Софиты загораются вновь

Канун нового года ворвался в город ледяным ветром и разноцветными огнями, разбросанными по фасадам домов. Кейго стоял на углу оживлённой улицы, вдыхая морозный воздух, смешанный с запахом мандаринов и фейерверков, и чувствовал себя даже почти нормально. Руми была рядом – её присутствие, тёплое и надёжное, словно якорь, удерживало его на плаву. Она что-то говорила, улыбалась, и он кивал, хотя половину слов пропускал мимо ушей. Ему было стыдно признавать, что именно она стала его опорой, когда он ушёл. Но Кейго всё равно признавал – тихо, про себя, с какой-то щемящей благодарностью. Они приехали в центр случайно, поддавшись внезапному порыву – встретить Новый год среди людей, в шуме и гаме, а не в тишине его пустой квартиры. Но здесь, у главной площади, было слишком людно. Огромная очередь извивалась у входа в концертный зал, и Кейго заметил афишу: чей-то сегодняшний концерт. Чей-то – ему было всё равно. Он потянул Руми за рукав, уводя в сторону, подальше от толпы, в более тихий переулок, где горели одинокие фонари и снег хрустел под ногами с особенным, хрупким звуком. – Хочешь, куплю тебе что-нибудь? Горячий шоколад? – спросила Руми, останавливаясь у крошечного продуктового магазинчика с тусклой вывеской. Кейго покачал головой, но она уже нырнула внутрь, оставив его стоять под фонарём, в круге жёлтого света. Он стоял, смотрел на свои руки, прятал их в карманы пальто, согревая замёрзшие пальцы. Где-то вдалеке смеялись люди, играла музыка, но здесь, в этом тихом переулке, казалось, что весь мир замер. А потом он увидел его. Тойя появился из ниоткуда – или, возможно, Кейго просто не замечал ничего вокруг, пока тот не оказался прямо в поле его зрения. Он стоял у стены, вполоборота, разговаривая с каким-то мужчиной. Тойя был в чёрном пальто, воротник поднят, из-под него виднелся край шарфа, и даже на расстоянии Кейго узнал эту фигуру – резкую, угловатую, смутно знакомую до боли в груди. Мужчина что-то сказал, развернулся и ушёл вдаль, исчезая за поворотом. Тойя остался один. Кейго не мог дышать. Воздух застрял в лёгких ледяным комом, сердце пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что он слышал его стук в висках. Шевелиться было невозможно – ноги будто приросли к земле, пальцы сжались в кулаки в карманах, и только глаза, широко распахнутые, смотрели вперёд. Тойя поднял голову и увидел его. Узнавание мелькнуло в его глазах – там, где секунду назад была пустота, теперь появилось что-то острое, почти болезненное. Он смотрел. Просто смотрел, не двигаясь, не делая шага, и Кейго чувствовал этот взгляд – бирюзовый, холодный, – на своей коже, словно прикосновение. И тогда по щеке Кейго скатилась слеза. Он не заметил, когда она появилась, – просто ощутил влажную дорожку, обжигающе горячую на морозе, и понял, что не в силах её сдержать. Тойя заметил. Кейго видел, как дрогнули его брови, как сжались челюсти, и тогда он сделал шаг. Только один. Но Кейго уже отшатнулся, инстинктивно, рефлекторно, потому что в голове зазвучал голос Энджи – тот самый, ледяной и спокойный, который обещал уничтожить всех, кто встанет на пути. Он не мог позволить Тойе подойти. Если он сейчас даст слабину, если позволит этому случиться, то под ударом окажутся не только он и Руми, но и сам Тойя тоже. Энджи не прощал. Энджи