прошёл Тор. Он даже не пытался скрываться — его шаги гремели, как стадо бизонов. Питер усмехнулся, не открывая глаз: — Тор. Никто больше не топает так, будто хочет пробить пол. — Верно, — Наташа кивнула. Тор радостно прогудел: «Маленький паук узнаёт друзей по походке! Это достойно хвалы!» — и скрылся в коридоре. Вторым оказался Брюс. Он крался тихо, почти бесшумно, но Питер уловил его дыхание — лёгкое, размеренное, с лёгким присвистом после быстрого шага. Он открыл глаза (не оборачиваясь) и спросил: — Доктор Бэннер? Вы не выспались — дышите тяжелее обычного. — Сканирование показателей с восьми утра, — ответил Брюс, удивлённый. — Три часа без перерыва. — Молодец, паучок, — одобрила Наташа. Питер улыбнулся, довольный собой. Наташа сделала знак Брюсу уйти и вызвала следующего. Питер слышал, как кто-то замер на пороге, а потом — почти бесшумные шаги. На цыпочках. Специально стараясь не шуметь. Питер нахмурился. Он не слышал дыхания — слишком тихо. Не слышал шагов — ковёр заглушал. Но через секунду до него донёсся едва уловимый запах: кофе, немного металла, и тот особый аромат, который остаётся на одежде после долгих часов в мастерской. Сердце Питера пропустило удар — он узнает этот запах из тысячи. — Мистер Старк, — выдохнул он. В комнате стало тихо настолько, что Питер слышал собственное дыхание. А потом — шорох одежды, лёгкий шаг, и голос, который он узнал бы из тысячи: — А вот это уже интересно. Как ты понял? — Запах, — сказал Питер, открывая глаза и всё ещё не поворачиваясь. — Вы пахнете кофе и мастерской. — А ты, я смотрю, настоящая ищейка, — Тони усмехнулся. — Наташа, чему ты его учишь? — Наблюдательности, — ответила та. — Похоже, у паучка есть скрытые таланты. Питер покраснел. Он чувствовал, как щёки заливаются краской, и надеялся, что со спины это не заметно, но Наташа, кажется, заметила всё. — Молодец, Паркер, — сказала она, когда Тони вышел, хлопнув в ладони. — Тренировку на сегодня закончим. Последний тест ты сдал на твёрдую пятёрку. Питер пробормотал что-то про «обычное чутьё» и поспешил ретироваться, чтобы скрыть смущение. Наташа смотрела ему вслед и улыбалась в усы. Чуть позже Питер забрёл в тренажёрный зал, где Тор ворчал на непослушный тренажёр. — В Асгарде мы не используем такие хрупкие конструкции! — гремел бог грома, пытаясь приладить штангу на место. — Может, я смогу помочь? — робко предложил Питер. Тор обернулся, и его лицо озарилось улыбкой. — Маленький паук! Ты разбираешься в этих… человеческих штуках? — Немного. Питер быстро починил крепление (с одной рукой было неудобно, но он справился) и даже добавил резиновую прокладку, чтобы тренажёр не скрипел. — Ты не только воин, но и кузнец? — восхитился Тор. — Скорее технарь, — смутился Питер. Тор усадил его на скамью и начал лекцию о «правильном ударе Мьёльнира». Питер слушал вежливо, но когда речь зашла о распределении массы и точке приложения силы, не выдержал: — А вы учитываете угловую скорость вращения? И момент инерции? Мне кажется, если нанести удар чуть выше центра масс, эффект будет сильнее. Тор задумался. Нахмурился. Потом достал из-за пояса молот и положил на пол. — Покажи. Они провели следующий час, рисуя на салфетке схемы векторов и споря о физике асгардского оружия. Питер, забыв о больном плече, чертил на салфетке кривые стрелы и кружочки, что-то доказывая Тору про момент инерции и угловое ускорение. Тор слушал, хмурился, иногда кивал, а потом с жаром асгардского воина начинал спорить, что «сын Старка слишком усложняет, удар Мьёльнира — это искусство, а не физика», когда в дверях показался Стив, посмотрев на их чертёж: — Ничего себе вы углубились. Я в физике не силён, но выглядит внушительно. — Ты, паучок, настоящий учёный, — прогудел Тор, хлопнув Питера по здоровому плечу так, что тот чуть не слетел со скамьи. — Аккуратнее, — раздался стальной голос от двери. Тони стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на них с выражением, которое Питер не мог прочитать. — У него кости ещё не срослись. — О, прости, маленький друг, — Тор виновато отступил. Питер поймал взгляд Тони. В нём не было злости — только лёгкое беспокойство. И что-то ещё, от чего у Питера перехватило дыхание. — Всё в порядке, — сказал он, отводя глаза. Тони кивнул и ушёл. На следующий день Питер нашёл Стива в гостиной. Капитан Америка сидел за столом, окружённый листами бумаги, и выглядел потерянным. — Не помешаю? — спросил Питер. — О, Питер, — Стив поднял голову. — Ты как раз вовремя. Я готовлю программу тренировок для новичков — знаешь, для тех, кто только начинает заниматься, но всё, что я пишу, звучит как армейский устав. Никто не поймёт. Питер заглянул в один из листов. Там было написано: «Исходное положение: стопы на ширине плеч, корпус прямой, руки вдоль туловища. Выполнить попеременное сгибание рук в локтевых суставах с отягощением». Он чуть не рассмеялся. — Стив, это же просто сгибание рук с гантелями. Вы пишете как учебник по анатомии. — А как надо? — Дайте я попробую. Питер устроился на диване, взял ручку и принялся переписывать инструкции «языком школьника». Вместо «попеременное сгибание рук» он написал «согни левую руку, потом правую, не спеши». Вместо «ротация корпуса с фиксацией таза» — «повернись, но не верти бёдрами, а то упадёшь». Он даже нарисовал схемы — кривые паучки, которые обозначали человечков в разных позах. Стив смотрел через плечо и тихо смеялся. — Это… гениально. Можно я запишу видеообъяснения? — Конечно, — Питер вдруг смутился. — Только я буду сбиваться, я не умею говорить на камеру. Он всё равно согласился. Пятница включила запись. Питер сидел на диване, сжимал в руке маленькую гантель (Брюс разрешил лёгкие веса) и пытался объяснить, как правильно делать жим лёжа. — Итак, ложитесь на спину… нет, сначала на скамью. Потом на спину. Ноги на пол, не болтайте ими, как я. Гантели в руки, но не бросайте, а то прибьёте соседа. Поднимаете — выдох, опускаете — вдох. Выдох, вдох. Чёрт, запутался. Он сбился, засмеялся, потом поправил повязку и начал заново. Стив не выдержал — расхохотался в голос. — Это лучшее учебное пособие в моей жизни, — сказал он, когда Питер закончил. — Честно. Питер покраснел от удовольствия. Вечером Тони случайно наткнулся на эти записи. Он сидел в мастерской, просматривал файлы от Стива, и вдруг на экране заиграло видео с Питером — растрёпанным, перевязанным, серьёзно объясняющим, как не убить себя гантелями. Тони смотрел минуту, потом вторую. А потом засмеялся — так, что Пятница спросила, не нужна ли ему медицинская помощь. — Нет, — выдохнул Тони, вытирая глаза. — Просто… этот ребёнок. К концу недели Питер выпросил у Брюса разрешение помочь в лаборатории. — У меня есть небольшой оранжерейный проект, — сказал Брюс, ведя Питера в стеклянную комнату, полную зелени. — Экспериментальные суккуленты и мята-мутант. Они требуют внимания каждый день, а я сегодня занят анализами. — Я справлюсь, — заверил Питер. Брюс обвёл рукой ряд