Я просто Человек-паук

Сознание возвращалось медленно, как прилив, который сначала едва касается берега, а потом заполняет всё. Он не сразу понял, где находится и что происходит. Сон отступал, оставляя после себя странное, непривычное ощущение тепла и безопасности. Такого полного, глубокого покоя он не испытывал, наверное, с самого детства, когда Мэй укрывала его пледом после кошмара. Он лежал на чём-то, что было твёрже подушки, но гораздо, гораздо приятнее. Это не могла быть кровать — слишком неровно, слишком... живо. Тело было расслаблено, дыхание ровное, и только сердце почему-то начинало биться чаще, хотя он ещё не понимал причины. И вдруг осознал. Он лежал не один. Рядом кто-то дышал — тепло, мерно, с лёгкой хрипотцой на выдохе. Питер замер. Его веки дрогнули, и он медленно, боясь пошевелиться, открыл глаза. И увидел чужую бородку. В нескольких сантиметрах от своего лица. Аккуратно подстриженная, с едва заметной сединой, она пахла кофе и тем особенным запахом, который Питер уже научился узнавать за тысячи шагов — запахом мастерской, металла и чего-то тёплого, родного. Тони. Тони Старк спал рядом с ним. Их лица разделяло всего несколько сантиметров. Воспоминания ночи нахлынули цунами, сметая остатки сна. Кошмар. Завалы. Тьма. Потом голос Тони, его руки на спине, его шёпот: «Выпусти всё, малыш». Слёзы, истерика, а потом — объятия. Крепкие, надёжные, укутывающие, как одеяло в холодную зиму. И сон. Сон в обнимку. Питер забыл, как дышать. Лёгкие отказывались работать, сердце колотилось где-то в горле. Он лежал недвижимо, как статуя, боясь, что малейшее движение разбудит Тони, и тот увидит его — красного, потного, с бешено бьющимся пульсом. «Спокойно, Паркер, — подумал он. — Просто дыши. Просто… не паникуй». Но паника уже была здесь. Не та, что в кошмаре — липкая, удушающая. Другая. От того, что чужое тело было таким близким, таким тёплым, таким… Он не успел додумать. Тони пошевелился. Потянулся, хрустнув шеей, и открыл глаза. Сначала его взгляд был мутным, спросонья, но через секунду он сфокусировался на лице Питера — ошарашенном, застывшем, с пылающими щеками. Паук отвёл глаза. Стыд и неловкость обожгли внутренности. Он чуть слышно, почти одними губами, произнёс: — Простите, мистер Старк. Вам снова пришлось возиться со мной. Тони не ответил сразу. Он смотрел на Питера, изучал его покрасневшее лицо, дрожащие ресницы, сжатые губы. В голове проносилось что-то своё, но вслух он сказал: — Всё в порядке, карапуз. — Голос был хриплым со сна, но мягким. — С кошмарами я точно не справлюсь. Запретить тебе спать — будет слишком даже для меня. Он поднялся на локтях, и на секунду их лица оказались ещё ближе. Питер почувствовал чужое дыхание — тёплое, с горчинкой кофе. А потом Тони привычным, отточенным движением взъерошил его волосы и поднялся с кровати. И вдруг замер. На удивление, он наконец-то выспался. Тяжесть и усталость, преследовавшие его последние недели — бессонные ночи за чертежами, тревога за Питера, вечное чувство вины, — куда-то исчезли. Тело было лёгким, голова ясной, и только что-то тёплое осталось в груди. Взглянув на часы, Тони кивнул в сторону двери: — Пошли к Брюсу, он должен быть у себя в лаборатории. Проверим тебя. Слегка помятый, всё ещё красный, Питер поднялся и послушно поплёлся следом. В коридоре он старался держаться на шаг позади, чтобы не смотреть на широкие плечи Тони, на то, как свет падает на его спину. Но взгляд предательски возвращался. Медицинский блок пах антисептиком и спокойствием. Брюс уже был там — в очках, с планшетом в руках, с доброй улыбкой на лице. — Садись, Питер, — сказал он, указывая на кушетку. Питер сел. Брюс принялся аккуратно снимать повязку — ленту за лентой, слой за слоем. Питер облегчённо выдохнул, когда последний кусок бинта упал на колени, а ключица, наконец, почувствовала свободу. Она уже не болела — только слегка ныла, напоминая о