Твари

*** Дозаправочная станция — облезлое здание, воняющее топливом и дешевым табаком. Мы с Велько идем по списку, который Деян составил накануне. Странные вещи: генератор низкочастотного диапазона, феромонные ловушки — откуда он знает, что это такое? — кабели определенной толщины, клетка, которую пришлось заказывать у местных умельцев, объясняясь на пальцах и расплачиваясь из старых заначек. Мужики на станции смотрят на нас, перешептываясь, кто-то в голос усмехается. — Десантники тварей ловить собрались? — ржет здоровенный детина в промасленной куртке. — Вы че, ебанулись? Их же живыми не взять. Самоубиться можно и попроще. Другой поддакивает: — Вам там, на корабле, делать нехер, решили в героев поиграть? Велько краснеет, сжимает кулаки, он всегда резко реагировал на тех, кто выебывается на нас, хотя благодаря нам сам еще землю топчет. Я хватаю его за плечо. — Забей, — я говорю. — Похуй. Мне действительно похуй. Я смотрю на список в руке, почерк у Деяна мелкий, аккуратный, не похож на него самого. И думаю о том, что скоро, совсем скоро мы пойдем и сделаем это. Или не сделаем. Или не будет нас больше. В ночь перед операцией мы не трахаемся. Лежим в темноте. Я на спине, он рядом, на боку, закинул на меня ногу, дышит ровно. Думаю, что спит. Рука моя лежит на одеяле, без дела, расслабленная. Вдруг чувствую, как его пальцы накрывают мои, легко, почти невесомо, и ничего больше не делают, просто лежат сверху. Я не дышу, боюсь спугнуть. Потом глажу его пальцы: большим пальцем провожу по фалангам, по костяшкам, по шраму на указательном. Без слов. Он не отдергивает руку, не сжимает в ответ, просто позволяет. Я тяну его к себе, он ложится головой мне на плечо. Я прижимаюсь губами к его виску, чувствую пульс, спокойный и ровный. — Спи давай, — я шепчу. Он вздыхает и засыпает, я следом вырубаюсь. Операция с самого начала по пизде идет. Тварь, которую мы выследили по наводке Деяна, оказывается крупнее, чем он ожидал. Матерая, с шипастым хребтом и длинными конечностями, от них не спрятаться, не убежать. И она нас за двести метров чует, поднимает ультразвуковой визг — у меня шлем не спасает, вот-вот мозги из ушей потекут. Новенький застывает столбом, выронив оружие. Велько орет, пригибается, когда тварь идет в атаку. Я стреляю, не на поражение, а на отвлечение, как велел Деян. Короткими очередями гоняю ее, чтобы и не ранить, и не дать сбиться с траектории. Парни держатся. Я вижу — не потому что хотят, потому что боятся. И не ее боятся даже — Деяна. Он стоит сзади, со стволом наизготовку, со спокойным лицом. И они просекли уже — если побегут, он начнет стрелять. В спины. Без колебаний. Он однажды уже показал им, как с ножом обращается, а с винтовкой — так еще проще. Тварь идет на меня. Я успеваю только выставить генератор, как Деян учил. Частота — ультразвук, резкий, режущий. Она останавливается как вкопанная, издает звук — не визг, не рык, что-то другое, нет для этого в нашем языке названия. Деян выходит вдруг вперед. Медленно. Руки пустые держит перед собой. Я хочу заорать — не лезь, ты, ебанат тупой! — но язык не слушается. Я смотрю, как он подходит к ней вплотную. Как смотрит в ее бельмастые глаза — или то, что мы привыкли считать ее глазами. Он издает звуки. Не слова — последовательность щелчков, скрежета, гула. Странные, тягучие, какие-то нечеловеческие звуки. Но тварь замирает, поворачивает голову, будто прислушивается. Она не убивает себя. Не мечется. Не визжит. Затихает. Слушается. Я стою, не дышу. Вокруг тишина, мужики поопускали оружие, смотрят на Деяна. И в глазах у них страх вперемешку с восхищением. Они боятся его сильнее, чем тварей, потому что он сам — какая-то неведомая им тварь. А у меня тупо встает хер. Потому что он — ангел смерти. Потому что он щелкает по резиновым мордам тварей и они перед ним замирают. Потому что он стоит посреди кровавого месива спокойный, словно в каюте перед сном. Потому что он такой — мой. Тварь грузят в клетку. Она сидит смирно, даже не дергается, когда захлопывается дверца. Деян отдает команды, никто не возражает, даже Велько не берется шутки шутить. Я подхожу к нему, когда все заняты. — Ты охуенный, — я говорю. Он поднимает на меня глаза, краешек губ дергается. — Говорил же, возьмем ее, — он отвечает. Я едва сдерживаюсь, чтобы его самого прямо здесь, при всех, не взять. Сжимаю кулаки и отхожу. Ночью покажу ему, как сильно он меня заводит. И мы еще не свободны, Республика еще может кинуть. Но тварь — у нас, живая. И сами мы — живые, а значит, билет на волю, один на двоих, все реальнее. *** В каюте нас срывает обоих. Едва хватает терпения душ принять, смыть с себя грязь