Твари

*** Когда я возвращаюсь после утреннего разбора полетов, он уже не спит — сидит на кровати, поджав ноги к груди, и пялится в одну точку. Неподвижный, как статуя, только волосы чуть шевелятся от вентиляции, и все. Деян. Ставлю поднос перед ним на ящик. — Ешь, — говорю. Он не двигается, даже глаза не переводит на еду. Сидит и смотрит сквозь переборку, сквозь корабль, сквозь все. Я сажусь напротив, на пол. Чувствую эту его отстраненность — как стену, которую лбом не прошибить. — Я знаю, как тебя зовут, — говорю. — Деян. Ничего. Даже не дернулся. Может, имя для него уже ничего не значит. Может, он забыл, что оно у него вообще было. — А я Огнен, — продолжаю. — Радич. Можешь звать Огнен, можешь Радич. А… да. Ты не говоришь. Но если заговоришь — в общем... Я замолкаю. Не знаю, что еще добавить. Не умею я такие речи толкать, которые пластырь на душу клеят. Он никак не реагирует. Решаю тоже не обращать внимания. Снимаю майку, в каюте душно, и начинаю отжиматься. Раз, два, три — считаю в голове. Мне нужно занять себя, чтобы не сидеть и не пялиться на него, как дурак. Пол холодный, ладони упираются в рифленый металл. Чувствую, как работает тело — плечи, спина, пресс. Хорошо. Отвлекает. Потом подтягиваюсь на перекладине, которая вварена в дверной проем — корабельный шик, сам сделал в первый же месяц, когда руки чесались от безделья. Подбородок к перекладине, раз, два, три... Чувствую взгляд. Не поднимаю головы, но спиной, затылком, чем-то животным — знаю, что он смотрит. Потом слышу. Ложка звякнула. Тихий хруст хлеба. Он начал жрать. Ну и хорошо. Не сдохнет с голоду. Я продолжаю подтягиваться, пока не начинает жечь в мышцах. Когда спрыгиваю вниз, он уже доедает кашу, быстро и жадно, но как-то аккуратно, как будто рассыпать боится. Пальцы дрожат, ложка постукивает о край миски. В футболке моей, в койке моей, жрет еду, что я принес. Странное чувство — не то что собственническое, но... он — чужое в моем пространстве, и почему-то не бесит. Тут дверь открывается без стука, и Велько вваливается в каюту, как он частенько делает. Но обычно он болтать начинает с порога, вернее, сперва “болтать” входит, а потом уже Велько. А тут — останавливается, окидывает взглядом все. Я на полу сижу голый по пояс и потный. Деян на койке сразу дергается, и каша все-таки рассыпается, а ложка замирает на полпути к его рту. Велько смотрит на него, потом на меня, и снова на него, и я буквально вижу, как у него в голове паззл достраивается. Я не ебусь. На борту есть специальный парень из обслуги, которого наняли, чтоб обслуживал нас в долгих перелетах, Милош. Молодой, услужливый, за зарплату дает всем и в рот берет, а кому-то, возможно, дает и бонусом. И с ним я тоже не ебусь, Велько знает и не упускает шанса поговорить о моей брезгливости и вреде спермотоксикоза для работы мозга. Но сейчас Велько смотрит на моего спасенного мужика, который сидит в моей футболке на моей койке и без порток — и думает, наверное, что вкусы у меня специфические. Въебать бы ему, чтоб не думал. Но вместо этого я спрашиваю: — Че надо? Велько переводит взгляд на меня и усмехается кривовато. — Приземляемся на дозаправку и проверку, — он говорит и делает паузу. Многозначительную такую, у меня аж челюсти сводит. Потому что я понимаю. Сейчас посадка. Жирные проверяющие из Республики обойдут корабль, сверят учеты, зададут вопросы. Иногда это за пять минут заканчивается, потому что им всем лень с нами возиться, а иногда дотошный кто попадается и прикапывается. Вопросы задает: не было ли у нас прецедентов, не тащим ли мы на борт лишнего, не нарушаем ли регламент. И мои десантники — они промолчат. Знают меня, нихрена рот не раскроют. Мы тут не первый год в одной лодке все, и доносить на своих — хуже чем убить, свои же потом и накажут так, что ад курортом покажется, а черти — шлюхами. Но Артур медик. И вот он может выболтать. Куда