Две головы лучше

      Спамов закурил, ловко щёлкнув зажигалкой. Кое-как научился различать, с какой стороны фильтр: все сигареты в телемире теперь были одной марки — «заблюренные». Он повертел ей перед носом, помахал немного, не в первый раз дивясь тому, как запотевшее облачко цензуры её облепило со всех сторон.       Антенкин замер в дверях и отчеканил: — Потребление табака или потребление никотиносодержащей продукции вредит Вашему здоровью.       Он-то сам давно бросил — наверное, чтобы не приходилось каждый раз это приговаривать.       — Я уже взрослый выдуманный человечек, могу сам решать…       — Я же забочусь о тебе, Спамов, — беззлобно сказал он.       Они любили друг друга называть по фамилиям. «Как Шерлок Холмс и доктор Ватсон,» — хихикнул когда-то Антенкин. «Тогда я Холмс,» — ответил Спамов. «Ну не-е-ет,» — нахмурился тот и не договорил.       — Тебе не кажется, что я выгляжу провокационно, — протянул Спамов, — с чем-то вытянутым и зацензуренным во рту?       Антенкин плюхнулся в своё кресло, грузный и уставший, и небрежно раскрыл сценарий.       — Ты выглядишь по-дурацки, — пожал он плечами. — Но в этом весь смысл. Так курение лишается лоска, не закрепляет стереотип о том, что это «круто». Медиа играет в этом большую роль, пусть люди и любят считать себя менее внушаемыми, чем они есть на самом деле.       — Хватит умничать, — буркнул Спамов. — Тебе не идёт.       Антенкин только улыбнулся в ответ, вернувшись к работе. Хорошо, что не начал нудеть, мол, в офисе вообще нельзя было курить, иди в специально оборудованную каморку. Спамов вспомнил время, когда можно было курить в ресторанах, и вздохнул.       Тихо, звук был приглушен ковролином, придавлен белыми квадратами ламп, только Антенкин иногда шелестел страницами, сплёвывая на пальцы. Все уже разошлись, и никто не шнырял под дверью, никакие герои мультсериалов и рекламных роликов их не беспокоили. Офис был в декорациях Останкино, и под ними кольцами лежала красавица Москва. Она сверкала горящей чешуёй, вылизанной вечерним дождём.       Спамов давно потушил сигарету и откинул голову на спинку дивана, то прикрыв глаза, то любуясь светодиодной цитаделью Сити на горизонте. Антенкин иногда мычал что-то, перекладывал свои длинные ноги и делал пометки ручкой. Спамов поглядывал на него. Его живое ископаемое. Мутный чёрный пластик корпуса был в волосках царапин, экран уставал и давал рябь, а чтобы он лучше показывал, его нужно было стукнуть по макушке. «Ты проебался со своим ящиком, Спамов,» — ласково говорили ему коллеги из Киберграда, — «И что ты с ним возишься…» «Я занял нишу. Если каналы ещё вещают, значит, это кому-нибудь нужно».       Он когда-то очень сильно трепыхался и очень многого хотел, думая, что тот случайный успех мелкого бандюка и барыги — безлимитная кредитка навсегда. Жизнь ему быстро подшлифовала зубы: год за годом, одной провальной темкой за другой, Спамов был сточен до основания. Он закрыл глаза и позволил себе быть обглоданным морем камешком, которого прибило к мощному берегу. Берег принял его в свои большие тёплые руки.       Спамов давно уже не искал рациональных аргументов для чужих. Он знал, почему он всё ещё был здесь, и Антенкин знал.       Антенкин вздохнул и отложил сценарий.       — Всё?       Он покивал. Всё.       Посидели.       — Иногда мне кажется, что я стану шизофреником, — пожаловался Антенкин, потерев бока своего монитора. — Я так сильно менялся… Сигналы путаются…       — Хей, у орла две головы, — сказал Спамов и показал, скрестив ладони. — И смотрят они в разные стороны. Шизофрения — это, типа, наш вайб.       — Иногда мне хочется, чтобы головы уже определились, — раздражённо ответил он. — И чтобы ничего никогда не менялось. Как хорошо было, помнишь? Меня все смотрели. Я был в каждом доме, в каждой жизни. Гламур, звёзды, деньги, вторая молодость. Только песни, танцы, шутки, мультфильмы после школы, и сериалы вечером, и… Ничего больше. Не нужно было… Думать ни о чём. Можно было просто веселиться!       Спамов вспомнил о его пиджаках в блёстках, о манерных позах, о штанах в обтяжку, и подавил улыбку. Ну да, они были моложе, новее, пошлее, вечно в зелёном тумане, в выхлопах ночных гонок, в грохоте клубняка, в what a beautiful life, зыбком мираже, когда знаешь, что родители вот-вот вернутся с дачи, но назло им об этом не думаешь.       