себе. Рёбра тоже отзывались при глубоком дыхании, но терпимо. — Не перестану восхищаться твоей регенерацией, — Брюс повернул монитор так, чтобы Питер и Тони могли видеть снимки. Тонкие светлые линии, ещё заметные, но уже затянутые. — Можно начинать тренировки. Постепенно, Питер. Порекомендую тебе для начала растяжку, чтобы привести мышцы в тонус, а потом уже и по стенам лазить, а там и силовые. Питер засиял. Улыбка расплылась по его лицу, сметая остатки утреннего смущения. Он был почти здоров! Он снова мог двигаться, прыгать, делать то, что любил. Тони облегчённо выдохнул, и Питер заметил это краем глаза. Старк стоял у стены, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на него с выражением, которое нельзя было прочитать. Но напряжение в его плечах чуть спало. — Спасибо, доктор Бэннер, — сказал Питер, спрыгивая с кушетки. — Спасибо скажешь, когда без последствий отходишь первую тренировку, — усмехнулся Брюс. — Наташа в тренажёрном зале, она поможет. Паучок, не теряя времени, сразу же отправился в тренажёрный зал. Комната встретила его знакомым запахом резины и металла, мягким светом из высоких окон и тишиной, которую нарушало только ровное дыхание Наташи. Она делала растяжку на коврике у стены. — Так, Питер, — она подняла голову, и её взгляд сразу же упёрся в его оголённое плечо. — Где повязка? — строго, как мама, спросила Романофф. Питер запнулся. Он сбивчиво, тараторя, начал объяснять про разрешение Брюса, про снимки, про то, что регенерация сработала на ура, и что он почти здоров, честное слово. — Ну ладно, шкет, — Наташа смягчилась, но в глазах её плясали смешинки. — Раз Бэннер разрешил, я не спорю. Давай возвращать тебя в боевую готовность. Но сначала — разминка. Без фанатизма. Всю тренировку они занимались гимнастикой. Сначала очень медленно и аккуратно — Питер кряхтел от каждого движения, мышцы, отвыкшие за неделю покоя, жалобно ныли. Наклоны давались с трудом, выпады — ещё тяжелее. Наташа не торопила, только тихо поправляла: «Спина прямее», «Дыши глубже», «Не задерживайся внизу». Но со временем Питер вошёл в ритм. Тело начинало вспоминать, как двигаться, как тянуться, как дышать. Амплитуда увеличивалась, боль уходила, уступая место приятной усталости. И вот Питер уже на шпагате. Полный, продольный, с идеально прямой спиной. Носки натянуты, руки опущены, взгляд вперёд. — Вау, — не скрывала восхищения русская шпионка. — Я, конечно, видела тебя в деле, но это достойно похвалы. Ты даже меня превзошёл. — А я не только так умею, — Питер под взглядом Наташи упёрся руками в пол и, не меняя положения ног, поднялся на руки. Картинка перевернулась: теперь Чёрная вдова смотрела на него сверху вниз, а он парил вверх ногами, удерживая равновесие на одних ладонях. Рёбра саднили, но ощущения тут же разливались приятной болью — долгожданной, почти сладкой после долгого отсутствия нагрузки. Он перенёс вес на правую руку и оторвал от пола левую, чуть зависнув в одном положении, как стрелка весов. Потом поменял руки и, сведя ноги вместе вверху, медленно опустил их назад — грациозно, плавно, словно водоросль под водой. Упёрся ногами в пол, выгнул спину и поднялся, раздвинув руки в стороны, как гимнаст после удачного упражнения. От его плавных движений было сложно оторвать взгляд. Наташа и не сопротивлялась. Её глаза скользили по его фигуре — по изгибам, по напряжённым мышцам, по тому, как легко он контролирует каждую часть своего тела. Питер плохо скрывал эмоции — было видно невооружённым взглядом, что он красовался. Не то чтобы он хотел утереть нос, как делают взрослые, — скорее, как ребёнок хвастался своими умениями. «Смотрите, что я могу! Смотрите!» Наташа решила не расстраивать мальчишку. Да и, честно сказать, действительно восхищалась его пластичностью. И подмечала, что не она одна. — Паучок, это невероятно! — послышался громкий голос Тора, и следом раздались хлопки ладоней. Бог