Твари

*** Теперь он выходит из каюты. Я даже сразу не заметил, просто в какой-то момент понял, что иду по коридору, а он сзади за мной шлепает. Хотя шлепает — сильно сказано, шагов не слыхать, он вообще бесшумно ходит, как тень. Но я спиной чувствую. Обернусь — метрах в двух держится, не ближе. Ждет и смотрит. Куда я иду, туда и он. Хвостиком. Так, что я почти перестаю замечать вскоре. В столовку со мной ходит. Я сижу, болтаю с Велько и мужиками, точнее, все болтают и ржут, иногда шутки пошлые отпускают — кто кого, да когда, да в какой позе, а я молчу, как обычно. И Деян тоже молчит, просто сидит рядом. Паек свой ест — нормально уже ест, не давится и не торопится, как будто вот-вот отнимут. И на него почти не обращают внимания. Привыкли. Сначала косились, а теперь есть и есть. Велько только иногда подкалывает: "О, и тень твоя пришла". Я не отвечаю. А Деян даже ухом не ведет. Однажды в качалку приходим. Там все частенько зависают. На корабле между перелетами мало способов сбросить напряжение, и тягать железо — один из них. Внутри душно, пахнет потом и маслом, мужики гоняют штанги, грифы лязгают, кто-то кричит, страхуя. Я иду на жим. Сажусь на скамью, вешаю вес под сотню и разминаюсь. Деян в углу сидит на скамейке, уже не в моей футболке, притащил ему какую-то списанную на размер поменьше.И смотрит за всеми. В перерыве между подходами народ кто воду пьет, кто просто отдыхает. Один из новеньких, я так пока и не выучил, кто из них Янко, а кто Лазар, говорит громко, рожа у него красная после пары подходов. — Слышали новость? — он оглядывает всех нас. — Новое указание сверху пришло. Кто поймает и доставит тварь живой — тому амнистия. Всей команде сразу. Слышите? Всей! И смотрит на меня, ждет реакции командира. Я не поднимаю бровь. Просто жму дальше — поднимаю штангу, выдыхаю. Но в башке сразу все прокручиваю. Бесполезно же. Их уже пытались ловить. Все, кто пытался — червей теперь кормит. Твари не даются живыми. Самоуничтожаются, если чувствуют, что плен светит. Или взбешиваются так, что с ними и взводу не справиться. — А вот круто было бы, — мечтательно говорит Андрия, один из долгожителей, еще до меня тут летал. — Вернуться домой. К жене. К детям. Зажить по-человечески. И мужики рассуждают. Как бы зажили, если б амнистия. Кто дом хочет, кто — дело открыть, кто трахнет все, что движется, в первом же порту. И ржут. А я слушаю и понимаю, что не знаю, как бы зажил. Не помню уже, как это — жить мирно. Без стрельбы, без запаха озона. Без вылазок на планеты и мерзких черных рож в три часа ночи. Мне как будто и не надо, я привык уже так. Пустота в голове — это тоже жизнь. Или ее подобие. Потом я смотрю на Деяна. Он сидит в углу, сжавшись, но не так, как раньше. Раньше он от страха сжимался, сейчас — просто старается занять поменьше места и не мешаться. Думаю о нем. А вот ему было бы хорошо. Дом. Тишина. Покой. Не эта железная коробка и толпа жестоких мудаков, которые косят тварей и шутят про трупы. Не вечный страх, что его выкинут, сдадут или опять утащат в схрон. Он мог бы... что? Сидеть на кухне, чай гонять, в окно глазеть на птиц и белок. Я не представляю. Но звучит как что-то правильное. И пока я думаю, слышу голос. Все тот же, Лазар. Или Янко. Он переключился с мечтаний на Деяна, и стоит теперь напротив него, уперев руки в бока. Рожа все еще красная, глядит нагло. — Слушай, ты, — он говорит. — А ты ж ведь из этих, солдатик. Из-за