Твари

*** Утром сижу, штопаю форму. Обычное дело — армия хер знает когда новую выдаст, приходится латать. Иголка в толстых пальцах — занятие дурацкое, но успокаивает лучше пасьянсов. Деян качается. Перекладина, потом отжимания, потом снова перекладина. Я смотрю на него изредка, мельком, не пялиться же. Синяки совсем сошли, крепнет, мышцы проступают четче, спина шире. Приходит в форму. А он ведь и правда солдат. Боевая единица. Пусть даже не говорящая. — Наших много полегло, — я говорю задумчиво. Вслух, хотя знаю, что он все равно не ответит. — Скоро толпу новых пришлют. Можно попробовать тебя в десант впихнуть. Деян не поворачивается. Висит на перекладине, подтягивается — раз, два. Я продолжаю тыкать в плотную ткань иголкой. — Ходить на зачистки не обязательно, — усмехаюсь. — Будешь выходить, где-нибудь у корабля пережидать. Типа охрана периметра. Понимаю, что соваться к тварям — последнее, что ему хочется. После семи месяцев у них в плену заставлять его лезть обратно в схрон было бы конченым садизмом. А так — форма, приказ командира патрулировать, официальное прикрытие, и никто не задает вопросов. Он ничего не говорит, даже не поворачивается, но я знаю — услышал. Привык уже читать его по спине — когда слушает, когда мимо ушей пропускает. Заканчиваю с формой, идем в столовку. Там шумно. Велько уже за столом, жестикулирует, едва миску с супом на пол не стряхивая. Мужики подтягиваются, вижу и старых потрепанных, и пару новеньких, которых мне пока не представили. Они и болтают больше других, приносят новости с большой земли. — Атак на гражданские планеты стало больше, — говорит пожилой мужик, вытирая усы рукавом. — Республика в жопе. Нас теперь еще чаще на зачистки бросать будут. — В хуй их! — кто-то кроет мудаков республиканских. — Сидят там в своих креслах, жир жуют, а мы тут за них отдувайся. Нашими руками все делают. Им бы только отчет красивый, а сколько нас поляжет — насрать. — Знать бы, о чем вообще думают твари, — вздыхает еще кто-то. — Что у них в башке. Может, они не просто так нападают. Может, у них мотивы какие? Ему сразу отвечают: — Нахуй такое знать. Мне похуй, какие там у них мотивы. Я их просто валю. Я слушаю вполуха, привычный треп, сто раз уже эту шарманку заводили, ничего нового. Краем глаза замечаю, что Деяну каша с кусками фруктов особенно зашла — он ест ее медленно, с каким-то сосредоточенным удовольствием. Не осознавая, двигаю ему свою тарелку и продолжаю болтать с мужиками, точнее, они болтают — про новое пополнение, про следующую планету, про то, что заживающая рана на боку чешется к дождю, хотя в космосе дождей не бывает. Я слушаю, киваю и по сторонам глазею. В какой-то момент взгляд цепляется за Милоша, спасителя нашего от коллективного спермотоксикоза. Кто-то из мужиков — со спины не вижу, кто, но кто-то из здоровенных — уводит его в коридор. Хлопок по заду, смешок. Милош вертится, скалится, и они скрываются за углом. Я смотрю на них без всякой мысли. Ебаться пошли. Всегда так было. Не фиксирую даже, просто взгляд упал, и все. И чувствую на себе взгляд. Деяна. Поворачиваю голову, он на меня пялится. Не на тарелку с кашей этой обалденной, не на мужиков. На меня. Взгляд тяжелый, непонятный. Я не успеваю ничего сказать — он встает и уходит. Первый раз без меня. Я не парюсь. Не бегу за ним, не окликаю. Знаю — сейчас он уже не сбежит, наружу не выскочит, прятаться нигде не станет и с собой тоже ничего не сделает. Пусть бродит. Сижу дальше, слушаю болтовню, доедаю то, что осталось на тарелке. Обсуждаем маршруты, снаряжение, Велько подкалывает про мою штопку, мол, скоро Радич в домохозяйки запишется. Я посылаю его нахуй. Когда надоедает, решаю поискать Деяна — не потому что волнуюсь, а потому что пора колоть антибиотик, последний курс. Прохожу коридор, заворачиваю за угол. И нахожу его. Он стоит возле каюты Милоша. Той самой, куда тот уводит всех, кто с ним решает поразвлечься. Дверь приоткрыта, я слышу звуки. Стоны. Ритмичные удары. Голос Милоша: не больно, не прям сильно кайфово — пока — скорее привычно, с ленцой. Деян стоит и смотрит. Не знаю, сколько он там простоял. Лицо у него странное, не возбужденное, не испуганное, а сосредоточенное. Как будто он пытается понять механизм — как это у других работает. Как это должно быть. Я не знаю, смеяться мне или беситься. Он как будто документальный фильм о размножении приматов смотрит, с отрешенной такой наблюдательностью. Словно записывает где-то мысленно, что можно что-то вот так пихать, и это будто в кайф даже. — Деян, — я говорю негромко. Он оборачивается. На лице ни тени смущения. Просто смотрит на меня, и во взгляде висит вопрос. Какой — хер его знает. Может, "вот так это делается?". Может, "почему ты так не делаешь со мной?". — Пошли, — я говорю. — Лекарство колоть. Он идет за мной послушно. Ритмичные звуки удаляются — или мы удаляемся. Мне плевать. В каюте достаю шприц, он садится на койку, подворачивает рукав, подставляет мне плечо. Я колю аккуратно. Он поправляет рукав и смотрит в стену. Я ложусь рядом, не касаюсь. Так, поваляться охота, в потолок поглазеть. — Ты счастлив, что выжил? — я спрашиваю вдруг, сам не знаю, чего это в голову пришло. Он не отвечает, разумеется. Так и сидит странный, втянув голову в плечи. Я пытаюсь читать его лицо — то ли обижен, то ли расстроен, то ли вообще хуй знает, о чем он думает. И меня снова бесит, что он не говорит. Молчит, и я не могу понять, что вообще у него в башке творится, что он там накрутил, чем живет, чем дышит. Я привык к словам. К командам, к мату, к трепу в столовке. Даже у Велько молчание и то понятнее: устал, злой, перебрал лишнего. А тут — стена просто. — А за Милошем нехер подглядывать, не в школе, — я усмехаюсь, не то чтобы мне не похер, но что-то сказать хочется. Он вдруг поворачивает голову и смотрит на меня так, что у меня внутри все вспыхивает. Не с обидой, а с какой-то тихой, тяжелой тоской. Как будто я его предал, а он даже сказать не может, чем именно. — Да что? — я не выдерживаю. — Ну ебутся они там. Все ебутся. И я на него не смотрел, я с ним не ебусь. Он продолжает так же на меня смотреть. И, сука, это как-то совсем невыносимо. Потому что я его не трогаю, так как его уже твари потрогали, а он на меня пялится так, будто я ему этим лично оскорбление наношу. — Ну если надо тебе, давай выебу? — говорю я вполголоса, почти грубо. И не всерьез. Думаю — сейчас напугаю его, он и пересрет. Отвернется. Или вмажет мне снова. Я к ударам готов. Он не отворачивается. И не бьет. Тянет меня к себе за ворот футболки, резко и отчаянно. И целует снова. Так же, как в прошлый раз — жадно, неумело, с этим прикусом, от которого губы покалывает и все внутри у меня переворачивается. Я уже не могу остановиться. Срываю с него футболку, потом от своей избавляюсь. Штаны летят на пол, мои, его. Я толкаю его, и он падает на спину, широко раскрытыми глазами смотрит на меня. В них доверие плещется. И вот это больше всего пугает. Я наклоняюсь. Лижу его — сначала грудь, потом живот, потом ниже спускаюсь. Он выгибается, впивается пальцами в простыню, молчит, но дышит так, что я каждую дрожь слышу. Вкус у него солоноватый, скачет на языке и по мозгам бьет. Отодвигаюсь, лезу в ящик, нахожу смазку — у меня есть, потому что дрочить с ней приятнее. Гондонов нет. Похуй, выну. Лью ее на пальцы, разогреваю там. Деян смотрит на мои руки, потом в глаза мне, его собственные огромные, темные. Трогаю его сперва одним пальцем. Он замирает, напрягается весь, мышцы сжимаются, горячие, тугие, не пускают. Я невольно думаю о том, что в него уже пихали. Твари эти. Что они вообще пихают, как это у них выглядит? И... я гоню эту мысль. Жалость во время секса — это перебор. Нельзя. Сломается все. — Дыши, — я говорю. Он выдыхает. И расслабляется самую малость, но мне хватает, я проталкиваю палец, двигаю медленно, круговыми движениями. Ищу то место, где я буду у него не просто ощущаться, а где станет хорошо. Нахожу, и он вздрагивает, расширяет зрачки. Я давлю чуть сильнее, он стонет тихо и сдавленно. Я добавляю второй палец. Он сжимается, но терпит, не отталкивает, никак не дает знать, что хочет, чтобы я перестал. Я работаю долго, растягиваю, расслабляю, еще смазываю, пока пальцы совсем легко ходить не начинают. Он в какой-то момент даже навстречу подаваться принимается, стонет уже непрерывно. — Готов, — я говорю скорее себе, чем ему. Встаю на колени между его ног, заглядываю в лицо, он кое-как фокусирует на мне