Твари

*** На следующий день в качалке от нефиг делать устраивают спарринги. Народу много, старые и новенькие, кто разделся по пояс, кто в майках. Жара шпарит, пахнет потом и железом. Я пару раз машусь с мужиками, выигрываю без напряга, потому что они медленные, а я — это я. Потом надоедает, сажусь на скамью, пью воду и смотрю, как другие машутся и ржут. Деян сидит в углу, как обычно тихо. В качалку он пошел со мной, но в спарринги не лезет, сидит о своем о чем-то думает, я на него и не смотрю почти. Вдруг один из новеньких отделяется от своей компании. Очередной молодой крепкий пацан с бычьей шеей и глупой улыбкой. Он цепляет взглядом Деяна в углу, того, кто всегда молчит, всегда в стороне держится. А у новеньких всегда так: того, кто потише, надо проверить, прощупать. — Эй, ты! — он зовет. — Давай помашемся. Я напрягаюсь. Весь внутренний режим мигом переключается на боевой. Новенький не знает, кто такой Деян. Думает, обычный десантник, такой же, как он, форму носит, на зачистки ходит со всеми, стреляет. Но я знаю. Знаю, что никого он к себе не подпускает. Что от любого прикосновения у него сначала судорога идет, а потом он замирает, как зверь в капкане. И что спарринг — это не просто драка. Это прикосновения. Это когда чужой человек тебя за плечи хватает, в лицо дышит, валит на пол. — Давай, чего сидишь? — новенький подходит ближе, улыбается. — Или ссыкло? Велько, который стоит рядом с гантелей, вмешивается: — Оставь его. Он не любитель махаться. Но новенький не унимается. Глупый и настойчивый — опасное сочетание. Лезет, в лицо заглядывает: — Ты че, немой, что ли? Или язык отсох? Я сжимаю пальцы в кулаки. Мне хочется встать, заслонить Деяна, сказать — отвали, он мой, тупое, внезапное чувство, от которого самому стремно. Но я не лезу. Потому что если вмешаться — все тогда поймут, что с ним что-то не так. Что он не обычный десантник. Что он — исключение, за которое командир готов глотки рвать. Велько ловит мой взгляд, качает головой незаметно — не лезь. Я сижу. Терплю. Сжимаю зубы до треска. Новенький уже почти у цели — протягивает руку, чтобы схватить Деяна за плечо. И тогда Деян встает. Медленно, без резких движений, просто поднимается со скамьи, смотрит на новенького — сверху вниз, хотя он не выше. И снимает майку. Я застываю завороженно. Смотрю на мышцы рельефные, каждое волокно перекатывается под кожей, на пресс кубиками и руки, сильные, с четкими венами. На темную дорожку волос, стекающую от пупка и ниже, туда, куда я не смотрю — но смотрю. Он идет на новенького. В стойку не встает, двигается расслабленно, даже как-то лениво. Тот усмехается, поднимает кулаки, делает выпад. Деян уходит. Легко, плавно, как вода. И бьет. Первый удар — в челюсть. Второй — в корпус. Новенький не успевает охнуть, а третий уже влетает в солнечное сплетение. Он оседает, хватает ртом воздух, но Деян не останавливается, снова бьет, точно, без жалости. Ноги работают отдельно, тело — отдельно. И это не кулачный бой мужиков в качалке, это, блядь, стиль, такому учили долго. У меня хер встает. Я не могу оторваться от него. Он словно вразнос идет. Тело двигается само, я вижу в этом что-то жуткое и прекрасное одновременно. Он не сдерживается. Бьет так, будто перед ним тварь, а не человек. Будто забыл, где он и кто вокруг. Новенький уже на полу, закрывается руками, но Деян все равно достает. По ребрам, по лицу, кровища разбрызгивается кругом. Я кое-как выныриваю из морока, чтобы вмешаться. Вскакиваю, хватаю его за плечо, крепко, чтобы не вырвался. — Хорош, убьешь его. Деян, блядь! Хватит. Он замирает, дышит тяжело, плечи ходуном ходят. Глаза бешеные, когда поворачивается ко мне, но взгляд тут же проясняется. Узнает. Велько подходит, смотрит на избитого новенького, цокает языком. — Ну, этот у нас самый жесткий, — он говорит, усмехаясь. — Все слово поперек ссым вставить. Теперь знать будешь. А я тащу Деяна в каюту. Он не сопротивляется, но энергия из него плещет, я аж чую, как дрожат мышцы под моей рукой. Он хочет еще. В каюте захлопываю дверь и смотрю на него. Он стоит посреди комнаты, голый по пояс, в одних штанах, раскрасневшийся, мокрый