Софиты загораются вновь

Одной из самых неожиданных и при этом удивительно стабильных частей повседневности Кейго становится не только работа – даже несмотря на то, что он позволил себе несколько дней отгула, – и не только обязательные визиты в больницу к Руми, которые уже вошли в его распорядок с той же неумолимостью, что и утренний кофе. Нет, куда более тёплой и сбивающей с толку рутиной оказываются вечера, проведённые с Тойей и его семьёй: с Рэй, чьи глаза постепенно возвращают себе былой свет; с Шото, который всё ещё учится быть рядом; и с Фуюми, чей отъезд уже витал в воздухе, словно дурное предчувствие. В один из таких дней Кейго пришёл в больницу один. Руми, как она сообщила названому брату вчерашним вечером – голос её тогда звучал с той самой особенной лёгкостью, отчего Кейго невольно стало спокойнее – через неделю должны были выписывать. Сегодня, переступив порог палаты, Кейго сразу же наткнулся взглядом на букет цветов, стоявший возле её больничной койки. Яркие хризантемы, живые и почти вызывающие на фоне больничной стерильности, смотрелись как чужеродное пятно, как крик о чём-то личном, сокровенном. Он остановился на мгновение, чувствуя, как в груди шевельнулось острое, колючее любопытство. – Давно ухажёр появился? Кто он? Вопрос был не строгим, но в нём явственно проступала та особенная настороженность, которая свойственна старшим братьям, лучшим друзьям и в целом близким людям, внезапно обнаружившим, что их младшая что-то скрывает. Руми молчала. Молчала непривычно для себя – её пальцы теребили край больничной простыни, а взгляд, обычно прямой и открытый, теперь метался по углам, избегая его глаз. Кейго смотрел на неё и готов был поклясться, что в этот момент она была чертовски похожа на Тойю – на тот самый его жест, когда тот о чём-то не договаривал, уходя от ответа с каким-то особым мастерством. И внутри Кейго что-то напряглось, сжалось в тугой узел, будто предчувствуя неладное. – Руми? – повторил он, и в голосе его прорезалась едва заметная сталь. – Кейго... это не совсем «он», – тихо произнесла она, наконец поднимая глаза, и в них было что-то виноватое, что ещё сильнее сбивало с толку. Кейго смотрел на неё с приподнятой бровью, пытаясь наконец добиться адекватного ответа, но внутри всё уже кричало о том, что он упустил что-то важное, что-то, что лежало на поверхности, но он, ослеплённый собственной занятостью, просто не замечал. И ответ пришёл. В дверях стояла Наган – его давняя конкурентка, превосходящий во всём пиар-агент, та самая женщина, которая когда-то собственной персоной направила его к Энджи Тодороки. Сейчас она стояла с букетом в руках – ещё один яркий сноп цветов. И Кейго понял. Понял внезапно, остро и до боли ясно – он был настолько занят собой, своей работой, своими переживаниями, что ни разу не замечал, чтобы Руми была увлечена кем-то. Он ни разу не видел, чтобы она говорила о ком-то с тем самым блеском в глазах, с тем восхищением, которое невозможно подделать. А сейчас он смотрел, как при виде Наган расслабляются её плечи, как глаза наполняются тёплым, почти детским светом, как они – Руми и Наган – не могут сдержать улыбки, словно между ними существует невидимая нить, которую он, слепой, просто не замечал раньше. И всё становилось понятнее. До тошноты. Он выдохнул. Тяжело, будто сбрасывая с себя груз, который нёс несколько минут, сам того не осознавая. Обдумал это – быстро, на одном дыхании, чувствуя, как в голове проносится вихрь мыслей, – и произнёс, стараясь, чтобы голос звучал ровно, что всё нормально и он придёт в другой раз. А затем вышел из палаты, оставляя их вдвоём. Честно говоря, у него не было сил думать об этом. Коридор больницы казался бесконечным, а свет люминесцентных ламп – слишком