Софиты загораются вновь

Самоубеждение помогает. Ты просто вбиваешь в себя мысль, как гвоздь, пока она не перестанет причинять боль. Кейго верил. Он верил настолько отчаянно, что это почти стало правдой: жизнь наладилась, будни обрели ту самую убийственную стабильность, а близкие – он сам себя убедил в этом – были в безопасности. Он носил эту веру как бронежилет, и какое-то время она действительно его защищала. Он завёл дневник. Ритуал, чтобы задокументировать своё «исцеление». Каждый месяц он выдавливал из себя строки о достижениях, о том, как растёт над собой. Сентябрь: Джин получил главную роль. Через две недели – красная дорожка. После интервью. Пятьдесят миллионов просмотров за неделю на посте с анонсом. Медиа-тренинги. Октябрь: Два новых контракта. Пресс-тур. Фан-конвент. Пробы. Химия-тесты. В ноябре силы закончились. Иссякли, как воздух в лёгких. Он сидит сейчас, в заполночь, под одиноким светом настольной лампы, которая вырывает из темноты только его руки и листы дневника. Ручка с глухим скрежетом перечёркивает всё, что было написано до этого – строки, даты, цифры, эти дурацкие «успехи». Это кажется таким абсурдным, что хочется смеяться. Он, Кейго Таками, пиар-агент с шестилетним стажем, человек, который умел выстраивать стены для других, вдруг позволил себе трещину. Он позволил себе испытывать. Впервые за долгое время. И теперь не может это отпустить. Ночь сжимается в тугой комок, и в голову лезут картинки: чужие руки, обхватившие его; холодный, колючий взгляд; блеск медицинских скоб на чужой челюсти; шрамы, которые он запомнил кончиками пальцев. Время – два часа ночи, идеальный час для воспоминаний-призраков. Память накрывает его, как холодная волна. Кухня в доме Рэй. Все уже разошлись по комнатам, дом затих, только где-то в глубине тикали часы. Они стояли вдвоём: он и Тойя. Говорили о чём угодно, только бы не замолкать, чтобы тишина не стала слишком красноречивой. Кейго, поддавшись какой-то дурацкой, детской браваде, забирается на стол. Спиной вперёд, чувствуя холодок столешницы сквозь ткань одежды. Резкий жест рукой – и он задевает край старого радиоприёмника. Тот жалобно дребезжит. Кейго поднимает взгляд на Тойю. Вопрос в его глазах спрашивает, можно ли включить. Тойя чуть заметно кивает. Пальцы нажимают на кнопку, звук тут же убавляется до минимума. Финал какой-то попсовой песни, пауза. И потом начинается новая. Merry Christmas please don't call – Bleachers Мелодия рождается из старого динамика. Вступление – несколько тёплых, но тревожных аккордов – длится всего мгновение. А потом поют строчки. Слова льются друг из друга, обычная песня, если бы не одно «но». Некоторые фразы врезаются в грудную клетку, заставляя сердце пропускать удары и смотреть на Тойю новым, внимательным, почти чужим взглядом. And time is strangely calm now И время сейчас странно спокойно, ‘Cause everybody’s gone it’s Потому что все ушли, остались Just you and your anger Только ты и твой гнев Слова ударяют по воздуху. Кейго смотрит на Тойю прямо, не отрываясь, сам не понимая, зачем он это делает. В комнате остались только они двое, и строчка про «только ты и твой гнев» повисает между ними. Тойя, кажется, уходит в себя, его лицо становится непроницаемым, но в глазах – на дне – что-то болезненно дрожит, как отражение пламени. Вторая часть куплета накатывает неожиданно резко, заставляя Кейго вздрогнуть, а Тойю – поднять голову и устремить взгляд прямо на него. Oh golden boy don’t act like you were kind О, золотой мальчик, не веди себя так, будто ты был добрым You were mine but you were awful every time Ты был моим, но