грома стоял в дверях, широко улыбаясь, и хлопал так, что стены дрожали. Тони же, наблюдавший почти с самого начала представления, застыл на пороге. Он пришёл в зал минуты три назад — тихо, незаметно, просто чтобы посмотреть, как идёт восстановление. И замер. Его взгляд приклеился к довольно облегающей одежде Питера — обычной спортивной футболке и лосинам, которые, впрочем, открывали все достоинства: стройные, но крепкие ноги, тонкую талию, накаченную грудь, перекатывающиеся под тканью мышцы. Питер был гибок, как ива, и силён, как сталь. Тони не мог оторваться. Не хотел. — Где ты такому научился, парень? — подал голос Тор. — Вон даже у Старка челюсть отвисла. Тони после слов Тора тут же вернулся в реальность. Моргнул, сглотнул, и с ухмылкой, которая должна была скрыть смущение, произнёс: — Гимнастов в команде у нас ещё не было. Питер, услышав слова Тора и заметив взгляд Тони, вдруг смутился. Он опустил руки, одёрнул край футболки, которая задралась от упражнений, и сделал шаг назад, будто хотел спрятаться за Наташу. Щёки его горели, как две печки. — Я… ну, в школе была гимнастика, — пробормотал он, не поднимая глаз. — И паучья пластичность сама по себе. Это не я, это генетика. — Скромность — это тоже генетика? — усмехнулась Наташа, но беззлобно. — Не прибедняйся, паучок. Генетика даёт возможности, а умение их использовать — это твоя заслуга. Тор одобрительно кивнул и хлопнул Питера по здоровому плечу — на этот раз легче, почти невесомо, как муха. — Маленький паук гибок, как молодая ива. Это достойно восхищения. Тони наконец отлепился от дверного косяка и сделал несколько шагов в зал. Он старался смотреть куда угодно, только не на Питера — на потолок, на шведскую стенку, на коврики. Но взгляд возвращался сам собой, как магнит к железу. — Ладно, — сказал он, прочистив горло. — Представление закончено. Паркер, не перегружай себя. Наташа, не давай ему делать сальто. — Он сам начал, — пожала плечами Наташа. — Я только смотрела. — Все смотрели, — буркнул Тони себе под нос, но громко добавил: — Давайте лучше разминку закончим. Растяжку, потом лёгкую кардио. — Хорошо, — кивнула Наташа. — Тогда простые упражнения. Без акробатики. Питер облегчённо выдохнул — и они продолжили: наклоны, выпады, приседания. На этот раз без трюков. Он старался не смотреть в сторону Тони, но краем глаза видел, что тот не уходит. Стоит у стены, скрестив руки на груди, и наблюдает. Молча. Внимательно. Как тогда ночью — за его пульсом и дыханием. Когда разминка закончилась, Питер тяжело дышал, но чувствовал, как мышцы оживают, как уходит скованность. Рёбра ныли, но приятно — как напоминание, что он почти здоров. — Отлично, — Наташа похлопала его по спине. — Завтра повторим. Пойду в душ. Она вышла, уводя за собой Тора, который всё ещё бормотал что-то про «асгардскую пластичность» и обещал показать Питеру «настоящую растяжку с молотом». В зале остались только Питер и Тони. Тишина. Тихая, тёплая, полная недосказанного. Солнце уже поднялось выше, и его лучи золотили пол, оставляя длинные тени. Питер переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть руки. Тони стоял, засунув пальцы в карманы джинсов, и смотрел куда-то в сторону — на шведскую стенку, на резиновые коврики, на собственные кеды. Говорить не хотелось. И хотелось одновременно. Питер кашлянул. — Мистер Старк… вы вчера… — Да, — перебил Тони, и его голос прозвучал чуть хрипло. — Вчера было… много чего. Он наконец поднял глаза и посмотрел на Питера. И оба — одновременно — отвели взгляды. — Я… — начал Питер. — Ты молодец, — перебил Тони, словно боялся, что паучок скажет что-то, на что придётся отвечать. — Спасибо, — Питер чуть улыбнулся. — Не без вас. Повисла пауза. Тони вздохнул, провёл рукой по лицу и вдруг усмехнулся: — Знаешь, Паркер, у меня есть правило: не спать в одной постели с людьми, которых я… ну, с которыми работаю. Ты это правило