резким, режущим глаза. Он почти не видел дороги, пока его не встретил Тойя, который, как всегда, ждал у выхода, прислонившись плечом к стене, и в его взгляде читался немой вопрос. Кейго заговорил первым, потому что молчание давило: – Как я мог не заметить? Руми и... Наган? – В голове его всё запутывалось, словно клубок ниток, который невозможно распутать. – Мы с Наган соперники ровно столько, сколько знакомы. Как они вообще с Руми сблизились? – Справедливости ради, Руми меня тоже не особо жалует, – заметил Тойя, и в голосе его проскользнула та особая колючая ирония, которую Кейго уже научился распознавать. Кейго резко повернулся к нему, вопросительно приподняв бровь. – Так мы же не... Он осёкся, не договорив. Слова застряли в горле, потому что он вдруг осознал: лучше не заканчивать эту мысль. Он отвёл взгляд, чувствуя на себе тяжёлый, пристальный взгляд Тойи, и тихо добавил: – Неважно. В общем, если Руми счастлива, пусть будет так. И внутри этой фразы зрела мысль, которую он произнёс уже мысленно, для себя: ради Руми он готов пойти на контакт с Наган. Потому что семья для него – а нечто куда более важное, чем все рабочие конфликты и принципы, которые он так ревностно защищал последние годы. А затем, спустя какое-то время, всё начало восприниматься гораздо проще, словно кто-то невидимый снял с его плеч тяжёлый груз. Присутствие Наган перестало казаться Кейго чем-то непривычным – он привык к ней за шесть лет работы, привык к её голосу, к её манере вести переговоры, к её острым репликам. Тойя, вечно находящийся рядом, тоже был знаком с ними двумя – как-никак, Наган когда-то работала с его братом; не самый успешный опыт, но, кажется, никто не торопился вспоминать о тех событиях. По крайней мере, не говорил об этом прямо. Руми, в свою очередь, относилась к Тойе словно к привередливому ребёнку, хотя между ними было всего два года разницы. Вся эта компания – странная, неожиданная, собранная словно из разных пазлов, которые никак не должны были подойти друг к другу, – казалась Кейго до боли уютной. До тошнотворного непривычно было осознавать, что именно после появления Тойи в его жизни стало больше по-настоящему семейных моментов, тёплых и искренних, чем за все предыдущие годы. Даже наедине с Руми и её родителями Кейго никогда не забывал, что на деле он сирота, отпрыск насильника и женщины, которая когда-то просто хотела жить, – эта правда всегда стояла между ним и настоящим теплом. Но здесь, в этой нелепой компании, он впервые чувствовал себя не чужим, а своим. Очередной день выдался серым и прохладным, словно сама природа пыталась на что-то намекать, но в этом было что-то особенно щемящее – сегодня Фуюми должна была уехать. Тойя и Кейго, выйдя из больницы, где они снова навестили Руми, заехали к Рэй, чтобы проводить младшую сестру Тодороки. Рэй, чьё здоровье всё ещё не позволяло ей выходить из дома надолго, сказала, что дальше порога не сможет сопровождать дочь, и Шото решил остаться с матерью, чтобы помочь ей справиться с этим тяжёлым моментом. Поэтому Кейго вместе с Тойей вдвоём отправились на вокзал провожать Фуюми до самого поезда. Перрон встретил их запахом угля, влажного асфальта и той особенной осенней тоской, которая смешивается с предвкушением дороги. Небо было низким, затянутым пеленой облаков, но в просветах между ними пробивались редкие лучи солнца – они ложились на бетон золотистыми пятнами, делая воздух прозрачным и хрупким, как стекло. Кейго стоял чуть поодаль, давая брату и сестре пространство для прощания, но не сводил с них глаз. Он смотрел и понимал: даже несмотря на ожоги, покрывающие кожу Тойи, даже несмотря на крашеные волосы, которые тот носил как маскировку, – у них всё равно было до боли много схожестей с Фуюми. Одинаковые