каждый раз ты был ужасен Их взгляды пересекаются в одной точке. В этом перекрестии нет ни обвинений, ни просьб, ни мольбы. Только слова, которые, как огненные искры, падают на сухую траву между ними. Тело покрывается мурашками – и Кейго физически чувствует этот разряд, но не может, не хочет отвести взгляд от человека напротив. Каждое слово будто сдирает слой защитной плёнки. And the toughest part is that we both know И самое тяжёлое то, что мы оба знаем, What to happened to you Что с тобой случилось, Why you’re out on your own Почему ты остался один Каждый думает о своём. У Кейго перед глазами проносятся невыполненные обещания, которые он давал себе и другим. Чужие просьбы, на которые он не ответил. Его собственное прошлое – как он остался один, выстроив вокруг себя крепость из работы и равнодушия. Как его каждый раз оставляли. Раз за разом. Кейго не знает, о чём думает Тойя. Может быть, о собственном гневе, который он носит внутри. О том, что его никогда не понимали, даже когда он отчаянно пытался открыться. О том, что строчка «I would rather burn forever» звучит для него не как метафора, а как выбор. О том, как и он остался один в своей голове. Merry Christmas, please don’t call Счастливого Рождества, пожалуйста, не звони Тишина. Слова затихают, но эхом бьются в груди. Они не говорят ни слова. Но эта строчка задевает их обоих – и они видят это друг в друге. Кейго замечает, как у Тойи поджались губы, побелели костяшки пальцев, вцепившихся в край столешницы. Тойя видит, как у Кейго заиграли желваки на скулах, как его взгляд мечется, пытаясь зацепиться за что угодно, лишь бы не смотреть в глаза напротив, где отражается его собственная уязвимость. You really left me on the line kid Ты действительно оставил меня в трудной ситуации, парень, Holding all your baggage Караулить весь твой багаж. You know I’m not your father Знаешь, я не твой отец, Who says welcome to your uptight Кто говорит «добро пожаловать» твоиму напрягу, While it flickers like a street light Пока он мерцает, словно уличный фонарь, He flickers through your damage Он мерцает, освещая твою ущербность Тойя не выдерживает. Это видно по тому, как дрогнули его плечи. Он делает шаг, второй. Подходит вплотную и опускает голову на плечо Кейго. Тяжесть чужого тела, чужого доверия. Плечи Тойи вздрагивают – он плачет беззвучно, сдерживаясь изо всех сил, но влажная ткань на плече Кейго выдаёт его. И Кейго чувствует, как по его собственной щеке тоже что-то течёт – тёплое, солёное. Он не собирается думать об этом сейчас. Он просто прижимает Тойю к себе одной рукой, чувствуя, как бьётся чужое сердце, и второй рукой гладит его по волосам, успокаивая. Куплеты начинают повторяться, и каждый раз они вонзаются в память, напоминая о тех углах, которые были давно задвинуты в дальний ящик и закрыты на замок. Песня сменяется другой – более весёлой, но они остаются в той же позе, слившись в одно целое, пока время не перестаёт иметь значение. Кейго очнулся. Всё те же два часа ночи, но теперь – конец ноября, его собственная квартира, пустой лист дневника перед ним. Всё плывёт перед глазами – то ли усталость, то ли слёзы делают мир мыльным и расплывчатым. Незаметно, как провал в темноту, он засыпает. Последняя мысль, тонкая, как лезвие: он будет не против, если больше не проснётся. Но он просыпается. Утром. С сухими глазами и горьким привкусом во рту. Он просыпается и продолжает жить дальше. Потому что, как он уже доказывал себе много раз, жизнь не заканчивается на одном человеке. Даже если этот человек оставил после себя такую дыру, что в неё можно провалиться.

