Свет ушедших дней. ПРОЧИТАЙТЕ ПОСЛЕДНЮЮ ГЛАВУ ТАМ ОБЪЯСНЕНИЕ!!! (ПЕРЕПИСЫВАЕТСЯ)

Цзян Чэн резко сел на кровати. Воздух с хрипом ворвался в лёгкие — рваный, обжигающий, совсем не похожий на воду. Несколько секунд он просто хватал его ртом, не понимая, где находится и почему ещё жив. Перед глазами плыло. В ушах стоял глухой шум — отголосок той тишины, что сомкнулась над ним в пруду. Рука сама дёрнулась к груди. Сухо. Никакой воды. Никакой боли. Никакого ледяного холода, что ещё мгновение назад сковывал тело до самых костей. Только одеяло. Мягкое, знакомое, пахнущее лавандой. Этот запах он не чувствовал десятилетиями — с тех пор, как Пристань Лотоса пала. Цзян Чэн медленно поднял голову. Солнечный свет падал через окно на деревянный пол — несерый, не дождливый. Живой, тёплый. На подоконнике стоял маленький глиняный горшок с каким-то растением, которое он не видел с детства. В углу валялся деревянный меч — игрушечный, с зазубринами от ударов. Рядом — бумажный воздушный змей с криво нарисованным лотосом. Лотос рисовала Яньли, когда учила его запускать змея. Его комната. Старая комната. Та, которую перестроили после того, как отец привёл Вэй Усяня. Та, которой больше не существовало. Сердце пропустило удар. Цзян Чэн отбросил одеяло и попытался встать. Тут же пошатнулся, едва не рухнув обратно. Ноги оказались слишком короткими. Тело — неестественно лёгким, чужим. Кровать вдруг стала непривычно высокой, а собственные руки — маленькими. Детскими. Он выругался сквозь зубы. Голос прозвучал тонко, незнакомо. Кое-как удержав равновесие, Цзян Чэн двинулся к зеркалу. По пути задел плечом комод — тот самый, что стоял здесь ещё при матери, — и на пол с тихим стуком упала деревянная фигурка. Цзян Чэн замер. Медленно наклонился. Поднял. Лотос. Неровные лепестки. Кривой стебель. Пальцы узнали каждую зазубрину. Когда-то он сам вырезал эту фигурку — старательно, высунув от усердия язык. Хотел подарить матери. Госпожа Юй взяла подарок, осмотрела и сказала, что вышло ужасно, а он бездарен. А потом всё равно поставила на самое видное место. Так, чтобы всем было видно. Он заметил это случайно, когда заглянул к ней в комнату поздно вечером. Она тогда сделала вид, что просто забыла выбросить. Пальцы сжались крепче. До боли. Через несколько шагов он добрался до зеркала. Замер перед отполированной поверхностью. На него смотрел ребёнок. Худой. Узкие плечи. Растрёпанные после сна волосы, в которых не было ни единой седой нити. Золотые глаза казались слишком большими для этого лица — детского, мягкого, ещё не тронутого ни шрамами, ни годами, ни той пустотой, которую он привык видеть в собственном отражении. Ни единого следа от кнута Цзыдянь. Ни единой морщины. Ни усталости. Цзян Чэн долго смотрел на мальчика перед собой. Потом поднял руку. Коснулся щеки. Отражение повторило движение. Это действительно был он. Только до всего. До войны. До потерь. До Вэй Усяня. До того дня, когда его жизнь начала разваливаться на части. До Призраков. До Золотого ядра, которого ещё не существовало. Из груди вырвался смешок. Короткий. Нервный. Потом ещё один. Очень быстро смех стал громче — он смеялся и не мог остановиться, потому что всё происходящее было чудовищной, злой насмешкой. Он умер. Сам сделал выбор. Сам шагнул в воду. Сам позволил тьме забрать себя. А теперь снова стоял здесь. В начале. Словно кто-то наверху решил, что одного раза недостаточно. Смех оборвался так же резко, как начался. В комнате повисла тишина. Густая, давящая. А потом — звуки. За окном кто-то из учеников громко звал друзей. На тренировочной площадке лаяли собаки — его любимые, те самые, которых Вэй Усянь боялся до полусмерти. Из кухни доносился звон посуды и чей-то смех. Слуги. Молодые. Живые. Пристань Лотоса жила. Той самой обычной жизнью, которую он потерял и которую так и не смог вернуть, как бы ни старался. Цзян Чэн медленно опустился на пол. Прислонился спиной к кровати. Деревянный лотос всё ещё был зажат в кулаке. Он закрыл глаза. И впервые за очень, очень долгое время позволил себе заплакать. Не от боли. Не от отчаяния. А от того, что вдруг осознал с пугающей ясностью: почему-то он снова здесь. И почему-то — в самом начале. До того, как всё сломалось. До того, как он всё сломал.