выжидал, и Кейго знал это. Но Тойя продолжал идти. Он шёл упрямо, не сбавляя шага, и Таками видел, как подрагивают его руки – мелко, нервно, и это точно был не холод. Тойя подошёл вплотную, встал в каких-то сантиметрах, и Кейго почувствовал его запах – знакомый, резкий, с ноткой табака и морозной свежести. Он смотрел в глаза Тойи. В эту холодную бирюзу, которая когда-то согревала его изнутри. Видел медицинские скобы на лице, которые знал до последней линии. Видел чёрные крашенные волосы, растрёпанные ветром. Видел то, как Тойя смотрит на него – и в этом взгляде было столько обиды, что у Кейго внутри всё сжалось до крошечного, ледяного комка. – Какого хуя, Кейго? – голос Тойи дрогнул в самом конце, когда он произнёс его имя. Слишком долго он этого не делал. И сейчас это прозвучало как вызов – и как мольба одновременно. Кейго молчал. Он молчал принципиально, потому что знал: любое слово, любой звук, любой намёк на чувства станет фатальным. Взрослое решение – уйти. Показать, что ничего не осталось, что он пуст, что Тойя для него – лишь страница, перевёрнутая полгода назад. Показать, что он сможет оставить его снова. Он почти сделал шаг назад. Но Тойя перехватил его руку – пальцы сомкнулись на запястье с такой силой, что Кейго почувствовал, как они впиваются в кожу даже через плотную ткань пальто. – Не уйдёшь, – сказал Тойя, и голос его обрёл привычную жёсткость. Глаза снова стали безразличными – или почти безразличными. Но Кейго видел что-то ещё. – Не уйдёшь, пока не объяснишься. Я не отпущу тебя. И эта фраза сказала больше, чем должна была. Она звучала неоднозначно, как будто Тойя сам не до конца понимал, о чём говорит. Но Кейго знал. Он слишком хорошо знал Тойю, чтобы не услышать за этими словами обещание – не отпустить не только сейчас, но и после. – Тойя, – Кейго придал голосу уверенности, которой внутри не было совсем. Он хотел сказать, что всё в прошлом не имеет значения, что между ними была лишь работа, что он больше не тот, кого Тойя знал. Но язык не поворачивался. Тойя ждал. Стоял, сжав его запястье, и ждал, и Кейго видел, как ему сложно – стоять так, терпеть, пока Кейго тянет, не может сказать как есть. Сомнения захлестывали с головой. Он – пиар-агент, тот самый, кто когда-то нашёл его, вытащил, пообещал поднять на ноги и никогда не оставлять. А потом ушёл. И теперь Кейго прекрасно понимал: Тойя переживал это хуже, потому что был в неведении. Он не знал об угрозах, о шантаже, о том, что каждое его появление рядом могло стоить Тойе карьеры, а то и жизни. Он просто видел предательство – и стерпел его молча. Кейго зажмурился на мгновение, и перед глазами всплыли слова Энджи, сказанные тогда, в последнюю их встречу: «Если я увижу тебя рядом с ним еще раз... если он позвонит тебе, а ты ответишь... я уничтожу твою карьеру. Я уничтожу твою папарацци. Я найду её, вашу семью, Кейго. У тебя есть кто-то ещё? Тогда найду и их. Но не смей больше подходить к Тойе». Эти фразы въелись в память, как раскалённое клеймо, и Кейго каждый раз морщился, вспоминая холодный, уверенный голос. Он разжал кулаки и снова посмотрел на Тойю. Тот стоял неподвижно, но в его глазах было столько невысказанных просьб, что у Кейго перехватило дыхание. Вероятно, столько же, сколько сейчас горело в его собственных. Просьб не уходить, объяснить, сказать, что