часть медикаментов ушла. Кого мы тайком лечили в лазарете, не внеся в общую ведомость. Я чувствую, как Деян замирает на койке, даже жевать перестает. Он соображает тоже. Велько, ничего больше не сказав, сваливает. Дверь закрывается, и тишина давит на уши. Я встаю, сжимаю кулаки. В голове уже прокручиваю весь разговор с Артуром. Как зайду, что скажу. Можно просто пригрозить. Можно напомнить, что я не забываю обид. Он мужик умный, Артур, поймет. Но мне все равно придется его как-то... понагляднее убедить. — Слушай, — я начинаю, поворачиваясь к Деяну. Хочу сказать: "Не ссы, я разберусь". Что не дам его забрать, что проверка — это ерунда, мы отскакивали и не от такого. А он на меня смотрит. Глаза его черные и огромные, пустые обычно, но тут вдруг в них что-то вспыхивает. Знакомый уже мне огонь, неправильный, вывернутый какой-то. Он сползает с койки, не встает, а сползает именно, на колени сразу. И тянется ко мне. Снова. Опять. — Стоять! — я рявкаю тут же, и он замирает, не до конца поняв, приказ это или просто я ору. Руки трясущиеся кладет себе на колени. Я смотрю на пальцы его тонкие, синие от синяков. Он предлагает себя, еще настойчивее, чем до этого. Молча. И это страшно, блядь. И безнадежно как-то. Будто бы это — единственный язык, который остался у него за семь месяцев. Я бешусь, искренне, глубоко, до рвотного кома в горле. — Я сказал — разберусь! — я ору, в горле першит. — И нахер не делай так больше! Никогда! Ты понял?! Он молчит. Смотрит на меня. Ложка так и валяется в кровати рядом с просыпанной кашей. — На носу себе заруби. Со мной так не надо. Я не куплюсь. И не выкину тебя, блядь. А если ты еще раз... Он смотрит на меня с какой-то особой затравленностью, и я не договариваю. Потому что не знаю, что сказать-то еще. Ударить его за это? Не ударю. Кричать бесполезно. Он все равно нихуя не понимает как будто. Я разворачиваюсь и вываливаю в коридор, от души хлопаю дверью и иду к лазарету. Шагаю тяжело, ботинки грохочут по металлу так, что все меня, наверное, слышат. В голове — пустота и кипяток одновременно. Мне нужно сорваться. На ком-то. На ком угодно. Артур стоит у стола, сортирует ампулы свои. Замечает меня и сразу напрягается. И правильно делает. — Командир, — он говорит, пятясь к стене, хотя я ничего не сказал еще, просто вошел вместе со своей убийственной аурой. — У нас все в порядке, я ничего... Я подхожу вплотную к нему, смотрю сверху вниз — я выше. Тяжелее. И злее — и всегда, а сейчас — так особенно. — Слушай сюда, — говорю негромко, но так, что каждое слово как нож в него втыкаю. — Ты ничего не видел. Никакого нового пациента. Никаких медикаментов. Никакого чипа. Понял? — Но регламент, — мямлит он. — Проверка, если спросят... Я кладу руку ему на плечо, сжимаю. Он морщится, но не пикает. — Забудешь, — я говорю. — Или я вырву язык твой и скормлю тебе. Вместе с руками. Которыми ты обезбол ему колол. Договорились? Он белеет, словно кровь всю из него выкачали, и кивает. — Д-да. Конечно. Какой пациент? Не было никакого пациента. Я отпускаю его и выхожу, быстро, не оглядываясь. Потому что понимаю: я мог бы не так грубо с ним. Мог бы поговорить просто. У меня-то и голос есть, и убеждать я умею, когда припечет. Но я бешусь. Из-за него. Из-за того, как он на колени встал. Из-за того, как смотрел на меня — как на единственную надежду за приемлемую плату. Из-за того, что не знаю, как, блядь, это остановить. Иду обратно в каюту. В голове пусто, ребра болят от того, как сильно я злюсь. Вот открою дверь, плюхнусь на пол и буду молчать. Потому что нечем мне крыть больше. А он будет сидеть, таращиться на меня и бояться. И думать, что я на него злюсь. А я на себя злюсь. За то, что иначе не умею. За то, что лучшее, что я могу сделать для человека, который прошел ад — это пригрозить медику членовредительством, потому что не знаю, как сказать по-другому "я тебя не брошу".