I miss you,Dad

Она прижимает к себе плюшевого мишку — весь потрёпанный, в какой‑то степени даже изуродованный. Беллами раньше раза три точно пришивал ему левую лапку, а правое ухо так и не смог пришить; сказал, что отсутствие ушка делает его более брутальным. Райне это даже понравилось — он такой же, как она: странный и необычный. Неловко хлопая большими карими, оленьими глазами, она всматривается в происходящее сквозь толпу. Там внизу, на наспех устроенной бетонной арене, в кругу сидят люди. Она их знает — или знала: это скайкрю, «небесные». Райна видела многих из них в лагере «Аркадия», когда ещё отец был рядом, когда рядом были все те, кто ей дорог. Тогда дядя Джаспер ещё умел шутить — тупо, но умел; жизнь в нём ещё играла. Рассматривая знакомые лица, на которых играет непонятный для неё страх, она слышит до ужаса строгий и ровный тон Октавии. От этого она прижимает мистера Плюша к себе ещё сильнее. Тётю что‑то разозлило — и это пугает: раньше, когда она злилась, сразу лезла драться, а сейчас всё иначе. Не задумываясь, она отрывает взгляд от людей внизу — они ей больше не интересны — и идёт на голос тёти, всматриваясь в каждый тёмный силуэт, будь то в мехах или в «повседневной» одежде. Идя через толпу, она изредка ловит на себе непонятные взгляды — её здесь знают, это точно. Не зря она носит эту фамилию. Кто‑то смотрит с сочувствием, кто‑то с отвращением. Малышка сжимается ещё сильнее от косых взглядов и прижимает изуродованного медведя ближе к грудной клетке. В серой массе розовая ночнушка выглядит нелепо — чересчур по‑детски, чересчур наивно. Она старается не обращать внимания, когда снизу разносится непонятный звон, когда слышны взмахи, а после них — хриплые крики. Девчушка пытается сосредоточиться на поисках тётушки во всей этой непонятной толпе — она боится этих людей. — Тёть... — всхлипывает Блейк‑младшая и тянется рукой к знакомому силуэту,когда тот появляется в поле зрения.Октавия реагирует сразу. Она вся в крови: волосы слиплись от мерзкой жидкости, от лица до пят ботинок — всё в пятнах. Кровь — чужая? — Тётя, ты ранена?.. — вытирая рукавом старой ночнушки слёзы со щёк, девочка пытается рассмотреть лучше родного человека, пытаясь понять, где тётушка ранена, но кровь явно ниоткуда не течёт. Лицо старшей сначала растерянное, а потом она садится рядом на корточки, тянет племянницу к себе и заключает в короткие, но до боли крепкие объятия. — Эй, Рэй‑Рэй, со мной всё в порядке, — осторожно говорит она, поправляя тёмные девичьи кудряшки. — А ты как? Тебя там никто не обидел? — Она смотрит через плечо племянницы на любопытные взгляды, фыркает, а потом улыбается: — Если что, тётя тебя защитит. Я же обещала твоему папе,что защищу тебя. Девочка улыбается своей кривой детской улыбкой и размашисто кивает. Та улыбается в ответ,вновь, но взгляд у неё мягкий, будто бы ничего не происходит — будто бы внизу ничего не происходит. Повернуть голову вниз она решается не сразу, но любопытство берёт своё. Увидев всё, она готова была крикнуть, но крик застревает комом в горле,в комке рвоте. Там внизу стояла Кара Купер; в её связанных руках — клинок. Она стоит между телами тех, кого ещё пару минут назад разглядывала Райна. Тётя поворачивает голову вслед за ней, тяжело вздыхает, поднимается и занимает своё прежнее место. Девчонка ничего не понимает. Она не понимает, зачем Каре вдруг пришлось причинять боль своим людям — ведь именно так она их называла ещё на поверхности, да и в бункере не раз выступала за их интересы, за то чтобы они жили лучше. Для детского мозга всё это было слишком сложно; она не понимала ничего, но всё равно тянулась к этому. Октавия что‑то говорит, но Райна не вслушивается — она лишь смотрит на тела, изуродованные, как глупый мишка в её руках. У кого‑то из живота течёт мерзкая тёмная жижа, смешанная, по виду, из каких‑то внутренних органов — каких именно она не может разобрать; она ещё слишком мала, чтобы понимать анатомию. У кого‑то голова держится буквально на последнем издыхании — лоскуток ткани на грани; ещё чуть‑чуть, ещё движение — и он оторвётся, лопнет как канат. Ей всего девять. Почему она должна смотреть на это? Почему ей хочется узнать больше? Почему ей хочется ощутить, каково — забирать чужую жизнь? Какие чувства охватят тогда — страх, боль, раскаяние... а может, и какое‑то тёмное удовлетворение? Она не знает и боится узнать. Она помнит, как после речи тётушка взяла её за руку и осторожно повела в сторону. Толпа сзади шумела, кричала им вслед: все восхищались силой её тёти. Но Райна продолжала смотреть вниз, видела, как уводят Кару; та кричала, срывая голос, пыталась вырваться и говорила, что она выиграла и с ней так поступать нельзя. Она видела, как перетаскивают тела. И в один момент, когда тело подняли для переноса, что‑то оторвалось и с глухим шлепком упало на бетонный пол. Голова отскочила; скорченная гримаса ужаса на её лице исказилась ещё сильнее, череп треснул, оставив под собой ярко‑бордовое пятно; одно глазное яблоко выскочило из глазницы и покатилось куда‑то — на него наступил один из стражников. Райна лишь поморщилась — но не от страха, скорее от отвращения к новой стороне людей. Беллами раньше всё чаще прятал от неё насилие; он не боялся, что она узнает, он боялся, что кто‑то причинит ей боль. Он защищал её, хотя она же никогда не была его дочерью — ведь так? Когда всё это исчезло из поля зрения и их вывели в узкий коридор, Райна сосредоточилась на тёте: на её тёплой руке и на спокойном, тихом голосе, которым Октавия теперь говорила лишь ей. Девочка прижала мишку ещё крепче и, слушая этот голос, медленно стала дышать ровнее. Пока рядом была тётя, пока её ладонь держала маленькую руку — мир казался хоть немного безопаснее. Но где‑то глубоко внутри поселилось понимание: мир изменился навсегда, и ей придётся учиться жить в нём по‑новому.