всё это было ошибкой, что он не хотел оставлять его одного. Кейго понимал: он – человек, совершивший предательство, – не имеет права вторгаться снова в жизнь Тойи. Тем более сейчас, когда тень Энджи всё ещё нависала над ними, готовая обрушиться в любой момент. Он должен был развернуться, уйти, исчезнуть навсегда – ради безопасности Тойи, ради его спокойствия. Но ноги приросли к земле. Потому что он не готов был ещё раз уйти. Он видел, как Тойя чуть качнулся вперёд, будто хотел сделать шаг, но не решился. И в этом движении, в этой робкой надежде, смешанной с болью, Кейго вдруг осознал: все угрозы, все риски, все доводы разума – они меркнут перед этим молчаливым криком о том, что его всё ещё ждут. Его пальцы дрогнули. Он сделал вдох, полный горечи и отчаяния, и потянулся к Тойе – медленно, будто преодолевая стену из собственных страхов. Он хочет быть рядом. Даже если это глупо, опасно, и даже если он не имеет права. Ладони легли на чужие лопатки, пальцы непроизвольно вжались в ткань пальто, и Кейго замер. Он должен был отпустить – через секунду, через две, – но тело не слушалось. Тёплое, живое тепло Тойи так отчаянно напоминало о том, как долго он этого не позволял себе, что внутри всё сжалось от тоски. Дыхание Тойи коснулось его висков, и Кейго закрыл глаза, потому что не мог смотреть. Не мог видеть выражение чужого лица – слишком обманчивое, слишком похожее на правду, которую он так боялся принять. – Энджи… в тот день он угрожал, что навредит вам с Руми, её родителям. Я не мог рисковать, – слова давались тяжело, потому что Кейго не знал, насколько опасно говорить о главе семьи Тодороки. Он не знал, слушает ли их кто-то, видит ли кто-то, готов ли Тойя услышать эту правду. – Я убью его, – лишь сказал Тойя. И сейчас Кейго понял, насколько отважно и нелепо звучала его собственная фраза у кровати Руми в больнице. Он тогда сказал то же самое – и ничего не сделал. Просто ушёл. – Не убьёшь, – он слегка рассмеялся, и впервые за последнее время почувствовал облегчение. Тойя замер. Вслушался в этот смех – родной, давно забытый, и Кейго чувствовал, как напряжение сходит с его плеч. Тойя опустил голову на его плечо, и Кейго вспомнил ту ночь – на кухне в доме Рэй, когда они стояли так же, и всё казалось проще. – Прости меня, – выдохнул Кейго, прижимая чужое тело руками еще крепче, не давая и шанса на то, чтобы Тойя мог уйти. Тодороки ничего не сказал. Он просто стоял, уткнувшись лицом в плечо Кейго, и дышал. Неровно, тяжело. Когда они отстранились, в глазах Тойи горело что-то новое – не злость, не обида, а почти отчаянная надежда. – У меня сегодня концерт, – сказал он. – В двенадцать. Я хочу, чтобы ты пришёл. Кейго смотрел на него и не мог поверить, что это происходит наяву. Что Тойя стоит перед ним и просит – просит, как когда-то, когда они только начинали. Как будто ничего не изменилось. В этот момент из магазина вышла Руми с двумя стаканчиками горячего шоколада. Она остановилась, увидев Тойю, и удивлённо приподняла брови, но не успела задать вопрос – Кейго уже отвёл её в сторону, бросив Тойе короткое: – Я приду. Тойя кивнул – один раз, резко, и развернулся, уходя в ночь. Кейго смотрел ему вслед и думал о том, как отвратительно было бы снова обмануть его. Не сдержать обещание, не прийти. Но он знал – на этот раз он сдержит слово.

