Burning through me

      Считать — единственное, что у тебя осталось.       Один. Два. Три. Ты сжимаешь пальцы, обхватывая холодный пластик зажигалки. Четыре. Пять. Шесть. Язычок пламени вырывается наружу, но он тебя не греет. Ты уже давно забыл, каково это — чувствовать тепло. Семь. Восемь. В твоей голове что-то щелкает. Девять. Десять.       Ты боишься огня. Но не его.       Он стоит в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Ему всего семнадцать, и эта юность делает все только хуже. Потому что он не должен так смотреть. Не должен стоять так, будто этот продажный, прокуренный подвал принадлежит ему. Будто ты принадлежишь ему.       — Считаешь? — спрашивает он. Голос низкий, с хрипотцой. Уголок рта изгибается в усмешку, но в глазах — лед. Ты не помнишь, когда он стал таким. Или он всегда был таким, просто ты раньше не замечал?       Ты сглатываешь. В горле пересохло, как в пустыне.       Он подходит ближе. Ты чувствуешь запах дыма и чего-то сладковатого, приторного, мертвого. В его руке шприц. Прозрачная жидкость чуть вздрагивает, когда он снимает колпачок.       — Ты ведь знаешь, что будет дальше, — говорит он. Не спрашивает. Утверждает.       Твое тело немеет раньше, чем ты успеваешь кивнуть. Оно больше не твое. Оно отключилось где-то между «восемь» и «девять», когда он в первый раз прошептал тебе на ухо: «Не бойся, это всего на время». Но время растянулось. Стало резиновым, липким, как этот пол, как его пальцы на твоем запястье.       Он закатывает твой рукав. Ты даже не дергаешься. Ты уже все. Ты — ничто.       — Хороший мальчик, — мурлычет он.       Игла входит в вену легко. Ты почти не чувствуешь укола. Лицо твое бледное, щеки впалые, а под глазами — синие круги. Тебе всего пятнадцать. Ты должен учить таблицу умножения или целоваться с кем-нибудь в подъезде. Но вместо этого ты лежишь на грязном матрасе и смотришь в потолок, на котором проступают пятна.       Когда наркота накрывает, ты впервые за день перестаешь чувствовать его присутствие. Голова становится легкой, ватной. Боль уходит. Страх уходит. Все уходит, даже ты сам.       А потом — провал.

***

      Ты приходишь в себя от того, что он курит рядом. Сигарета тлеет между его пальцами, и пепел падает тебе на грудь. Ты бы закричал, если бы мог. Огонь. Он же знает, что ты боишься огня. Знает. Потому что знает о тебе всё.       — Вставай, — говорит он, выпуская дым тебе в лицо.       Ты не можешь. Тебя ломает. Каждая кость ноет, каждый сустав выкручивает, и внутри разрастается черная дыра, которая требует новой дозы. Ты ненавидишь себя за это. Ненавидишь его. Но без него ты сдохнешь.       Он поднимает тебя за шиворот. Твои колени ударяются об пол, и ты ползешь к нему, как побитая собака. И он позволяет. Стоит и смотрит сверху вниз. В его глазах — ни жалости, ни отвращения. Только холодное, точное знание: он может с тобой делать всё, что захочет.       И он делает.       — Попроси, — командует он.       Твой голос ломается на полуслове. Слезы текут по грязным щекам. Ты просишь. И это последнее, что остается от тебя настоящего.

***

      Позже, когда он уйдет, а ты останешься в темноте с гудящей головой и разбитыми губами, ты снова начнешь считать.       Один. Два. Три. Он вернется завтра.       Четыре. Пять. Шесть. И ты снова примешь его дозу.       Семь. Восемь. Потому что без нее ты уже не ты. Потому что он вырезал из тебя всё, кроме зависимости.       Девять.       Десять.       Ты закрываешь глаза. За окном что-то горит. Может быть, город. Может быть, ты сам.       Он не придет. Он уже здесь. Всегда здесь.       И в этом всё. В этом весь он.