линии скул, один и тот же изгиб бровей, та же манера слегка наклонять голову, когда слушаешь собеседника, и даже жесты – чуть порывистые, нервные, но при этом тёплые. Кейго умилялся до глубины души, видя ту самую щенячью нежность, которая неожиданно проступала в глазах Тойи, когда он смотрел на сестру. Жёсткая маска, которую тот носил всегда – будто выкованную из металла и обиды, – куда-то исчезала, уступая место чему-то почти беззащитному, родному. Фуюми говорила тихо, но настойчиво, теребя край рукава куртки Тойи – жест, который Кейго видел тысячу раз, но сейчас он казался особенно трогательным. Она брала с него обещание хотя бы иногда звонить, навещать мать и Шото, чтобы та не переживала. Чтобы в доме оставался хоть кто-то, кроме Рэй и младшего сына. Тойя молча кивал, и Кейго видел, как напряжены его плечи, как он сглатывает ком в горле. А затем прозвучал гудок поезда – протяжный, тоскливый, как вздох. Фуюми обняла брата в последний раз, махнула рукой Кейго, улыбнувшись той самой улыбкой, которая была одновременно и прощальной, и обнадёживающей, и скрылась в вагоне. Двери закрылись, поезд медленно тронулся, унося её прочь. Даже когда Фуюми ушла в поезд, в очередной раз со всеми попрощавшись, рука Тойи всё ещё была немного приподнята – он застыл в этом жесте, словно не решаясь опустить её окончательно. Он смотрел на собственные пальцы, слегка дрожащие на ветру, и в этом взгляде читалось столько непривычной уязвимости, что у Кейго сжалось сердце. И тогда Кейго перехватил его руку. Он просто взял её в свою ладонь – мягко, без лишнего давления, давая понять: он рядом. Он не позволил себе надолго задержать её, понимая, что Тойя не любит долгих прикосновений на людях, но одно мгновение они так и стояли – на пустом перроне, под редкими лучами низкого солнца, растворяясь в этой минуте общей тишины и принятия. Ветер слегка шевелил их волосы, где-то вдалеке гудели другие составы, и мир казался замедленным, почти нереальным, пропитанным светом уходящего дня и предчувствием перемен. В итоге они ушли. Молча, плечом к плечу, оставляя за спиной вокзал, который постепенно таял в серой дымке.

***

По дороге домой, когда они уже ехали в сторону оазиса, у Кейго возникло дурное предчувствие – оно висело в воздухе тяжёлым, давящим грузом, как свинцовое одеяло, и он никак не мог от него избавиться. Это ощущение было липким, холодным, оно закрадывалось под кожу и заставляло сердце биться чаще. Поэтому он попросил водителя остановиться – пусть едет один, а они дойдут пешком, чтобы хоть немного развеяться и собраться с мыслями. Прогулка выходила молчаливой и напряжённой. Кейго не знал, чем объяснить собственные неприятные ощущения – они были иррациональными, но от этого не становились менее реальными. Тойя шёл рядом молча, не задавая вопросов, и это безмолвное присутствие было единственным тёплым пятном в нарастающем хаосе. Он всё понял без слов, как понимал всегда. И спустя полчаса, когда они уже почти дошли до нужного места, Кейго позвонили. Звонок разорвал тишину – резкий, пронзительный, как выстрел в пустом переулке. Кейго вздрогнул, пальцы, сжимающие телефон, предательски задрожали, и он увидел на экране имя, которое заставило кровь леденеть в жилах: Энджи Тодороки. Опять тяжёлый вздох на том конце провода, опять прикрытые глаза и слегка дрожащие руки, которые он даже не пытался унять, потому что знал – это бесполезно. Он поднёс трубку к уху, чувствуя, как воздух вокруг становится плотным, почти осязаемым, и услышал то, чего не хотел больше всего: многообещающее, стальное «Сейчас же ко мне в кабинет». А затем – короткие гудки, оборвавшие связь, которые показались Кейго оглушительными. Он убрал телефон, на мгновение прикрыв глаза. Потом повернулся