горшков, стоящих на стеллаже под мягким фиолетовым светом. — Это эчеверия сизо-голубая, — начал он, как экскурсовод в оранжерее. — Любит яркий свет, но не прямое солнце. Полив — раз в пять дней, не чаще, иначе загниют корни. Вот этот, похожий на камешек, — литопс, «живой камень». Видишь трещинку сверху? Поливать нужно только тогда, когда верхушка сморщится. Пропустишь момент — он лопнет, как перезревший виноград. А это моя гордость — мята перечная, но с модифицированным геном хлорофилла. Растёт в два раза быстрее обычной, и вместо ментола пахнет яблоком. — Пахнет яблоком? — Питер наклонился, втянул носом воздух и тут же чихнул — звонко, как выстрел. — Вау. — Не нюхай так близко, — Брюс улыбнулся, поправляя очки. — У неё мощные споры. Для тебя безопасно, но щекотно. Брюс протянул Питеру распылитель с мелкодисперсной насадкой, лейку с узким, как клюв, носиком и график полива на ламинированной карточке. Питер взялся за дело с таким энтузиазмом, будто от этих цветов зависела судьба мира: он осторожно рыхлил землю специальной бамбуковой палочкой, проверял влажность подушечкой пальца, даже разговаривал с каждым растением — тихо, ободряюще. «Ну давай, расти, маленький», — шептал он эчеверии, которая и так чувствовала себя прекрасно. Литопс едва не утонул — Питер спохватился вовремя, промокнул излишки салфеткой, пока Брюс не видел. А мята-мутант, будто отомстив за любопытство, брызнула соком прямо ему в щёку. До самого вечера от Питера пахло зелёными яблоками, и он то и дело принюхивался к себе с глупой улыбкой. Брюс вернулся через час и застал паучка сидящим на корточках перед суккулентами. Питер с серьёзным лицом рассказывал эчеверии о своей школе. — Ты разговариваешь с цветами, — заметил Брюс. — Они слушают, — не смутился Питер. — Вы сказали, им нужно внимание. Брюс покачал головой, но улыбнулся, — Забирай один горшок себе. Какой хочешь? Питер выбрал маленький литопс, похожий на камешек с трещинкой посередине, — Назову его… Кнопка. — Почему Кнопка? — Потому что он маленький и твёрдый, как кнопка. Брюс рассмеялся, — Хорошее имя. Питер нёс свой новый цветок в комнату, осторожно прижимая горшок к груди здоровой рукой. Кнопка (он уже успел привыкнуть к этому имени) смотрел на мир щелочкой-трещинкой и, кажется, тоже был доволен. В коридоре, у самого поворота, он нос к носу столкнулся с Тони. Тот как раз выходил из мастерской — в руках кружка с остывшим кофе, на лице привычная смесь усталости и лёгкого любопытства. Тони остановился. Посмотрел на горшок и перевёл взгляд на Питера, а потом — на прилипший к щеке зелёный листочек, который паучок так и не заметил. — Ты теперь садовод? — Брюс разрешил, — выпалил Питер. — Это литопс. Я назвал его Кнопка. — Кнопка, — повторил Тони, и уголки его губ дрогнули. — Ладно, Паркер, только если он засохнет, я не буду покупать новый. — Он не засохнет, — уверенно сказал Питер. Тони ничего не ответил, только взъерошил его волосы — небрежно, по-свойски, так, что паучок на секунду забыл, как дышать. А потом Старк уже шёл по коридору, а Питер всё стоял, прижимая к груди горшок с Кнопкой, и смотрел ему вслед, пока тёмный силуэт не скрылся за поворотом. Уже почти в полночь он сидел на кровати, перебирая в голове события дня. Кнопка стоял на подоконнике — маленький, молчаливый, купающийся в лунном свете. Питер ещё долго лежал, глядя в потолок, но усталость взяла своё. Тёплый лунный свет, тихое гудение вентиляции, слабый аромат кофе, оставшийся от