от пота, смешавшегося с брызгами чужой крови на груди. Грудь все подергивается от частого дыхания, глаза блестят чернющие. Я горю. Невозможно, до одури, до ломоты в паху. Смотрю на его плечи, на живот, на руки, которые только что месили чужое лицо. И хочу, блядь, как же я хочу. Сдираю с себя майку. Штаны. Иду к нему. Он не пятится, и я в глазах его вижу то же самое. Желание. Чистое, животное, такое же яростное, как у меня. Я толкаю его к койке. Он падает на спину, я валюсь сверху и целую, сразу жестко, в губы, в шею, в ключицу. Он отвечает, подставляет губы, руками по мне шарит, всем телом откликается. Я лезу в штаны к нему, прохожусь ладонью по члену, твердому, горячему, мокрому уже от смазки. В башке щелкает, пытаюсь отодвинуться, чтобы нащупать на тумбе то, чем его мазал, но он не дает. Хватает меня за руку, опять на себя заваливает. Быстрее. Он хочет быстрее. — Да подожди ты, ебнутый, — я бормочу хрипло. Он сжимает бедрами мои ребра, я все равно кое-как дотягиваюсь и нащупываю что мне надо. И не спешу. Сперва как в прошлый раз пальцами проверяю, готов ли, растягиваю по минимуму. Он стонет, когда я нахожу простату, сам шарит рукой слепо, ищет мой член, и я думаю — ну все, можно. Вставляю ему, медленно, давая привыкнуть. Он принимает, легче, чем в прошлый раз, нетерпеливее, сам насаживается, дышит прерывисто. Я ускоряюсь, но он как будто еще сильнее хочет. Хватает меня за задницу, вдавливает в себя, в глазах словно светится "давай, не жалей". Я прибавляю, делаю темп жестче, глубже. Он стонет не сдерживаясь, непрерывным каким-то звуковым потоком. Я ловлю угол, он выгибается тут же, сжимается вокруг меня и кончает быстрее, чем в прошлый раз. Сперма из его члена бьет мне по животу резким пульсом. И я хочу выйти, додрочить себе, ему ж наверняка не слишком приятно теперь, да и внутрь не хочу кончать, в прошлый раз он не сказал ничего, хотя что он скажет, если он не говорит? И я пытаюсь отстраниться, но он вдруг сжимает меня, руками, ногами, будто в капкан берет. Не дает выйти. И в глаза смотрит. Онемевший, оглушенный оргазмом, но так сжимает, что не вырваться. Не может сказать словами, но всем нутром, всем телом говорит: не прекращай. Продолжай. Я в ахуе. Он по ходу собирается во второй раз кончить, меня дрожью всего прошивает. Я продолжаю двигаться по инерции. Он чувствительный уже, снаружи, где член трется о мой живот, и внутри, где все спазмирует по нарастающей. Я не сбавляю темп, дышу ему в шею, в губы. Он закатывает глаза, стискивает мои плечи до очередных синяков. Второй раз все длится дольше. Он держится, я чувствую, как он борется с собой, снова разгоняется, ловит волну. А потом она накрывает его — сильнее, чем в первый раз. Он кончает, выгибаясь, хрипя, сжимаясь вокруг меня так, что я сам кончаю следом, никуда не выхожу, заливаю его глубоко. Мы отходим вместе. Я тяжело дышу, уткнувшись ему в плечо. Он почти сразу пытается выползти из-под меня, отодвинуться, встать, в душ уйти по привычке. Как в прошлый раз. Стесняется? Или опять накроет? Не знаю. Но понимаю затуманенно — он сейчас уйдет. И что-то во мне щелкает. Я наваливаюсь сверху. Не грубо, просто всей тяжестью придавливаю его, не выпуская, не давая отстраниться. И смотрю в лицо. Оно невозможное. Мокрое от пота, раскрасневшееся, с припухшими губами и блестящими глазами. Охуенный. Я ни с кем такого не испытывал. Никто от меня так не кончал. Дважды. Сжимая меня внутри себя, как будто я — единственное, что его на этом свете удерживает. И сука, я не хочу, чтобы он уходил. Ни сейчас, ни вообще. — Не уходи, — я говорю просто. Он замирает. Смотрит на меня, долго, пристально. Как тогда, в душевой, когда я рядом сидел, а он плакал. Только теперь не плачет. Глаза сухие, а в них что-то такое, что я не могу назвать, не знаю я таких слов. И он не уходит. Остается подо мной, дышит все спокойнее, один раз проводит рукой по моей спине, медленно, от лопаток до поясницы. И когда я скатываюсь с него и ложусь на спину рядом — не уходит. Потолок каюты все такой же серый. Но теперь мне кажется, что свет на нем чуть теплее. Или это у меня в голове все ебанулось окончательно.