Свет ушедших дней. ПРОЧИТАЙТЕ ПОСЛЕДНЮЮ ГЛАВУ ТАМ ОБЪЯСНЕНИЕ!!! (ПЕРЕПИСЫВАЕТСЯ)

Цзян Ваньинь отложил кисть и посмотрел на стопку бумаг. Подписанные. Все до единой. Отчёты о поставках риса, земельные споры, протоколы ночной охоты. Дела ордена, который он поднял из пепла. Дела, которые теперь решались почти без его участия. Старейшины справлялись сами. Ученики не нуждались в поучениях. Он был нужен здесь всё меньше. Пальцы дрожали. Чуть заметно, но он чувствовал это. Возраст подкрался незаметно и теперь напоминал о себе дрожью в руках, болью в коленях по утрам, бессонницей. Цзян Чэн раздражённо сжал кулак — дрожь не унялась. Когда-то это взбесило бы его. Теперь просто не было сил злиться. Он поднялся. Подошёл к окну. За стеклом лил дождь — тяжёлый, затяжной, зарядивший с самого утра. Когда-то в такой же дождь они с Вэй Усянем бегали босиком, орали на всю Пристань. Мать кричала на них с веранды, а Яньли смеялась, прикрывая рот рукавом. Тогда у него ещё была семья. Цзян Чэн усмехнулся. Криво, невесело. Отражение в стекле усмехнулось в ответ — усталое лицо, седина на висках, тусклый взгляд. Он не сразу узнал себя. Вернее — узнал, но не хотел признавать. Когда он успел стать этим человеком? Вэй Усянь. Он снова был с Лань Ванцзи. С тем, кого выбрал. Иногда до Пристани доходили слухи — целиком счастливые, полные чужих улыбок и чужого тепла. Цзян Чэн никогда не уточнял. Незачем. Его шисюн давно жил своей жизнью, и в этой жизни для него места не нашлось. Он сам сделал всё, чтобы это место исчезло. Сам. Цзыдянь тускло блестел на стене. Семейные таблички темнели на полках. Пристань Лотоса стояла — восстановленная, богатая, сильная. Он сохранил всё. Всё, что мог. Вырастил Цзинь Лина — главное, ради чего стоило дышать после смерти Яньли. Цзинь Лин. Цзян Чэн закрыл глаза. Прошлая неделя. Башня Кои. Он приехал без предупреждения — глупо, по-стариковски, просто захотел увидеть. Просто соскучился. Просто надеялся, что племянник обрадуется. Цзинь Лин не обрадовался. — Дядя, я глава ордена! — в голосе звенело раздражение. Молодое, резкое. Такое знакомое. — Ты приезжаешь без предупреждения, как будто проверяешь меня. Но я уже не ребёнок. Мне не нужны твои проверки. Ты не понимаешь. «Не понимаешь». Цзян Чэн тогда ничего не ответил. Просто стоял и смотрел на племянника. На его сжатые губы, на упрямый взгляд, на печать главы за поясом. Когда-то он сам был таким — молодым, злым, уверенным, что никто не способен понять его тяжесть. Только ему было семнадцать, когда он остался один над телами родителей. А Цзинь Лин не был один. Цзян Чэн сделал всё, чтобы не был. И вот благодарность. Он развернулся и ушёл. Цзинь Лин что-то крикнул вслед — кажется, обиженное, кажется, с ноткой вины. Но он не обернулся. Просто шёл по коридорам Башни Кои, и в груди медленно, неотвратимо что-то обрывалось. Последняя нить. Яньли умерла. Вэй Усянь ушёл. Родители погибли. Цзинь Лин вырос и больше не нуждался в нём. Орден не нуждался. Никто не нуждался. Он остался жить просто по привычке. Дождь не прекращался. Цзян Чэн вышел из кабинета. Шёл медленно, не замечая дороги. Ноги сами несли к старому пруду — туда, где когда-то они втроём запускали фонарики. Где Яньли улыбалась. Где Вэй Усянь кричал: «Цзян Чэн, догоняй!» Никто его не остановил. Никто не окликнул. Даже охрана попряталась от ливня. Он стоял у воды и смотрел, как капли разбивают поверхность. Тьма внизу казалась спокойной. Тишина — обещанием покоя. Усталость стала такой глубокой, что даже боль уже не пробивалась сквозь неё. Только пустота. Цзян Чэн подумал о том, что завтра надо будет снова просматривать отчёты. Снова выслушивать старейшин. Снова делать вид, что он нужен. Снова проживать день за днём — пустым, одинаковым, лишённым смысла. Зачем? Он сделал шаг вперёд. Вода обожгла холодом. Ещё шаг. Ещё. Одежда намокла и потяжелела, тянула вниз. Это было даже удобно. Правильно. Цзыдянь на пальце слабо зашипел, пытаясь пробудить разум хозяина, но Цзян Чэн не обратил внимания. Он не собирался спасаться. Когда вода дошла до груди, он закрыл глаза. Страха не было. Только тихое, почти нежное облегчение. Инстинкты требовали бороться — рваться на поверхность, хватать воздух, жить. Тело дёрнулось само, мышцы напряглись. Он приказал им замереть. Впервые за долгие годы он никого не слушал. Ни долг. Ни память. Ни голос матери в голове, требовавший держаться. Ни образ отца, молча смотревшего с укором. Ни тень Яньли, ради которой он жил так долго. Никого. Вода сомкнулась над головой. Свет над поверхностью стал далёким, размытым, а потом исчез. Тьма приняла его.