нарушил. — Я? — Питер округлил глаза. — Это вы пришли ко мне в комнату! — Потому что у тебя был кошмар! — Тони поднял указательный палец. — Это исключительный случай. — И вы остались спать! — Потому что ты вцепился в меня мёртвой хваткой. Я пробовал уйти — ты не отпускал. — Неправда, — Питер покраснел до корней волос. — Я спокойно сплю. — Спокойно? Ты храпишь, Паркер. — Я не храплю! — Ещё как храпишь. Пятница, засвидетельствуй. — Босс, — раздался спокойный голос искусственного интеллекта, — согласно ночным записям, Питер издавал звуки, которые можно классифицировать как… — Пятница, не надо! — взмолился Питер. — …ровное дыхание без признаков храпа, — закончила Пятница. Тони замер. Питер торжествующе уставился на него. — Я так и знал. — Ты с ней сговорился, — буркнул Тони. — Пятница, вы слышали? Мистер Старк обвиняет вас в заговоре. — Я не комментирую обвинения босса, — ответила Пятница. — Это может быть признано неподчинением. Тони усмехнулся, почесал затылок и покачал головой. — Ладно, сдаюсь. Ты не храпишь. Только дышишь слишком громко. — Вы дышите громче. — Я мужчина в расцвете сил. — Вы вчера храпели. — Пятница, это правда? — Босс, я не уполномочена комментировать физиологические процессы… — Забудь. — Уже забыла, босс. Питер прыснул. Тони посмотрел на него, и его губы тоже дрогнули. А потом они оба рассмеялись — негромко, но легко, так, как смеются, когда напряжение отпускает и становится просто хорошо. — Иди завтракай, паучок, — сказал Тони, утирая глаза. — Я догоню. — Только без фокусов, — подмигнул Питер. — Я слышал, вы умеете поджигать тосты. — Это было один раз. — Пятница, сколько раз? — Статистику босс запретил разглашать, — ответила Пятница. — Но если требуется консультация по противопожарной безопасности… — Всё, Паркер, пошёл вон, — Тони махнул рукой. Питер улыбнулся, развернулся и вышел из зала. В коридоре, за поворотом, он прислонился к стене и прижал ладони к пылающим щекам. Сердце колотилось, но теперь — не от страха или смущения. От чего-то другого, светлого, тёплого. — Что ты со мной делаешь, — прошептал он. И улыбнулся. А в тренажёрном зале Тони стоял у окна, смотрел на утренний город и думал о том же. — Пятница, — позвал он. — Да, босс? — Ты с ним не сговаривалась? — У меня нет доступа к телепатической связи, босс. — Я про храп. — Питер не храпит. Это была диагностическая проверка вашей реакции. — И как результат? — Вы улыбаетесь, босс. Впервые за шесть недель. Тони замолчал, провёл ладонью по лицу и едва слышно произнёс: — Заткнись, Пятница. — Слушаюсь, босс. Он постоял ещё минуту, глядя на облака, потом развернулся и пошёл на кухню — завтракать со своим паучком. Голова была пуста и спокойна. Впервые за долгое время.

***

Прошла ещё одна неделя. Неделя растяжек, лёгких тренировок, восстановительных процедур и тихих вечеров в компании команды. Питер занимался с Наташей, спорил с Тором о физике удара, помогал Стиву с учебными пособиями и поливал растения в лаборатории Брюса. Тони был рядом — иногда в зале, иногда в мастерской, чаще всего — на кухне, где они вдвоём пили кофе (Питер — с молоком, Тони — чёрный) и смотрели новости. Плечо перестало ныть совсем. Рёбра напоминали о себе только при резких выдохах. Регенерация сделала своё дело. И вот настал день, когда Брюс сказал: — Ты свободен, Питер. Можешь возвращаться домой. Только без подвигов первую неделю. Тони кивнул, но ничего не сказал, только сжал челюсть и уставился в монитор. Сборы были недолгими — вещей у Питера было немного: рюкзак, новый шутер (Тони вручил его накануне, буркнув: «На всякий случай»), литопс Кнопка в горшке и тёплые воспоминания. У дверей собралась команда. Тор хлопнул Питера по здоровому плечу (в этот раз почти невесомо) и прогудел: — Маленький паук, ты всегда желанный гость в Асгарде… то есть в Башне. Приходи чаще, мы продолжим наши научные споры. — Обязательно, — улыбнулся Питер. Наташа