***

В концертном зале было чудовищно людно. Люди толпились у сцены, кричали, смеялись, махали светящимися браслетами, и Кейго чувствовал себя крошечным в этом море лиц и голосов. Он смотрел на сцену, на огромные софиты, которые уже загорелись, заливая пространство ярким зелёным светом. Руми стояла рядом, и Кейго чувствовал её взгляд. – Мне до сих пор не верится во всё это, – прокричала она, перекрывая гул толпы. – Пожалуй, мне тоже, – ответил он. Сомнения терзали его так долго, что он почти привык жить с этой тянущей болью в груди. Все эти полгода – каждый день, каждую ночь – он порывался вернуться. Сказать всё, объяснить, почему ушёл. Но каждый раз его останавливал страх – страх Энджи, который без всяких проблем мог воплотить собственные угрозы в жизнь. И страх, что Тойя не примет его обратно, что не простит, что даже слушать не захочет. Что один его поступок перекрыл всё, что было между ними. Когда Тойя вышел на сцену, зал взорвался криками. Такой шум, что уши закладывало, и Кейго еле сдержался, чтобы не прикрыть их ладонями. Тойя вышел в чём-то простом, но смотрелся великолепно. Он скользнул взглядом по залу – и нашёл его. Нашёл Кейго, остановился на нём, и на губах появилась та самая, знакомая до боли ухмылка. – Те, кто бывают на каждом концерте, знают, что неизменна на каждом выступлении лишь одна песня, которую я всегда исполняю первой, – его голос звучал громко и уверенно, как будто он стоял на сцене всю свою жизнь. Но взгляд был прикован только к одному человеку. – Эта песня ещё давно была написана и посвящена моему блядскому бывшему пиар-агенту. Кейго опешил. Он не верил своим ушам. – И я хочу, чтобы он знал это. Потому что без него у меня не было бы всего того, что я имею сейчас. Руми что-то кричала, пытаясь до него достучаться, но Кейго не слышал. Все его внимание было приковано к Тойе – к тому, как загораются софиты, как музыка начинает играть, как толпа кричит о своей любви, а Тойя смотрит лишь на него. Love you to Death — Type O Negative Ноты переливались, накладываясь друг на друга, и Кейго замер, когда услышал второй куплет: Black lipstick stains her glass of red wine Следы помады чёрной на бокале красного вина I am your servant, may I light your cigarette? Я твой слуга, позволишь зажечь твою сигарету? Those lips move, yeah, I can feel what you're saying, praying Я чувствую, что на устах твоих молитвы, губ движенье Он вспомнил ту ночь. Их первую ночь в его кабинете, когда они пили вино, и Кейго красил губы Тойи чёрной помадой. Воспоминания нахлынули – тёплые, сокровенные, с примесью желания, которое тогда разрослось до предела. I beg to serve, your wish is my law Готов служить, твоё желание — закон Now close those eyes and let me love you to death Сомкни глаза, позволь любить тебя до смерти Shall I prove I mean what I'm saying, begging И нужно ли доказывать, в виду имею то, что говорю, умоляя Кейго не отводил взгляд. Он слушал это публичное признание и не находил слов. Думал о том, что чувствовал к Тойе. О том, как долго скрывал это от него. Сколько раз он хотел сказать, но заталкивал слова обратно. Сколько раз Тойя смотрел на него с вопросом, а он отводил взгляд. Он врал Тойе в лицо – отстранённостью, молчанием, дежурными фразами. Он боялся, что если признается, то разрушит всё. Но теперь стало ясно: он уже разрушил всё тем, что не признался. Кейго думал о том, что это не имело значения сейчас – потому что Тойя уже всё сказал за него. Не прямо. Через собственную песню. Тойя взял действия Кейго, – тогда, в кабинете, – и пропустил через себя – так, что они зазвучали как признание. Как будто Тойя крикнул ему: «Я понимаю. Я тоже». И в этот момент все прежние страхи стали пустыми. Концерт длился два часа, и когда он подошёл к концу, люди начали расходиться. Тойя поймал взгляд Кейго и мотнул головой, приглашая его за кулисы. Таками повернулся к Руми: – Я скоро, подождёшь на улице? Она кивнула, и он направился к сцене. За кулисами было относительно тихо – только эхо уходящей толпы доносилось откуда-то издалека. Тойя стоял у стены, опустив голову, и Кейго видел, как он напряжён. Как будто не знал, что сказать, как