Право не бояться

      Утром он уже стоял собранный. Рюкзак закинут на плечо, куртка накинута, шнурки завязаны — будто он всегда был готов к бегству. Союль вышла из душа, закутанная в полотенце, с мокрыми волосами, и застала его у двери.       — Так быстро? — она вытирала волосы, не глядя на него. — Даже не умылся. Позавтракали бы вместе.       Сонхва замер. Привычка исчезать, не прощаясь, въелась в него за последние месяцы. Уйти до рассвета, не смотреть в глаза. Так было проще. Но сейчас что-то мешало. Её голос — спокойный, без упрёка — удерживал.       — Я… — начал он и замолчал. Внутри всё сопротивлялось. Старый инстинкт кричал: «Уходи, пока не поздно. Не привязывайся. Она тоже может сделать больно». Но ноги не слушались.       Союль подошла ближе, остановилась в полушаге.       — Останься, — сказала она тихо. — На час. Просто позавтракай. Я не кусаюсь.       Он усмехнулся, но остался. Принял душ, надел ту же одежду, но стало легче — будто вода смыла не только пот, но и часть липкого напряжения. Они вышли в маленькую пекарню за углом, съели круассаны с джемом, запили американо. Потом Союль повела его к Сене.       Утро было прозрачным, холодным. Река блестела на солнце, чайки кричали над водой, где-то далеко гудел автотранспорт. Здесь, на каменных ступенях, спускавшихся к воде, было почти безлюдно. Сонхва сел, обхватив колени руками, и долго смотрел на отражения облаков на поверхности.       — Жаль уезжать, — тихо сказала она. — А теперь придётся возвращаться.       — А как же Прованс? — спросил он. — Грас? Оставишь свою мечту?       Союль сидела рядом, чуть поодаль, грея ладони о бумажный стаканчик.       — Увы, — она пожала плечами. — В другой раз.       — Но ведь другого раза может не быть, — возразил он. — Жизнь непредсказуема. Carpe diem и всё такое.       — Долг зовёт, — коротко ответила Союль.       — Какой долг?       Она отвела взгляд, посмотрела куда-то вниз по течению.       — Дочерний. Не спрашивай больше, ладно?       Сонхва кивнул. Он почувствовал, что она не хочет говорить, и не стал давить. Ему самому было больно, когда кто-то лез в душу без спроса.       — Я, кстати, соврала тебе, — сказала Союль негромко. — Про визу. У меня не «ещё несколько дней». Мой самолёт завтра в полдень. В Сеул.       Сонхва посмотрел на неё. В груди кольнуло — непонятно чем: обидой, разочарованием или странным облегчением.       — Зачем?       — Не ожидала встретить здесь кого-то из своей страны. И… — она помедлила, — позволила себе что-то почувствовать. А это всегда рискованно.       Он хотел спросить, что именно она почувствовала, но не решился.       Помолчали. Ветер гнал по воде мелкую рябь. Потом он выдохнул и спросил, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно:       — А я? Попользовалась — и хватит?       Союль резко повернулась к нему. В её глазах мелькнуло что-то похожее на обиду — или разочарование.       — Не думала, что ты такой смысл вложишь в нашу встречу.       — А какой был смысл? — спросил он, и голос вдруг сорвался, стал хриплым.       Она посмотрела на него долгим взглядом. Он сидел, сжавшись, будто ожидал удара. Всё его тело говорило о том, что он привык защищаться. Даже сейчас, на пустой набережной, вдали от толпы, он сидел спиной к парапету, лицом к проходу. Она заметила это ещё в Лувре. И то, как он сканировал каждого входящего. И как вздрагивал, когда кто-то подходил слишком близко.       «Он не параноик, — подумала Союль. — Он жертва. Кого-то, кто заставил его бояться собственной тени».       — Смысл был в том, чтобы ты выдохнул, — сказала она мягко. — Хотя бы на одну ночь. Ты очень напряжён, Сонхва. Я вижу. Ты даже сейчас, когда тебе ничего не угрожает, сидишь так, будто готов бежать.       Он не ответил. Только сжал пальцы в кулак.       Она не стала спрашивать, что с ним случилось. Не стала лезть с вопросами, которые он не хочет слышать. Просто сидела рядом и смотрела на реку.       — Скажи, — тихо спросил он, не глядя на неё. — Мы ещё увидимся?       — А ты хочешь?       — Думаю, да, — он поднял глаза. — С тобой спокойно. Давно так со мной не было.       — Увидимся, если это судьба, — она улыбнулась, но в глазах мелькнула грусть.       — А если мы сами творим свою судьбу? — спросил он.       Она хохотнула. Коротко, звонко.       — О, какой философ проснулся.       — Не смейся, — сказал он, но без обиды. — Это серьёзные вещи.       — Хорошо, — Союль поднялась, отряхнула джинсы. — Не смеюсь.       Она полезла в сумку и протянула ему визитку.       — Найди меня, когда вернёшься в Сеул. Потанцуем ещё.       На чёрном фоне белое тиснение:

Кан Союль

Клинический психолог

      И номер телефона.       Сонхва взял карточку, повертел в пальцах. Зачем психологу танцевать с незнакомцем в Париже? Он не знал. Но почему-то это не казалось странным.       — Я позвоню, — сказал он.       Она кивнула, взяла свой маленький чемодан и пошла вдоль набережной. Сонхва остался сидеть на холодных камнях. Сжимал визитку, пахнущую мятой и кофе. Ветер с Сены трепал волосы, где-то кричали чайки.       Он не оглядывался. Не высматривал знакомую тень. Впервые за долгое время он почувствовал не страх — надежду.       Она ушла. Но визитка осталась. И это значило, что они ещё увидятся.

***

      Сонхва просидел на набережной до тех пор, пока солнце не поднялось выше крыш и чайки не угомонились. Потом встал, отряхнул джинсы и побрёл в сторону метро. В голове гулял ветер. Прованс. Она говорила о Провансе с такой теплотой, будто перебирала в руках что-то дорогое. И Грас — парфюмерная столица. Лавандовые поля, которые он видел только на картинках в интернете.       «Почему бы и нет?» — подумал он. Раньше он планировал каждую поездку как военную операцию: запасные выходы, ближайшие посольства, маршруты отступления. Но сейчас, сжимая в кармане визитку Союль, он вдруг почувствовал лёгкую, почти забытую смелость.       На следующий день он сел на поезд до Авиньона, а оттуда на автобусе добрался до маленькой деревни, название которой даже не запомнил. Главное — чтобы были поля. Бесконечные, сиреневые до горизонта.       И они были.       Он вышел на окраине, где дорога петляла между холмами, и замер. Лаванда цвела вовсю — июльское буйство фиолетового, распластанное по земле до самого неба. Ветер гнал волны, и запах был таким густым, что кружилась голова. Сонхва сделал несколько шагов по тропинке, потом ещё. Рядом ни души. Только пчёлы гудели, да где-то вдалеке стрекотал трактор.       Он сел прямо на землю, между рядами, и закрыл глаза. Страх никуда не делся — он сидел в затылке привычным холодком. Но здесь, под открытым небом, среди этого бескрайнего цвета, он казался меньше. Знакомый рефлекс заставлял его поворачивать голову на каждый шорох, но шорохи были мирными: ящерица шевельнулась в камнях, ветер качнул стебель.       Он вспомнил Союль. Как она танцевала в полумраке хостела, смеялась, когда он наступил ей на ногу. Как сказала: «Ты очень напряжён, Сонхва. Я вижу». И не стала лезть с расспросами.       Вечером он забрёл в деревенскую мастерскую, где делали мыло и духи. Пожилая француженка с седыми косичками взглянула на него поверх очков, покачала головой и сказала по-французски, но так медленно, что он понял почти всё:       — Молодой человек, вы слишком зажаты. Посмотрите на цветы. Они не боятся ветра. Они гнутся, но не ломаются.       Она протянула ему кусочек мыла, пахнущий лавандой и мёдом. Сонхва взял, улыбнулся впервые за день — не напряжённо, а просто так.       Он ночевал в маленьком отеле, где ставни выходили на холмы. Ночью проснулся от тишины — абсолютной, не сеульской, без сирен и криков. Прислушался. Никто не стоял за дверью. Никто не скрёбся в окно. Он выдохнул и снова заснул, а утром понял, что хочет вернуться. Не в Париж даже — домой. В Сеул. Позвонить по номеру с визитки.       На обратном поезде он смотрел в окно на убегающие назад поля и холмы, и в груди росло странное, щемящее чувство. Не страх. Не тоска. Что-то вроде тихой решимости.       Может, она права. Может, он и правда сможет перестать бежать.