подошла, взяла его за подбородок, повертела головой из стороны в сторону, словно проверяла, не приобрёл ли он привычку сутулиться. — Высыпайся, пей витамины. И если кто-то посмеет тебя обидеть — звони мне, я научу их вежливости. — Спасибо, Наташа. — И не смотри на меня так, — добавила она, но в глазах её плясали смешинки. Брюс протянул маленькую коробочку. — Витамины. Настоящие, не из аптеки. Помогут иммунитету после травмы. — Доктор Бэннер, вы… — Не благодари. И поливай Кнопку раз в пять дней, не чаще. Питер кивнул, сжимая коробочку в руке. Хэппи, который приехал отвезти Питера домой, стоял у лифта, насупившись, но когда Питер подошёл, буркнул: — Если что — звони. Я серьёзно. — Спасибо, мистер Хоган. Тони не спускался. Питер поискал его глазами, но Старка нигде не было. Только Пятница мягко сказала: — Босс просил передать, что он… в мастерской. Важные дела. Но он желает тебе удачи. Питер почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Он сдержался, улыбнулся команде, махнул рукой и шагнул в лифт. — Я буду скучать, — прошептал он, когда двери закрылись. Дома, в маленькой квартире в Квинсе, их встретила Мэй. Она обняла Питера так крепко, будто он вернулся с войны, заглянула в глаза, проверила пульс (своим, материнским способом) и, убедившись, что племянник цел, выдохнула: — Ну, рассказывай. Они тебя не обижали? Я знаю, они кажутся хорошими, но всё же… Мстители — это серьёзные люди. — Мэй, всё в порядке, — Питер улыбнулся, скидывая рюкзак на пол. — Они правда хорошо ко мне относятся. Даже слишком… они нянчились со мной как с ребёнком! Ходить не давали, всё проверяли, каждые пять минут спрашивали, не болит ли что. Брюс даже график полива цветов составил. А Наташа заставляла меня есть брокколи! — Брокколи полезно, — заметила Мэй. — Тётя Мэй! Она рассмеялась, но тут же нахмурила брови, изображая строгость: — С тобой по-другому нельзя. — А потом снова рассмеялась, заглядывая в глаза полные возражений племянника, как нахохлившийся воробушек ейбогу. Питер открыл рот, чтобы возразить, но Мэй уже повернулась к плите. — Иди, разбирай вещи. Жду за ужином вечером. Он поднялся в свою комнату — родная, маленькая, с невысоким потолком и старыми обоями. Здесь пахло деревом и чем-то знакомым — домом. После стерильной чистоты Башни этот запах казался особенно тёплым, живым. Питер огляделся и взгляд упал на пакет. Большой, как из Макдональдса. Лежал прямо посередине кровати, будто ждал. И записка, написанная чёрным маркером на картонке: «Небольшой апгрейд. Тони Старк». Питер прочитал это вслух, и голос его дрогнул. Он раскрыл его, и внутри оказался новый костюм — с тонкими, почти незаметными вставками, с лёгкой тканью, которая переливалась на свету, и провёл пальцами по ткани, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Питер! — раздался голос Мэй из коридора. Он выглянул в окно. Улица внизу, деревья, закатное небо. Свобода. Питер натянул костюм — он сел идеально, будто Тони сам снимал мерки. Маска легко легла на лицо — щёлкнули линзы. — Питер! — Мэй вошла в комнату и застыла, увидев его — уже в костюме, уже у окна, уже готового выпрыгнуть. Она глубоко вздохнула, посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде смешались страх, гордость и любовь. — Питер, будь осторожен, — сказала она тихо, но твёрдо. Питер улыбнулся под маской. Её было не видно, но Мэй почувствовала. — Ты лучшая тётя на свете, — сказал он. И выпрыгнул в окно. Ветер обволакивал всё тело. Свобода. Как давно он её не чувствовал. Паутина выстрелила, и Питер полетел над крышами Квинса — низко, осторожно, прислушиваясь к себе. Плечо не болело. Рёбра дышали полной грудью. Он был дома. Он был жив. Человек-паук сидел на крыше многоэтажного здания на окраине города. Ноги свисали вниз, ветер играл с паутиной на запястьях, трепал волосы, забирался под воротник костюма. Внизу шумел город — далёкий, живой, настоящий. Огни