***

Время обладает мерзкой привычкой: оно летит с бешеной скоростью, когда этого совсем не хочется, и тянется, как резина, именно в тот день, который ты ненавидишь больше всего. Двадцать восьмое декабря. День его рождения. Кейго ненавидит этот день. Не за возраст – за дату. За то, что она выпадает на самый разгар всеобщего новогоднего идиотизма. И, конечно, именно сегодня у него выходной. Он заставляет себя через «не могу» выйти в торговый центр, механически переставляя ноги по скользкому полу. Руми звонила и заявила, что обязательно приедет с тортом, будет ждать «накрытый стол и праздничное настроение». Последнее Кейго не мог гарантировать, но в трубку бодро пообещал, что «постарается». Голос звучал чуждо. Также, одна из главных причин отвращения Кейго к этому дню – торговый центр превращается в ад: повсюду счастливые парочки, которые тычут друг другу в лица своими любовными планами, и тошнотворные, до зубного скрежета, песни про «счастливое Рождество», от которых хочется выдрать себе уши. В этом году всё стало только хуже. Кейго поймал себя на мысли, что раздражает его то, как он сам, словно наивный ребёнок, думал, что может стать частью этих новогодних традиций в виде пар и праздничного настроения. Он выходит из торгового центра, и первое, что чувствует – лёгкий холодок. На лицо падает что-то мокрое. Снег. Несильный, без ветра, просто падает с неба огромными хлопьями. Кейго запрокидывает голову, подставляя лицо, и на секунду мир кажется чистым, как белый лист. И тут он слышит это. Merry Christmas please don't call – Bleachers Из динамиков над входом в торговый центр. Знакомое вступление, до боли, до дрожи в коленях. Те самые аккорды. И строчки, которые тут же – без пощады – врываются в его сознание, становясь новым видом триггера. Воспоминания о том вечере вспыхивают перед глазами с хирургической точностью: тёплое тело, которое прижималось к его; влажная ткань рубашки на плече; чужое дыхание у шеи; всхлипывания, которые он хотел остановить, но не мог. And time is strangely calm now И время сейчас странно спокойно, ‘Cause everybody’s gone it’s Потому что все ушли, остались Just you and your anger Только ты и твой гнев Он вспоминает Тойю. Вспоминает, что оставил его. Бросил. Это как нож, который поворачивают в ране. Кейго сам себя обманул, когда думал, что не бросит клиента. Oh golden boy don’t act like you were kind О, золотой мальчик, не веди себя так, будто ты был добрым. You were mine but you were awful every time Ты был моим, но каждый раз ты был ужасен. Сердце сжимается так, что нечем дышать. Он был ужасен. Он знает это. И он не хочет слышать эти слова, но ноги приросли к асфальту, и он стоит, как статуя, позволяя им говорить. Своеобразное наказание. And the toughest part is that we both know И самое тяжёлое то, что мы оба знаем, What to happened to you Что с тобой случилось, Why you’re out on your own Почему ты остался один ... Merry Christmas, please don’t call Счастливого Рождества, пожалуйста, не звони Последние строчки разрывают его изнутри. Слёзы текут по щекам, но он не может их остановить. Только теперь это не тихие, сдерживаемые всхлипы, как тогда на кухне. Это рыдания. Уродливые, вырывающиеся прямо из горла, где застрял ком боли. Вина застилает глаза пеленой. Кейго думает только об одном: как хочет услышать голос Тойи. Как хочет снова дотронуться до него. Провести пальцами по шраму на скуле, зарыться в его волосы. Вернуть его. Впустить обратно в свою жизнь. И, чёрт возьми, никогда больше не отпускать. Он ощущает, как слёзы превращаются в льдинки на щеках, а ветер обжигает мокрое лицо. Глаза начинает щипать, но он не шевелится. Песня уже давно сменилась весёлой, с надрывным голосом певицы, а он всё стоит под этим проклятым снегом, и в голове гулко отдаются только одну строку: «Merry Christmas, please don't call». И чужие прикосновения, которых ему теперь так не хватает.