к Тойе, выдавив из себя улыбку – она получилась кривой, натянутой, как струна, готовая лопнуть, – и с трудом убедил его в том, что за ним тот не последует. Но в глубине души Кейго был почти полностью уверен, что Тойя зайдёт ночью. Убедиться, что всё в порядке, чтобы проверить, дышит ли он ещё, не сломался ли под тяжестью этого голоса и этого приказа. Эта мысль – о том, что кто-то придёт, когда станет совсем темно, – была единственным тёплым огоньком в ледяном мраке страха, который навалился на Кейго сейчас. Он выдохнул – холодный воздух обжёг лёгкие, – и сделал шаг в сторону машины, оставляя позади молчаливую фигуру Тойи на пустой улице, где ветер постепенно начинал подниматься, предвещая скорый дождь. Он не понимал, как дошел до этого момента. Кабинет Энджи Тодороки тонул в полумраке. Единственная лампа на столе вырывала из темноты искаженное яростью лицо старика. Кейго стоял напротив, чувствуя, как под ногами дрожит паркет от тяжелых шагов. – Я дал тебе задание, – голос Энджи звучал низко, с металлическим скрежетом. – Вернуть моего сына в медиа. Сделать из него лучшего. А ты что сделал? Кейго молчал. – Ты привел его к моей бывшей семье, – Энджи шагнул ближе. Его тень накрыла Кейго полностью. – Ты продолжил сближаться с ним. – Мы не планировали... – Молчать! Хрустальная пепельница с грохотом врезалась в стену в сантиметре от головы Кейго. Осколки посыпались на его плечи. Он не дёрнулся. – Ты думаешь, я не видел, – прошипел Энджи, хватая со стола тяжелый пресс-папье. – Как ты смотришь на него. Как ты касаешься его руки. Ты сломал его. Кейго вжался в стену. Портрет Тойи, стоявший на тумбе, полетел в пол. Стекло треснуло. Где-то за дверью послышались испуганные шаги секретарши, но никто не осмелился войти. – Я не... – начал Кейго. – Не ври мне! – Энджи схватил его за горло. Не сильно, но пальцы сомкнулись, оставляя след. – Я видел вас. Вы стояли у калитки Рэй. Вы вместе были на вокзале с Фуюми. Ты держал его за руку. Какого черта, Таками? Ты забыл, кто платит тебе? Энджи отшвырнул его к столу. На пол полетели бумаги, файлы, ручки. Взгляд мужчиеы стал стеклянным, холодным, как у змеи. – Слушай меня внимательно, – Энджи наклонился, заглядывая в глаза Кейго. Голос упал до шепота, от которого кровь стыла в жилах. – Ты исчезнешь из его жизни. Из моей. Уедешь из Оазиса. Молча. Если я увижу тебя рядом с ним еще раз... если он позвонит тебе, а ты ответишь... я уничтожу твою карьеру. Я уничтожу твою папарацци. Я найду её, вашу семью, Кейго. У тебя есть кто-то ещё? Тогда найду и их. Но не смей больше подходить к Тойе. Кейго открыл рот. Внутри все кричало, что это клевета, что между ними ничего нет. Но он знал правду. Знал, что чувствует. И знал, что это смертельно. – Понял, – выдавил он. Энджи медленно выпрямился. Поправил манжеты. На лице – ледяная вежливость. – Контракт расторгнут. Вон. Кейго вышел. Дверь за ним закрылась с глухим щелчком. За окнами автомобиля Оазис полыхал холодным электричеством в глубине ночи. Мириады окон высоток горели ровным, стерильным светом, отражая друг друга в бесконечной стеклянной карусели, – казалось, город светится изнутри. Неоновые вывески дрожали влажными пятнами на асфальте, а тени пальм, выхваченные из мрака уличными фонарями, метались по стенам, словно пытаясь догнать ускользающую машину. Кейго с глухим стуком захлопнул дверь, и этот звук прозвучал для него приговором. Собирал вещи он на автомате, бросая их в сумку, как швыряют камни в воду, – лишь бы не думать, лишь бы не смотреть. Но сейчас, сидя за рулем, – больше он не вызовет себе личного водителя, – Кейго позволил себе эту слабость: поднять голову и в последний раз впитать взглядом покрытый роскошью район, где каждая плитка на тротуаре стоила больше, чем