машин, голоса людей, музыка из открытых окон. Всё это было здесь, в Квинсе, и Питер вдруг остро, до боли в груди, почувствовал, как же он скучал по этому: по высоте, по ветру, по одиночеству, которое не было одиноким, потому что весь мир лежал у его ног. Он закрыл глаза. Вдохнул глубоко — рёбра отозвались слабым, почти приятным эхом. Выдохнул. И снова вдохнул. Воздух здесь был другим. Не стерильным, как в Башне, а живым — с запахом выхлопных газов, пиццы из закусочной на углу, мокрого асфальта после вечерней поливки. Пахло свободой. Питер сжал пальцы, выпуская тонкую струю паутины. Белая нить улетела вниз, зацепилась за фонарный столб, и он почувствовал знакомое натяжение. Проверил плечо — не болит. Рука работает. Всё работает. Он встал на край крыши. Носки выступали за край, внизу — пропасть. Голова чуть закружилась, но не от страха — от предвкушения. Он не падал, он летал. Питер оттолкнулся. Паутина выстрелила вверх, в небо, к звёздам, которые только начинали загораться. Тело само вспомнило, как надо: изгиб спины, поворот плеча, ноги поджаты — и он уже летел, рассекая воздух. Ветер свистел в ушах. Он нёсся над крышами, над улицами, над целым миром, который был его и не его одновременно. Внизу мелькали пожарные лестницы, вентиляционные шахты, рекламные щиты. Всё такое знакомое, такое родное. — Йе-е-ес! — заорал он в пустоту, и его голос потонул в шуме города. Питер делал кульбит в воздухе, перекручивался, выпускал паутину то левой, то правой рукой, отталкивался от стен, перелетал через улицы, как мяч, который не желал падать. Он чувствовал каждую мышцу, каждое сухожилие, каждый позвонок. Они работали. Они были живы. Он был жив. Лёгкие горели от быстрого дыхания, сердце колотилось где-то в горле, но это было лучшее чувство на свете. Лучше сна, лучше еды, лучше даже шоколадных панкейков тёти Мэй. Это была свобода. Он приземлился на очередную крышу — высокую, с видом на весь Квинс. Снял маску, глубоко вздохнул. Волосы слиплись от пота, щёки горели, на губах застыла широкая, почти дурацкая улыбка. — Я вернулся, — сказал он сам себе. И прыгнул снова. Холодок пробежал по животу, но Питер не чувствовал холода. Только скорость. Только восторг. Он парил между зданиями, как тот самый паук, который не боится высоты. Он был дома. Не в Башне, не в квартире — здесь, в небе над городом, среди звёзд и огней, среди паутины и бетона. Вечерний патруль не принёс преступлений — только старушку, которую он помог перейти дорогу, и кота, которого снял с дерева. Мелочи. Ерунда. Но Питер улыбался каждой секунде. Потом он сидел на краю крыши своего дома, болтал ногами и смотрел на звёзды. Маска лежала рядом, пальцы чертили узоры на шершавой поверхности. — Круто, — прошептал он. И больше ничего не нужно было. А в это время в мастерской новой Башни Мстителей было тихо. Только синий свет голограмм мерцал на стенах. Тони сидел в кресле, откинувшись на спинку, и смотрел на экран. Не на чертежи, не на сводки новостей — на карту города, где маленькая красная точка перемещалась по крышам Квинса. Пятница вывела изображение с камер наблюдения — тех, что были на каждом углу, и тех, что он сам установил на костюме Питера. Паучок летел. Парил. Кувыркался в воздухе, как мальчишка, который наконец-то вырвался на свободу после долгого заточения. Тони видел, как Питер приземлился на крышу, снял маску и улыбнулся. Широко, до ушей, с закрытыми глазами. Словно впитывал каждой клеточкой этот вечер, этот ветер, эту жизнь. Тони невольно улыбнулся в ответ. И тут же одёрнул себя, провёл ладонью по лицу — не помогло. Улыбка вернулась, как только взгляд снова упал на экран. — Пятница, увеличь изображение, — попросил он. Камеры приблизили. Питер — размытое пятно в синем вечернем небе — кувыркался, парил, иногда замирал на мгновение, чтобы снова сорваться с места. Тони наклонился к экрану, пытаясь разглядеть детали: вот паучок выпустил