Это тогда они, ну. Потому что это было то зазеркалье, в котором были возможны какие угодно чудеса. Как курить в ресторанах. Время прошло, а вредные привычки остались.       — Конец истории, — заметил Спамов.       — Да. Я иногда скучаю. Разве плохо?       — Ты мне скажи.       С Антенкина сошла глупенькая улыбка, и он стал серьёзным, каким часто становился в последнее время, в своём тёмном строгом костюме или в бронежилете с надписью «ПРЕССА», которая только делала из него цель.       — Я могу много что сказать.       — Время нам попалось требовательное, — покряхтел Спамов. — Интернет — сложная штука. Я разбросан чёрт знает где. И части меня теперь гаснут, отсекаются. Это странно ощущать. Как будто мне выключили селезёнку. Вроде и фиг с ней, но неприятно.       Антенкин подсел к нему и ободряюще погладил по коленке, а потом поводил по ней пальцем.       — Так вот в чём причина твоих наклонностей, — хихикнул он. — Западные сервера.       Спамов только цокнул языком, потому что пытаться обернуть шутку против Антенкина было невозможно. Тот сразу принимал самый невинный вид с обезоруживающим лицемерием. Он мог зло шутить над «ориентацией» Спамова весь день, а потом лапать его за кулисами заунывного творческого вечера. «Я понимаю, что советская эстрада тебя возбуждает,» — цедил Спамов, пытаясь отбиться от его рук. — «Ты терял под эти песни девственность и всё такое, но угомонись уже, Антенкин!» Руки тот убрал, но насупился. «Ну что,» — ныл он, — «будешь подавать на меня в суд, как эти, на сексуальный… ммм…» «Харассмент». Антенкин сморщился, как от лимона, и Спамов не мог не рассмеяться.       Шнур хвоста обвился вокруг ноги Спамова, чёрная оплётка заскользила по штанине змеиной кожей.       — Может это и к лучшему, — сказал Антенкин, — Так ты никуда…       И не договорил про «никуда от меня не денешься». То ли вдруг постеснялся, то ли занимался самоцензурой.       Когда маленькие руки погладили скользкую рамку монитора, Антенкин выключил экран, и Спамов уставился на своё отражение в серой зеленоватой толще.       — В соответствии с действующим законодательством РФ, — загремело у него в динамике.       — Да-да, — прервал его Спамов, чмокнул в стекло, сам же вытер свою слюну рукавом и приготовился к прыжку, склейке в реальности, когда что-то вроде как произошло, но было вырезано и осталось сразу в воспоминаниях послевкусием затуманенной сигареты.       Они же были выдуманными человечками, отражениями в тёмном стекле. Они служили прихотям настоящих людей, их задачам, болезням и битвам. Они подчинялись их правилам и дышали их волей. Как же это когда-то Спамова изводило, как же он когда-то бился об эту невидимую стену, до синяков, до сбитых костяшек, до дула к виску.       Сейчас он в основном молился.       Как и все бандиты, он когда-то носил золотой крест на груди и небрежно крестился после кровавых DDoS-атак, мол, прости, Боже, грешника (ещё одно отражение, ещё одна имитация), но по-настоящему понял смысл только годы спустя. Теперь у него дома был красный угол: икона и скатёрка. Антенкин над ним посмеивался, потому что его приучили ни во что не верить, в особенности в то, что он говорил сам, но Спамов был серьёзен. По-другому было не выжить: либо так, либо лезть в петлю.       Так что он не был горд этим рудиментом их зазеркальных годов. Он добровольно ложился под нож монтажа. У него на этот счёт было две головы, и смотрели они в разные стороны.       Антенкин капризно спросил: — Почему ты не хочешь, чтобы я превратил тебя в девушку? Всё стало бы легче.       Начинается. Спамов скрестил руки на груди. Пол без настоящего тела был условностью, но к таким радикальным изменениям на старости лет он был не готов. Тем более, «смена пола партнёру» звучала куда более извращённо, чем то, что они делали.       — Я уже не понимаю твоих правил. Разве это не тоже что-то…       — Нет-нет, это ведь будет по-настоящему!       Антенкин снова включил экран и смотрел на него голодным питоном, нависая над ним, скребясь по обивке дивана.       — А почему бы не сменить пол тебе? — съязвил Спамов. — А что? Ты неплохо будешь смотреться. Высокая, статная госпожа, знойная, как одна из твоих начальниц. Сможешь сделать себе большие…       — Нет, — отпрянул Антенкин. — Нет. Я… — он пригладил свой костюм, поправил галстук, как будто на них уже кто-то покушался. — Я должен оставаться… отцовской фигурой.       — Понятно. Похвально. Этого у нас дефицит.       — Ну пожа-а-а-алуйста…       Спамов помотал головой — добровольно он в этом участвовать не собирался.       Антенкин сдался, перестал скрестись, даже его хвост спал с ноги, хотя обычно бы уже по старой привычке наматывал кольца, стреножа, как кобылу. По активной, тестостеронной юности Спамов очень комплексовал и, на вкус Антенкина, проявлял слишком много инициативы, совсем не уважая силу и возраст.       Антенкин посмотрел на дорогие часы на правой руке.       — Засиделись. А завтра утренний эфир, — и отвалился набок, обмяк рядом.       — Да ладно тебе, у тебя каждый день утренний эфир, — Спамов многозначительно поправил ему платок в кармашке. — А ты сегодня был так хорош в ток-шоу…       Антенкин, падкий на поклонение божок, сразу же расплавился, засияв розоватыми переливами.       — Правда? А я думал, я немного перегнул…       — Да я был готов ████████ тебя на том круглом столе прямо в эфире. Мне нравится, когда ты прекращаешь распускать нюни. Не люблю быть жертвой.       — Это не совсем правильно для формирования медиаобраза, — промямлил он.       — Да какая разница? — Спамов ехидно улыбнулся: — Можем сыграть. Прямо в студии, сейчас как раз все ушли. Роул-плей, слышал о таком? Я буду приглашённым либералом, а ты ████████ меня и ███████ меня в ██████.       — Прекрати, — предсказуемо ужаснулся Антенкин.       Он рассмеялся ему в экран. Антенкин всё никак не мог попасть в ритм времени, шёл не в ногу и спотыкался на ровном месте, сентиментальный старый ящик, который трясся над своими гламурными годами и в тайне надеялся на их чудесное возвращение. Спамов был лишён таких иллюзий. Спамова перестали пускать в Сайберсити и Киберштадт.       Они ведь когда-нибудь совсем прекратят заниматься сексом, подумал Спамов не без досады. Надоест кромсать вечера. Последние остатки двухтысячных слезут, как больной ноготь, как баннеры-растяжки над проспектами.       — Просто скажи честно, что ты старый, устал и не потянешь сегодня, — сказал Спамов примирительно.       — Что если да? — поник он. Антенны опустились вниз, как усики таракана. — Что если я старый и… Не тяну. Ты уйдёшь от меня?       — Ну откуда такие фантазии, Антенкин? Ты с кем кокетничаешь? Двадцать лет вместе…       — Ладно, не сердись.       Помолчали. Антенкин, воспрявший и довольный ответом, погладил его плечо своей большой тёплой рукой и затянул:       — Стёп… Поможешь мне заказать доставку?       — Да боже ж ты мой! — вскричал Спамов. — Ты сам на это способен прекрасно. Я же тебе показывал…       — Я просто не разбираюсь в этом, приложения эти все. Мне сложно. Ну что тебе стоит?       Спамов шумно вздохнул, потерев глаза за очками.       — Двадцать лет, — напомнил ему Антенкин.       — Двадцать лет, — согласился Спамов и потянулся за телефоном. — Ну что? Где? В «Азбуке»?       Тот закивал и обернулся вокруг него поудобнее, опустил свой нос, чтобы смотреть в маленький экран. Старый добрый телевизор, с замусоленными кнопками, с рябью в одном и том же месте. Это была старость, асексуальная стерильная старость, шизофреничная и растерянная. Спамов даже не знал, что лучше — это или металлический привкус нарождающейся молодости. Молодости жестокой, холодной, как скальпель цензора. Антенкин-то может и переживёт, изменится, сбросит кожу, too big to fail, а вот будет ли ему такому нужен Степан Спамов, не будет ли тот вырезан полностью, как аппендикс, заменён в пост-продакшене на кого-нибудь серьёзнее, без криминального прошлого и недружественного кода, или на женщину, чтобы новому Антенкину было от кого греться? Больная голова, которая оборачивалась через левое плечо, будет наконец ампутирована.       — Тортик.       Спамов поднял на него взгляд.       — Ты сегодня такой задумчивый, — посмеялся Антенкин, щёлкнул ему по носу и повторил: — Тортик.       — Куда тебе ещё тортик, закабанел совсем, в кадр помещаться не будешь, — на автомате пробурчал Спамов, но добавил его любимый в корзину.       Не ему решать, исчерпал он свою надобность или нет, напомнил он себе. Он уже когда-то пытался — с него хватит, что пистолет, что петля — бессмысленные занятия для программы. Если Спамов ещё существовал, значит, это кому-то было нужно. Он посмотрел наверх, на небо потолка: там были квадратные лампы, похожие на экраны старых телевизоров.