чья-либо жизнь. Он видел, как слепят фасады бутиков, слышал приглушенный гул дорогих ресторанов, смешивающийся с далеким шумом трассы, но чувствовал только холодную сталь внутри себя. Он знал, что Тойя будет искать. Тойя, с его цепкой хваткой и привычкой контролировать всё вокруг, не простит исчезновения. Сердце сжалось, когда Кейго потянулся к экрану телефона. Пальцы отказывались подчиняться разуму, – они помнили тепло рук Тойи, помнили, как сжимались в ответ. Блокировка. Одно нажатие. Стирание номера. Каждый миллиметр сенсорного экрана казался раскаленным, обжигающим подушечки пальцев. Тело немело, ныло от сопротивления, мышцы сводило судорогой протеста. Он не хотел этого. Но выбора не было – только этот острый, как лезвие, путь в неизвестность. Кейго закрыл глаза на секунду, и перед ним встали лица: улыбающаяся Руми, с ее доверчивым взглядом; уставшие, но добрые глаза родителей; и снова Тойя – насмешливый, опасный, но такой родной. Если бы он остался, если бы позволил себе эту связь, Энджи рано или поздно добрался бы до них. До Руми. До собственного сына. Через Тойю было удобно управлять. Энджи не оставил бы им шанса. Он сжал руль так, что побелели костяшки. За стеклом Оазис все так же прекрасно сиял, равнодушный к его боли, огромный и величественный, как тюрьма из золота и стекла, подсвеченная снизу холодным голубоватым светом. Двигатель мягко заурчал, ожидая команды. Кейго выдохнул, чувствуя, как вместе с воздухом из легких уходит часть души, и нажал на газ, врезаясь в темноту убегающей трассы, оставляя позади мигающие огни, тепло чужих улыбок и всё, что делало его живым.

***

В офисе было пусто. Только Наган сидела за своим столом, пила остывший кофе и смотрела в окно. – Ты вернулся, – бросила она не оборачиваясь. Кейго бросил папку с договором на её стол. Слишком громко. – Контракт закончен. Наган повернулась. В ее глазах – привычное спокойствие, но что-то дрогнуло в уголках губ. – Я слышала. Тодороки уже позвонил боссу. – Зачем ты сделала это? – Кейго подошел к ее столу. – Ты знала, чем это кончится. Ты знала, что он псих. Ты знала, что Тойя... Он не договорил. Голос сломался. Наган поставила чашку. – Послушай меня, Кейго. – Нет, – он ударил ладонью по столу. Чашка подскочила. – Ты отправила меня к ним. Ты сказала просто про «хорошую работёнку». Но мы оба знаем, что ты знала про всех. Ты знала про Рэй. Про Тойю. Про то, что Энджи сожрал всю семью. И ты... – он замолчал. Сглотнул. – Ты хотела, чтобы я сблизился с ним. Наган поднялась. Она была ниже его, но стояла прямо, без страха. – Да, – сказала она тихо. – Хотела. – Зачем? – Потому что Тойя умирал, – ее голос дрогнул впервые за все время их знакомства. – Ты не видел его до того, как пришел. Это даже выглядело страшно. Она шагнула к нему. – Я знаю тебя, Кейго. Знаю то, как ты работаешь. Ты не умеешь быть равнодушным. И я знала, что ты его не бросишь. – Но я бросил, – выдохнул Кейго. – Сегодня. Я заблокировал его. Сейчас он сидит там и думает, что я предатель. – Ты спас его, – сказала Наган. – Если бы ты остался, Энджи убил бы тебя. Или хуже – он сделал бы так, чтобы Тойя увидел, как тебя стирают в прах. Кейго закрыл глаза. Тяжёлый вдох. – Почему ты не сказала мне раньше? – спросил он почти шёпотом. – Потому что ты бы не пошел, – ответила Наган. – И Тойя остался бы в своей клетке. А сейчас он поет, живёт наконец. И это – твоя заслуга, – она на мгновение затихла, что-то обдумывая. – Мне жаль, что ты заплатил такую цену. – Заткнись, – выдохнул Кейго, но без злости. – Просто заткнись. Она замолчала. Они стояли так долго – в давно знакомом офисе, среди бумаг и кофе, разбитых надежд и несделанных выборов. – Я не прощу тебя, – сказал Кейго в пустоту. – Знаю, – ответила Наган.