паутину, вот перелетел через улицу, вот приземлился на крышу. Камеры фиксировали каждое движение, но лица было не разобрать — слишком далеко, слишком темно. Но Тони всё равно всматривался, будто надеялся увидеть глаза Питера, его улыбку, его свет. — Он там один? — спросил Тони, не отрываясь от экрана. — Да, босс. Маршрут Питера пролегает через тихие районы. Никаких признаков преступной активности рядом. — Не для того он вышел, — тихо сказал Тони. — Не для этого. На экране Питер сделал сальто назад — без видимой причины, просто от переизбытка чувств. Тони замер, увидев, как легко, как невесомо двигается паучок. Словно и не было сломанной ключицы, словно и не лежал он в медицинском блоке с тёмными кругами под глазами. Словно воскрес. — Посмотри на него. Он просто… летает. — сказал Тони вслух, и голос его дрогнул. — Да, босс, — подтвердила Пятница. — Питер демонстрирует высокий уровень эндорфинов. — Я не про гормоны, — оборвал Тони. Он откинулся в кресле, но глаза не отрывал от экрана. Камеры снова приблизили — насколько это было возможно. Питер сидел на краю крыши, свесив ноги, и смотрел в небо. Ветер трепал его волосы, маска лежала рядом. Тони видел это: взлохмаченную голову, силуэт, который он узнал бы из тысячи. И вдруг ему показалось — всего на секунду, — что Питер смотрит прямо в камеру. Прямо на него. Тони замер. Сердце пропустило удар. — Пятница, — позвал он тихо. — Да, босс? — Выключи камеры. Пятница выдержала паузу — долгую, почти человеческую. — Вы уверены, босс? — Уверен. — Тони откинулся в кресле, провёл рукой по лицу. — Это прогресс, босс. — Не ерничай. — Он вздохнул, сцепил пальцы в замок. — Просто… иногда нужно доверять. Даже если очень хочется знать, где он и что с ним. — Я зафиксирую ваше решение как «осознанное родительское доверие». — Пятница, я сейчас перепишу твою базу под писк на каждое слово. — Угрозы не помогут скрыть ваши чувства. Тони хотел огрызнуться, но не стал. Потому что она была права. Он снова посмотрел на экран — Питер уже встал, потянулся, сделал шаг к краю крыши. — Пятница, — сказал он вдруг, — я скучаю по нему. — Он только что уехал, босс. Четыре часа назад. — Знаю. — Тони провёл рукой по затылку. — Но Башня стала пустой. Даже когда он просто сидел в гостиной и болтал с Наташей, здесь было… теплее. — Вы можете позвонить ему или пригласить завтра на завтрак. — Не могу. — Тони покачал головой. — Ему нужно побыть дома. С Мэй. Со своей комнатой, с запахом пирога. Он по этому скучал. — Вы рассуждаете как ответственный родитель. — Я не его родитель. — Тони кривится, встаёт, подходит к окну. — Я… не знаю кто. — Вы — его наставник. Друг. Человек, который волнуется, когда паучок летает над Квинсом в темноте. И который сейчас смотрит на его пустое кресло в гостиной и чувствует… пустоту. Тони молчал. Смотрел на огни города внизу. Там, в темноте, где-то в Квинсе, сидит на крыше его паучок и смотрит на звёзды. Может быть, тоже думает о нём. А может быть, нет. — Пятница, — сказал он через минуту. — Если у него пульс подскочит или он упадёт — сразу сообщи. — То есть следить, но не следить? — Именно. — Это противоречие, босс. — Это забота, Пятница. Учись различать. — Уже научилась. За столько лет общения с вами. Тони усмехнулся. Потом развернулся от окна, подошёл к столу, взял кружку с давно остывшим кофе. Глотнул — горько, холодно, как-то правильно. — Пятница, сохрани запись его полёта. Но не для протокола. Для себя. — Уже, босс. Тони поставил кружку, выключил свет в мастерской. Синие голограммы погасли, осталась только тишина и гул реактора где-то в стене. — Спокойной ночи, паучок, — шепнул он. Он вышел в коридор, оставляя за спиной синий свет голограмм и тишину, в которой всё ещё слышалось эхо чужого счастливого смеха, и медленно пошёл к спальне. Внутри было пусто и спокойно. И только где-то глубоко — тёплое, щемящее чувство, которое он не умел называть.