Тони, — всё это убаюкивало. Он не заметил, как провалился в сон. Мастерская утопала в синем свете голограмм. Тони сидел в кресле, крутил в пальцах какой-то болт и смотрел в одну точку. Перед ним висели чертежи новой модели костюма для Питера. Он вносил правки уже час, но всё время возвращался к одному и тому же: усиленная защита шеи, автономный парашют, датчик сердцебиения с расширенным диапазоном. — Босс, — голос Пятницы прозвучал резче обычного, даже встревоженно. — У Питера аномально повышенный пульс. Сто тридцать два удара в минуту. Он спит. Тони выпрямился. Болт выпал из руки, покатился по столу и с глухим стуком упал на пол. — Во сне? Это ненормально. Что с ним? — Неизвестно. Температура в норме, дыхание учащённое. Никаких внешних раздражителей в комнате не зафиксировано. Тони уже не слушал. Он уже шёл быстрым шагом к лифту, на ходу нажимая кнопку вызова, барабаня пальцами по стенке. Сердце колотилось где-то в горле, в висках пульсировало одно: «Только не это. Только не снова». Он ворвался в комнату Питера без стука — распахнул дверь, и та с глухим ударом врезалась в стену. Тьма. Только лунные квадраты лежали на полу, на кровати, на лице юноши. Питер — не просто спал — он метался. Скрючившись, сжав край подушки до белых костяшек, он мелко подрагивал всем телом. Губы шевелились, но из горла вырывались только хриплые, прерывистые звуки — не то всхлипы, не то стоны. Лицо, освещённое луной, было бледным, как мел, на лбу блестели капельки пота. — Питер! — Тони опустился на колени перед кроватью, осторожно, но настойчиво взял его за здоровое плечо, сжал, пытаясь передать свою реальность. — Проснись. Ты меня слышишь? Это я. Тони. Открой глаза. Питер не реагировал — только дёрнулся, как от удара, и из груди вырвался приглушённый, надрывный звук — будто он звал кого-то, кто не отвечал. Тони нахмурился, перехватил его лицо ладонями — бережно, но твёрдо, заставляя повернуть голову к себе. — Паркер! Просыпайся! Во сне всё было иначе. Там не было ни лунного света, ни запаха кофе. Там была тьма — не просто отсутствие света, а живая, липкая, дышащая. Она обволакивала, проникала в лёгкие, в кровь. Питер лежал под завалами — но не так, как тогда. Сейчас бетонные плиты не просто давили на грудь, они врастали в него, впивались в рёбра, в позвоночник, в ключицу. Каждый вдох отдавал острой, рвущей болью. Он пытался крикнуть, но рот был забит пылью — мелкой, противной, скрипящей на зубах. Голос не шёл. Только хрип, только сиплое дыхание, которое с каждым разом становилось всё тише. А сверху, из темноты, падал чей-то смех — глухой, зловещий. Питер узнал его: Стервятник. Но тут же смех менялся, становился другим — горьким, усталым. И тогда из тьмы выступал Тони. Смотрел сверху вниз, качал головой и говорил: «Я же просил не лезть. Ты меня не слушал. Теперь сам виноват». И уходил. Просто разворачивался и уходил, а камни становились всё тяжелее, а тьма — всё гуще. И Питер оставался один. Совсем один. — Питер! Он вынырнул резко, как из ледяной проруби. Глаза распахнулись — широко, безумно, невидяще. Он вцепился в футболку на груди, сжал ткань, чувствуя под пальцами ключицу, повязку, собственное бешено колотящееся сердце. Вдох. Ещё. Воздух не шёл в лёгкие — комом стоял в горле. — Я здесь, — голос Тони прозвучал откуда-то сбоку, из реальности. — Смотри на меня. Ты в Башне. В безопасности. Тони придвинулся ближе, положил ладонь на спину Питера — широко, горячо, накрывая лопатки. И начал