***

Ветер гнал желтые листья по утреннему асфальту. Кейго стоял у входа в кинотеатр, курил и смотрел, как подбегает его новый клиент – Джин Бабуиграва, смахивающий на ребёнка с горящими глазами в свои двадцать. – Таками! Меня утвердили! Главная роль! – он сиял, обнимал папку со сценарием. – Я не верю! Это благодаря вам! Кейго улыбнулся. Губы привычно сложились в улыбку. Серую, осенюю. – Молодец. Теперь работай. И не подведи меня. Они сели в машину. Осень пахла мокрым асфальтом и прелыми листьями – тем особенным запахом, который въедается в одежду и остаётся даже в закрытой машине. Кейго смотрел на капли дождя, расползающиеся по лобовому стеклу, и слушал, как Джин с упоением пересказывает детали завтрашнего интервью. Анонс фильма только что прогремел на премьере, критики захлёбывались восторгом, и медиа пространство лихорадочно переключалось с одной сенсации на другую. Но старые фотографии всё ещё жили своей жизнью – та самая, с вокзала, где их руки сцеплены. Их обсуждали, додумывали, домысливали. «Почему Кейго и Тойя больше не работают вместе?» – этот вопрос всплывал в каждом втором комментарии, и Кейго так и не ответил на него. Он перевёл взгляд на стекло и позволил себе провалиться в то, что прятал глубоко внутри. Руми тогда просто кивнула, когда Кейго сказал, что контракт закончен и им нужно уехать. Она не стала спрашивать почему – может, боялась услышать правду, может, просто доверяла ему без условий. Она собрала вещи, и они покинули Оазис, оставив позади эту ледяную роскошь, которая когда-то казалась ему пределом мечтаний. Руми так и не узнала о разговоре с Наган. Он знал: если бы она узнала всё, то без колебаний осталась бы с ним, отказалась бы от того, кого любила. Именно этого Кейго и не хотел. Он уже отказался от Тойи и не мог позволить Руми сделать то же самое с Наган. Воспоминания приходили без спроса: вот он сидит в гостиной вместе с Тойей, Рэй, Шото и Фуюми. Смех, негромкая музыка, тёплый свет торшера. Рэй что-то увлечённо рассказывала, Фуюми подливала чай, а Шото, слегка улыбаясь, наблюдал за ними из кресла. Тойя сидел рядом, и его плечо почти касалось плеча Кейго, а в голосе иногда проскальзывала та самая усмешка, от которой внутри всё переворачивалось. Кейго тогда чувствовал себя частью чего-то настоящего, почти родного. Теперь всё это казалось сном из чужой жизни. Оазис с его мраморными полами и бесконечными коридорами больше не манил – он остался в прошлом, как декорация, которая рухнула под собственным весом. Кейго закрыл глаза на мгновение и услышал тот самый голос – бирюзу чужих глаз, которые смотрели на него с вопросом, на который он так и не нашёл ответа. Он чувствовал себя предателем. И, наверное, был им – в самом прямом смысле. Но ведь он поступил так, чтобы уберечь не только себя. Разве нет? Машина мягко качнулась на повороте. Джин продолжал говорить, его голос звенел юношеским энтузиазмом, и Кейго машинально кивал, подбирая нужные слова, чтобы поддержать разговор. – Выглядит потрясающе, – сказал он, хотя на самом деле думал о том, как они с Тойей однажды остались на кухне допоздна, пока Рэй и Шото уже ушли, а Фуюми с улыбкой пожелала им спокойной ночи. Он встряхнул головой, отгоняя картинку. Сейчас он здесь, в этой машине, со своим новым клиентом, у которого блестящее будущее. Жизнь налаживалась – больше не было криков Энджи, разбитых ваз, летающих пепельниц, бесконечного напряжения, висящего в воздухе. Всё стало ровно и предсказуемо. И Кейго почти убедил себя, что так действительно лучше. Джин засмеялся чему-то, и Кейго выдавил в ответ улыбку, чувствуя, как внутри всё ещё ноет та старая рана – ровно и привычно, как осенняя боль в костях. Он знал, что воспоминания никуда не денутся. Но сегодня он был здесь. И с этим уже ничего нельзя было сделать.