таких, как ты, мы тут и загибаемся. А не на воле. Хочу напомнить Янко-Лазару, что лично он тут загибается из-за собственного провалившегося тупорылого плана по захвату гражданского судна, но молчу. И Деян молчит, даже глаза не поднимает. А Лазар звереет от этого молчания. — Ты глухой, не? Из-за таких, как ты, мы тут в дерьме. Республика, мать ее, нас как пушечное мясо использует, и ты такой же. Думаешь, жопу командиру подставил, и все забыли твои былые заслуги? Я поднимаюсь со скамьи не спеша. Двигаюсь медленно, как медведь перед броском. — Повтори-ка, — я говорю тихо, но все в качалке замирают. Лазар оборачивается, видит меня, и на секунду страх в его глазах промелькивает, но он молодой, глупый, дерзкий и совсем недавно тут. Он повторяет. Даже наступает, бутылки с зажигательной смесью ему в руке не хватает, для полной картины. — Говорю, из-за таких, как он, — он тычет пальцем в Деяна, — ты тоже здесь, Радич. Из-за солдафонов, которые за Республику глотки рвут. А может, и из-за него самого. Кто знает, может, это он тебя брал в Арее. Ты поэтому его дрючишь? У меня кровь стынет. Не от обиды — от того, как это близко к правде и далеко одновременно. Но не его это собачье дело. — Я вообще-то уже достаточно большой, — говорю я, делая шаг вперед, — чтобы в своих проебах винить только себя. А не кого-то еще. Лазар не унимается, наверное, думает, что при свидетелях я не трону, или что мужики заступятся. Ох, блядь, мало он тут еще пробыл. — Да пошел ты, Радич, — он говорит. — Со своим спасенышем. Можешь ебать его сколько влезет, но мы перед ним на цыпочках ходить не обязаны. Я бью. Первый удар — в нос, хруст слышат все. Кровь тут же фонтаном мне на грудь брызгает, Лазар валится на пол, но я не останавливаюсь. Ногой засаживаю в ребра, пока он корячится. Потом еще. Хватаю за шкирку, прикладываю лицом об скамью. Он мычит, пытается закрыться, но я уже не соображаю, просто лупцую его, как боксерскую грушу. Вокруг все молчат, никто не вмешивается. Старики знают меня, знают, что если встать между мной и тем, кто меня задел — положу рядом, и глазом не моргну. Новички просто видят все сейчас и быстро смекают, что нахер им это все не надо. Я останавливаюсь, когда слышу хрип. Лазар лежит на полу, лицо в кровавую кашу, не разберешь, где нос, где губы. Сам уже не встанет. — И чтоб, блядь, ни писка от тебя больше не слышал, — я вытираю костяшки о свою футболку, они в крови все. Никто не говорит ни слова. Я разворачиваюсь. Деян сидит на скамейке, не жмется, глаза не закрыл. Смотрит на меня. — Мы уходим, — я говорю ему и двигаюсь к дверям. Он поднимается и безропотно идет за мной. В коридоре я не оборачиваюсь, меня колотит. Пытаюсь шаги его бесшумные считать, чтоб успокоиться — нихера не помогает. Я адски взбешен. Не на Лазара. На себя. Потому что ударил не за оскорбление, не за грязь эту всю и то, что нос сунул не в свое дело. Ударил, потому что он обозвал Деяна причиной моих проблем. Потому что даже в этой тупой шутке есть доля правды — Деян мог брать меня. Мог быть среди тех, кто стволом мне в спину тыкал. А я его трахаю? Нет. Дрочу на него? Да. В душе. По ночам, когда он спит. И это бесит. Мы входим в каюту, я сразу скатываюсь на пол у стены, упираюсь лбом в колени. Дышу. Он садится вдруг рядом, не вплотную, оставляет расстояние. И молчит. Долго. А потом я чувствую, как его ладонь ложится на мое плечо. Легкая, почти невесомая. И просто там лежит.