III: Praeda
20 часов и 49 минут назад
[ Preludio la Cuna de la Majestuosidad – Umbralune ]
Прошла первая неделя занятий, и Чимин начинал понемногу привыкать ко всему вокруг. Не принимать, нет. Скорее просто игнорировать. Косые взгляды в коридорах, шёпот за спиной, демонстративно отодвинутые стулья и надменные взгляды – всё это он научился пропускать мимо себя, не страдая от комплексов на этот счёт. Даже если бы он был набитым идиотом, который стремился к общественному одобрению, заставлять всех вокруг влюбиться в него было бы чересчур. Хоть он и замечал сальные взгляды в свою сторону, на них он не обращал никакого внимания, как и на всё остальное. Ему хватало Хосока. Жизнерадостный сосед оказался не таким уж доставучим, как ему показалось при первом знакомстве. Он как будто чувствовал, когда омеге нужно побыть одному и помолчать, и тогда просто молча существовал рядом, занимаясь своими делами. А когда замечал обратное, болтал без умолку обо всём на свете: о преподавателях, о новостях, о том, в каком корпусе лучше кофе и почему в западное крыло лучше не соваться после девяти. Оленёнок не знал, откуда в нём этот радар, но был за него так сильно благодарен. Без суриката рядом он бы не смог приспособиться так быстро, не принял бы Академию со всеми её тараканами и, вероятно, устроил бы какой-то перфоманс. Не такой, как Чонгук в первый же день учёбы, но всё же. Ко всему прочему, от самого альфы за всю неделю не было ничего слышно, что не могло не радовать. Ему даже ничего не было за его выходку, хотя этому омега был несильно удивлён. За прошедшие семь дней он только видел змея пару раз издалека в коридорах, и каждый раз разворачивался и обходил так, чтобы точно не нарваться. Как бы там ни было, здравый рассудок всё ещё был при Чимине. Этого человека (если его и можно было так назвать) лучше держаться на расстоянии, желательно измеряемом в часовых поясах. Но странным было другое. Родители Пака тоже молчали. Ни звонка, ни сообщения, ни даже дежурного «как ты устроился» от матери для создания иллюзии благополучной семьи. Зная их, они уже должны были напомнить о себе минимум трижды: проверить, отчитать, потребовать. Только они даже словом не напомнили о себе, что настораживало. Чимин решил не будить зверя в лице собственных родителей, поэтому просто выбрал продолжать существовать, не озираясь на будущее. В общем, всё было даже как-то спокойно. Настолько, что он начал привыкать ко всей странности и вычурности Saint-Avalon: к позолоте на каждом шагу, к показной аристократии, которой не было здесь и близко, и к тому, что всё вокруг жило по свои законам, которые он ещё не до конца выучил. Новая неделя началась с истории искусств, одинаково скучной что в расписании, что в жизни. Пары стояли первыми дважды в неделю и проходили в старом крыле философского корпуса, куда Чимин по своей воле вряд ли бы забрёл. И если сам предмет он даже любил, то формат, в котором его преподавали здесь, вызывал только желание проверить, насколько глубоко можно уснуть с открытыми глазами. Но пока у него ничего не получалась в тщетных попытках. Впрочем, дело было не только в этом. Как омега уже успел заметить за первую неделю, Мадам Лефевр, преподаватель истории искусств, его невзлюбила. Сразу и, судя по всему, навсегда. Она не сказала ему ни одного грубого слова, ей это было даже не нужно. Всё было видно и так: в том, как она смотрела сквозь него при перекличке, как ни разу не подошла к его месту, проходя между рядами, как её голос менялся на полтона холоднее, когда ей всё-таки приходилось произносить его фамилию. Она строила из себя прогрессивную и интеллектуально подкованную, на деле же утопая в собственных предрассудках. Гибрид пантеры терпеть не могла добычу в аудитории, и это было очевидно. В своей подгруппе оленёнок был единственным представителем таких, за что и был отсажен в самый дальний угол аудитории. Даже одно ощущение его запаха вызывало у преподавательницы резкое скукоживание на лице. Ко всему прочему, он был ещё и с розовыми волосами, выделяясь ото всех остальных. Вероятнее всего, для неё это было чем-то вроде личного оскорбления, поданного к завтраку. В любом случае его это не особо волновало, ведь пока его не трогают открыто, он не будет устраивать тут показательные выступления за свои права – это он уже успел понять за время в Академии. Сама аудитория была под стать возрастной пантере. Высокие окна в человеческий рост, потемневшая от времени лепнина под потолком, ряды парт из тёмного дерева, отполированные до идеального блеска – всё тут было