водить кругами, медленно, ритмично, как когда-то давно, наверное, укачивал маленькую девочку, которой теперь не было. — Дыши со мной, — сказал он. — Вдох… выдох… не торопись. Питер дышал — часто, неглубоко, но постепенно ритм выравнивался. Тело перестало дрожать — только редкие слёзы, которые он не замечал, текли по щекам сами. — Плохой сон? — спросил Тони после долгой паузы. Тихий, спокойный голос, без единой нотки насмешки. Питер опустил глаза и посмотрел на свои колени, на смятую простыню. Голос его дрожал и ломался, как у ребёнка: — А если бы я не выбрался… — он всхлипнул. — Мэй бы так расстроилась. Нэд бы тоже. А вы… Слово застряло в горле. Он не мог закончить. Не мог представить, что чувствовал бы Тони, если бы тот пляж стал его последним. Тони замер — внутри него всё оборвалось. «А я бы всю оставшуюся жизнь винил себя», — пронеслось в голове. Он видел этот сценарий сотни раз в своих ночных кошмарах: Питер под завалами, он сам — слишком поздно, и пустота, которую ничем не заполнить. Но вслух он не сказал ничего. Потому что эти слова были слишком тяжёлыми для сейчас. — Паучок, — позвал он мягко, почти шёпотом. — Всё в порядке. Ты жив. Ты спас всех. Даже Стервятника. Это просто кошмар. Просто игра твоего уставшего мозга. Питер молчал. Сидел сгорбившись, пряча лицо в тени. — Посмотри на меня, — попросил Тони. Питер поднял глаза и увидел лицо Тони — спокойное, внимательное, без тени привычного сарказма. Взгляд Тони бродил по его лицу: по мокрым щекам, по покрасневшим векам, по дрожащим губам. Изучающий, какой-то непривычно нежный взгляд. И от этого взгляда на Питера нахлынуло. Всё, что он прятал после той ночи на пляже. Боль. Страх. Одиночество. Ужас перед смертью, который он загнал глубоко, чтобы тело могло восстанавливаться. Мозг заблокировал эти чувства, чтобы организм не рассыпался. А сон — проклятый, честный сон — вытащил их наружу. Питер не смог сдержать выступивших слёз. Он зажмурился, сгорбился ещё сильнее, закрываясь от мира. Старк не стал ждать ни секунды. Он сел на кровать, взял Питера под мышки и одним плавным движением стащил его к себе на колени — так, что паучок оказался прижатым к его груди, лицом в ключицу. Крепко, надёжно, укутывая в тепло своего тела. Тони зарылся носом в его волосы, положил подбородок на макушку и замер. — Выпусти всё, — шепнул он. — Не держи в себе. Плачь. Я здесь. Я никуда не уйду, малыш. И Питер больше не сдерживался. Он разрыдался — навзрыд, взахлёб, как не плакал, наверное, с самого детства. Слёзы текли ручьём, плечи тряслись, из горла вырывались глухие, надрывные звуки. Он вцепился в футболку Тони, комкая ткань, прижимаясь всем телом, будто боялся, что сейчас его оторвут. А Тони гладил его по спине. Медленно, тяжело, всей ладонью, от шеи до поясницы. Иногда проводил пальцами по волосам, путаясь в кудрях. Иногда просто держал, давая почувствовать, что он — не один. Слова были не нужны. Они сидели так долго — минуту, пять, десять, Тони не считал. Он чувствовал, как дрожь постепенно уходит, как дыхание выравнивается, как тело обмякает в его руках. А потом услышал тихое ровное сопение. Питер спал — обессиленный, опустошённый, но спокойный. Тони осторожно отстранился, заглянул в его лицо. Щёки мокрые, красные, веки припухли — но лицо было расслабленным, почти безмятежным. Так спят дети, когда знают, что их охраняют. Тони попробовал опустить Питера на подушку — перехватил, придерживая за затылок и спину. Но в тот момент, когда