будто все слова, сказанные на сцене, были последней каплей, за которой теперь должна последовать тишина. Кейго не дал ему ничего сказать. Он шагнул вперёд, положил руку на лицо Тойи, пальцами касаясь медицинских скоб – неровных, тёплых от чужой кожи. Вторая рука легла на плечо, притягивая ближе И он поцеловал его. Невысказанные чувства, которые они копили полгода, тяжесть разлуки, признание в любви, произнесённое перед сотнями людей – поцелуй включал в себя весь спектр эмоций, на который только они были способны. Тойя замер на секунду, поражённый, но затем ответил – так же напористо, отчаянно, с тем же огнём внутри. Он оттянул его нижнюю губу, чуть грубо, словно проверяя границы, а затем укусил. Резко, до крови. Кейго почувствовал, как острая вспышка боли пронзила губу, а затем тёплая влага попала в рот. Тойя не отстранился – он тут же провёл языком по ране, зализывая её, словно извиняясь. Он слизывал кровь медленно, растягивая момент. Кейго перехватил инициативу, хватая Тойю за запястья, притянул к себе ещё ближе и, не глядя в глаза, скользнул губами к скобам на лице Тойи. Таками начал целовать их – невесомо, почти благоговейно, проводя языком по изгибам, чувствуя под губами чужую кожу и сталь. Он целовал каждую заклёпку, каждую линию, будто хотел стереть границу между ними. Он слышал, как сбивается дыхание Тойи, как оно становится прерывистым, горячим, как вырывается из груди короткими, судорожными выдохами. Это подхлёстывало Кейго сильнее любых слов. И когда софиты за кулисами погасли, внутри них двоих зажглись новые. Они отстранились, и неловкости больше не было. Не было опущенных взглядов, сомнений, невысказанных слов. Было только чужое дыхание. А потом раздался голос – чужой, мужской, прорезающий тишину: – Пожар в Оазисе! Мы поблизости, до нас тоже может дойти. Вероятно, там устроили поджог, – пиар-агент опешил. – Эвакуируемся! Кейго рванул с места, выбегая с Тойей на улицу. В голове была только одна мысль – Руми. Он должен найти её, а только потом думать о том, что делать. Она стояла у входа, смотрела в одну точку, и когда Кейго подбежал, обернулась с широко открытыми глазами. На улице было зрелище, достойное кино. Первое января – тонкий слой свежего снега под ногами, суета, крики – кто-то празднует Новый год, кто-то паникует, кто-то просто пьян и не понимает, что происходит. А впереди горел Оазис вместе с Тодороки-Тауэром. Величественное стоэтажное здание, которое десятилетиями стояло в самом пике центрального района, поражая всех своей роскошью и недоступностью. Теперь оно пылало, языки пламени лизали стены, и Кейго смотрел на это с каким-то странным спокойствием. Всё было настолько глупо и абсурдно, что он искренне рассмеялся. Неуместно, почти истерично. Он думал о том, что в Оазисе уже однажды был пожар. Тогда, когда Тойя попал в аварию, получил свои шрамы, скрылся из медиа. А теперь он стоял рядом с Кейго. С тем, кто вытащил его из «пепла» – направил его и заставил встать на ноги. Таками смотрел на горящий Оазис и думал о том, что сегодня загорелись не только софиты. Загорелись израненные души. А теперь горело и здание – то самое, которое сломало стольких людей и стольких же сделало по-настоящему известными. Стоило ли оно того? Кто может судить? У каждого своя жизнь и приоритеты. Руми стояла слева, Тойя – справа, и Кейго чувствовал тепло их тел сквозь холод. Он вдруг понял, что все сомнения, все страхи, все ночи, проведённые в одиночестве, – всё это привело его сюда. Рядом с двумя самыми верными людьми, которых он вообще знал. Он был счастлив. По-настоящему, глубоко, несмотря на пожар, несмотря на крики, несмотря на всё, что ещё будет впереди. Потому что он больше не был один. Они стояли втроём, глядя на пламя, и Кейго думал о том, что обязательно придумает, как защитить их. Как справиться с Энджи, как не дать этому человеку разрушить то, что он так долго строил. Он не знал ответа. Но, по крайней мере, главе семьи Тодороки сейчас и в ближайшем будущем будет точно не до личной жизни сына и его бывшего пиар-агента. Софиты загорались вновь – не только на сцене, но и где-то внутри них. И это было только начало.