этой сраной планеты. Я смотрю на Деяна через мутное стекло душевой, на то, как вода течет по его телу, по шрамам и новым царапинам. Он намыливается механически, но я вижу, как дрожат его руки. Не от холода, от адреналина, который требует выхода. Я выключаю воду, выхожу первым, он следом вываливается мокрый, не вытирается. Набрасываю на него полотенце — не сушить, просто чтобы руками что-то сделать. — Иди сюда, — я говорю тут же. И не спрашиваю, что он сделал, как он так с тварью общался — щелкал, выжимал из горла непонятное мне что-то, заставлял слушаться. Мне похуй. Мне плевать на механику, на частоты, на феромоны. Я хочу его получить. Всего его иметь. Мы сталкиваемся телами, вплавляемся друг в друга одной общей дрожью, целуемся жестко, я тяну его за волосы, он царапает мне спину, во рту вкус крови — чьей, не важно уже. Я переворачиваю его на живот. Он тут же застывает. Каменеет — весь, от шеи до пяток, бедра сжимаются, пальцами впивается в подушку до белых костяшек. Я помню. Знаю. Но хочу. Чтобы не было ничего у него больше. Чтобы только я был. — Тихо, — я шепчу ему в затылок. — Это я. Огнен. Я не сделаю плохо. Вожу губами по его спине: по позвонкам, по лопаткам, по впадине между ними. Он дрожит, но не пытается оттолкнуть. Спускаюсь ниже, оставляю влажный след на пояснице, вдыхаю запах его кожи — дышал бы только им, блядь, пока есть воздух в легких. Перебираюсь к ягодицам. Раздвигаю. Толкаюсь языком в сжатое кольцо мышц сразу, не раздумывая, хочу, чтобы понял — я не боюсь, и ему тоже нечего больше бояться. Веду по кругу, чувствуя, как самого ведет от того, что я делаю. Деян напряжен, я прям вижу усилие, с которым он удерживается, чтобы не прекратить все. Каждое мое движение — для него проверка. Но я не тороплюсь. Лижу кругами, продавливаю внутрь, отступаю, снова веду. Потом ввинчиваюсь, так глубоко, насколько могу — и он начинает кайфовать. Я чувствую по тому, как тает напряжение — сначала в его ногах, потом в спине, потом в руках, которые уже не цепляются за подушку мертвой хваткой. Он стонет — тихо, сдавленно, впервые за сегодня. Я отрываюсь на секунду, дышу ему в поясницу. Он стонет как-то жалобно и нетерпеливо одновременно. Я возвращаюсь, теперь уже пальцем толкаюсь внутрь, а языком продолжаю гладить снаружи. Деян дергается, хватает ртом воздух, не ожидал. — Это я, — бормочу, не отстраняясь. — Это всегда теперь я. И он не боится. Он плавится от того, что я с ним творю, когда просовываю ладонь под него, чтобы нащупать член, простыня уже влажная. И стоны он больше не сдерживает. Знаю, он кончил бы так, без члена внутри, он близко уже. Но этот оргазм мы возьмем вместе, он почувствует меня в себе, я размажу его по койке и соберу заново. — Так можно? — я спрашиваю. — Да, — он выдыхает. И дает взять себя сзади. Я вхожу неторопливо, с паузами. Он быстро осваивается: сам подает бедра навстречу, ищет удобный угол, находит. И так правда лучше, он громче стонет, глубже принимает, и тело его все доступно. Можно трогать, гладить по бокам и бедрам, водить пальцами по позвоночнику, сжимать плечи, целовать лопатки. Я не пропускаю ни сантиметра. Потом я тяну его на себя. Приподнимаю, вжимаю спиной в свою грудь, так, чтобы он сидел на члене, опираясь на меня. Теперь я вижу его лицо, могу дотянуться и до губ, и до груди. Трогаю его спереди. Член — горячий, идеально-твердый, волосы на лобке мокрые от пота и смазки, живот ходит ходуном от дыхания. Я везде его глажу. Он закрывает глаза, откидывает голову мне на плечо. А потом сам смещает мою ладонь к себе на шею. Я замираю, сразу вспоминаю следы, которые видел там, то, как держали его уже так. — Деян? — я спрашиваю. — Да, — он выдыхает совсем потерянно. Я сжимаю пальцы. Не сильно, не перекрывая дыхание, просто держу. Он стонет по-другому, протяжнее, глубже, и тут же сжимается вокруг меня так туго и горячо, как будто его тело решило меня больше не выпускать. Охуенно. Я повторяю несколько раз, сжимаю, отпускаю, сжимаю, отпускаю. Он кончает без рук — просто от внутренних сокращений, от того, как я держу его за шею, от того, как мой член вбивается в простату. Меня сразу следом накрывает и не отпускает никак. Оргазм идет волнами, я, кажется, ору. Не помню, чтобы когда-нибудь так кончал. — Ты живой? — я спрашиваю, когда отпускаю его наконец. — Живой. Он улыбается. Я это чувствую по звукам и движению губ у своей шеи. — Огнен, — говорит он вдруг. — М? — Никогда не бросай меня. — Не брошу. Он замолкает. Я глажу его мокрые волосы и думаю: мы поймали тварь, впереди маячит свобода, с которой я понятия не имею, что делать. Но сейчас мне посрать, сейчас он рядом, и мне спокойно.