он начал укладывать его, руки паучка вдруг рефлекторно сжались, крепко обхватив Тони за шею. Питер даже во сне не хотел отпускать. Тони замер, а потом медленно выдохнул — с каким-то странным, почти болезненным облегчением. И не нашёл ничего лучше, как лечь рядом. Он примостился на боку, прижимая Питера к себе. Он сразу расслабился — уткнулся носом в его ключицу, подтянул колени, и они так и остались — два тела, одно большое, одно маленькое, в тесном сплетении рук и ног. Свет луны падал на взлохмаченную макушку Питера, высвечивая отдельные кудри — одни золотистые, другие русые, третьи почти каштановые. Он медленно, будто боясь спугнуть, запустил пальцы в эти волосы. Мягкие, тонкие, чуть влажные от пота после кошмара. Пряди скользили меж пальцев, обвивались вокруг них, как шёлк. Он перебирал их снова и снова — от корней к кончикам, от макушки к затылку. Движения были почти машинальными, успокаивающими — и для Питера, и для него самого. Но потом пальцы сами собой потянулись дальше. К виску. Тони коснулся кожи там — тонкой, горячей, с едва заметной пульсацией. Провёл кончиками пальцев по дуге надбровной кости, почувствовал, как под ними бьётся маленькая жилка. Питер даже во сне вздохнул глубже, и Тони на секунду замер, но паучок не проснулся, только придвинулся ближе, ища тепло. Тогда Тони осмелел. Он провёл пальцами от виска к щеке — по скуле, выступающей, острой, почти детской. По влажной дорожке от слезы, которая уже высохла, но оставила солоноватый след на коже. Коснулся скуловой дуги, мягко, едва ощутимо, и почувствовал, как под пальцами напряглась мышца — Питер что-то шептал во сне, но слов нельзя было разобрать. А потом пальцы сами скользнули ниже. К шее. Там кожа была совсем другой — нежной, тонкой, как лепесток. Тони провёл по ней тыльной стороной ладони, от ключицы вверх, к подбородку, и замер, чувствуя, как бьётся чужой пульс — ровный, успокаивающийся, но всё ещё частый. Он задержал дыхание, чтобы не спугнуть этот момент, чтобы запомнить тепло, запах, ощущение живого, спокойного Питера в своих руках. Ресницы паучка чуть дрогнули, губы приоткрылись — и Тони снова увидел их, розовые, влажные, припухшие от слёз. Они манили. Он понял, что сейчас сорвётся. Что сделает то, о чём потом пожалеет — или не пожалеет, но последствия будут катастрофическими. Но он не мог остановиться. Он был так близко, что слышал каждый вдох, ощущал тёплый запах — нежный, чистый, какой-то свой, детский и вместе с тем взрослый. Этот запах кружил голову, отключал разум, оставляя только тело и чувства, что Тони задержал дыхание. Он не удержался. Коснулся губ. Легко — почти невесомо. Просто прижался своими губами к губам спящего Питера — на секунду, на одну короткую, безумную секунду. И сразу отстранился, боясь, что тот проснётся, испугается, оттолкнёт. Но Питер спал. Только чуть вздохнул во сне, прижимаясь ближе, и уголок его губ дрогнул — не то во сне, не то наяву. Тони выдохнул — с облегчением, с трепетом, с какой-то глупой, щемящей радостью. «Чёрт возьми, — подумал он, устраиваясь удобнее и укутывая Питера одеялом. — Мне сорок лет, а чувствую себя как пятнадцатилетняя девчонка». Он усмехнулся своим мыслям, прижал паучка крепче, положил подбородок на его макушку и закрыл глаза. Сон пришёл быстро — тёплый, спокойный, без сновидений. А на подоконнике, в горшке, маленький литопс по имени Кнопка продолжал впитывать лунный свет. И если бы растения могли улыбаться, он, наверное, улыбался.