взгляд. — Будет больно — дай знать. Как-нибудь. Ударь, укуси, но дай знать. Понял? Он не кивает, даже не моргает. Просто смотрит — вроде осознанно, но без страха. Я вставляю. Неглубоко, несильно. Останавливаюсь сразу, даю привыкнуть. Он лежит, замирает весь жестко и почти не дышит. Я чувствую, как он сжимается вокруг головки, туго, горячо, меня как будто изнутри обжигает. — Больно? — я спрашиваю. Он мотает головой. — Страшно? Он кивает. — Не бойся, — я говорю. И медленно, очень медленно вхожу дальше. Останавливаюсь через каждый сантиметр, пережидаю, даю ему настроиться. Он хватает ртом воздух, но так меня и не останавливает. И так охуенно сжимает, что хочется забить на все и просто выебать его. Вбиться по самые яйца, насладиться этим кайфом, пусть там твари хоть корабль штурмовать начнут. Но я старательно держусь. Думаю о нем, а не о себе. Ищу угол, которым по простате ему попадать буду. Чуть отклониться, чуть потянуть на себя. Нахожу — он дергается и всхлипывает. И тут же расслабляется, разжимается, принимает глубже. Я проверяю еще раз, толкаюсь, и он стонет, громче, чем в прошлый раз. И глаза закатывает. Становится совсем охуенно. Потому что ему явно тоже охуенно. Я беру темп, не сильный, ровный. И прям вижу, как он кайфует: лицо разглаживается, глаза так и держит полузакрытыми, а губы приоткрываются с каждым моим рывком. Впивается пальцами мне в предплечья, на этот раз не царапает и не пытается до костей продавить, просто держится. И меня уносит нахер. Я чувствую каждое его движение: как он навстречу подается, как сокращаются мышцы, как он стонет уже в голос, не сдерживаясь. Это не тот жалкий, испуганный человек, которого я нашел в нише. Это другой. Живой. А потом он вдруг кончает. Вокруг моего члена, кончает неожиданно. И для меня, и для себя самого, похоже. Разбивается в спазмах, обволакивает меня тесным пульсирующим жаром, дугой выгибается и кончает так сильно, что я чувствую, как его оргазм дыхание у меня выбивает. И вынуть я не успеваю, меня тут же накрывает следом, и я весь в него изливаюсь, глубоко, горячо, до последней капли. Долгое время мы не двигаемся. Он подо мной — дышит мелко, обмякший, глаза так и закрыты. А потом вдруг выскальзывает из-под меня. Встает, покачиваясь, придерживаясь за стенку. И уходит в душ, не оборачиваясь. Я лежу, в голове звенит, перед глазами все пляшет. Слышу, как открывается вода. А потом ее шум другой звук перекрывает. И я не сразу понимаю, что это. Всхлипы. Плачет он. Я иду за ним. Он сидит на полу душевой, прямо под струей, обхватив колени руками. Голый, мокрый, трясется, не от страха, от другого чего-то. Лицо искажено, губы дрожат, и слезы — наконец-то — текут по щекам, смешиваясь с водой. Я паникую. Не было же больно, я ж специально смотрел, проверял. И страшно не было, он сам ведь захотел. Так какого хера теперь не так? — Деян, — я сажусь рядом, прямо в воду, холодная льет, но я будто и не чувствую. — Ну что? Больно было? Он мотает головой отрывисто и продолжает плакать. Я не понимаю нихуя. Сижу, смотрю, не знаю, что делать. Хочется по стене въебать, чтобы все стало понятнее. Потом доходит. Не было так никогда. Он не думал, что вот так может быть. Что кто-то будет с ним медленно. Спрашивать. Останавливаться. Думать о нем. Что секс — это не боль, не насилие, не способ выжить и когда ты подмят под зловонным чудовищем. Что можно кончить даже от удовольствия, когда тебя там касаются. Я сажусь рядом. Думаю, что делать-то? Плеча коснуться? А вдруг пересрет? Ладно, просто рядом посижу, пока он плачет. И сижу. Но долго не выдерживаю. — Не было так никогда, да? — я говорю тихо. — Не думал, что может быть так? Он не отвечает. Но плакать перестает наконец. Выдыхает, на лице и вода, и слезы, и уже не понять, где что. И вдруг прислоняется головой к моему плечу. Я обнимаю его. Не сильно, просто рукой плечо накрываю. Вода течет по нам обоим, холодная, но живая какая-то. — Все, — я говорю. — Успокойся. Ничего не случилось. Все хорошо. Не знаю, кому это говорю, ему или себе. Но он дышит ровнее, расслабляется, словно вместе с водой из всех мышц напряжение уходит. Мы сидим так долго, пока совсем холодно не становится. Я выключаю воду, встаю и протягиваю ему руку. Он берет.