таким же древним, как и взгляды на жизнь Мадам Лефевр. Если верить тому, что успел рассказать ему Хосок о ней – она приехала из Франции вместе с добровольной организацией ещё несколько десятков лет назад, так и оставшись преподавать в их школе. Вокруг неё пахло мелом, старой бумагой и воском, которым натирали полы, наверное, ещё до рождения Чимина – так что он не был уверен наверняка, что из этого было её феромоном, а что последствиями долгой работы в школе. Мадам Лефевр каждый раз стояла у кафедры так, будто студенты были её верными фанатами, обязанными хлопать ей стоя каждый раз, даже когда она просто открывала рот для вдоха. У неё были чёрные волосы, собранные в тугой узел без единой выбившейся пряди, сзади, а ещё неторопливая пластика, как будто она каждый раз претендовала на «Мисс Грациозность», правда прошлого века. Ещё в первый день её оценивающий взгляд прошёлся по оленёнку ровно один раз, от розовой макушки до ботинок и обратно, после чего она молча указала ему на дальний угол аудитории, за колонну, куда даже почти не доставал свет из окон. С тех пор это место Чимин использовал, чтобы в голове посылать ей всяческие угрозы, прожигая фигуру снизу. — ... et c'est justement ça qui fait toute la force de Van Eyck. Personne, à l'époque, ne travaille la lumière comme lui… — донеслось из-за кафедры, выдёргивая омегу из собственных размышлений. Занятие давно шло своим ходом. Мадам Лефевр вела лекции наполовину на французском, и это была её отдельная гордость. Официально это называлось «погружением в язык оригинальных источников», мол, историю европейского искусства невозможно понять без языка, на котором писали великие искусствоведы. Неофициально, по мнению самого Пака, это была возможность лишний раз продемонстрировать собственное превосходство над аудиторией и заставить их всех чувствовать себя недостаточно образованными. Ирония была в том, что процентов восемьдесят аудитории не понимало и половины из того, что она говорила. Чимин видел это по лицам: хищники прилежно кивали, что-то записывали, делали умный вид, но глаза у большинства были стеклянные, как у чучел в музее естествознания. Кто-то украдкой гуглил перевод под партой, кто-то просто сдался и рисовал на полях или вообще спал, не считая нужным даже стараться. Оленёнок внутренне фыркал каждый раз, наблюдая эту картину. Когда она вызывала кого-то из них, его уши сворачивались в трубочку, но саму преподавательницу это, кажется, никак не останавливало. Сам он владел французским в совершенстве, спасибо суровому воспитанию и пунктику матери о том, что если её сын не будет говорить на «языках высшего общества», без проблем отвечая на любой её вопрос, то это будет крах всей семьи вместе взятой. Только вот возможности показать это ему никто давать не собирался. Мадам Лефевр задавала вопросы аудитории регулярно, и вопросы, надо признать, были неплохие. Чимин поднимал руку каждый раз. Первым, раньше всех, иногда даже единственным. И каждый раз пантера скользила взглядом по аудитории, старательно огибая дальний угол за колонной, словно там была не парта со студентом, а пустая стена. Слово получали только хищники. Даже те, кто откровенно плавал, мямлил и путал Брейгеля с Босхом, удостаивались её снисходительного кивка и наводящих вопросов. Она буквально вытягивала из них ответы клещами, лишь бы не поворачиваться в его сторону. Так что в глазах нахохлившегося парня она была никем иным как смилодоном в полном его обличии. И это бесило. Так сильно, что внутри всё сжималось в тугую пружину. У Чимина в жизни было всего несколько настоящих страстей, и история занимала среди них почётное первое место. Больше всего его тянуло к древним эпохам: цивилизации, от которых остались одни черепки и догадки, и, конечно, эра динозавров – его отдельная любовь, которую он пронёс с детства, когда часами перерисовывал скелеты из энциклопедий. История искусств не была его основным интересом, но он так любил копаться в данных, датах и причинно-следственных связях, что не разбираться в этом было бы просто оскорбительно для омеги. Он не был гением или даже интеллектуалом, но его знаний было достаточно, чтобы отвечать на вопросы Лефевр даже с закрытыми глазами. Тем более фламандская живопись! Легчайшая, по мнению самого гибрида, тема из всего курса этого учебного года. Там всё было логично и прозрачно: богатые торговые города, деньги бюргеров вместо денег церкви, отсюда портреты, детали, ткани, зеркала и вся эта одержимость бытом. Плюс масляная техника, которая позволяла переписывать слой за слоем и та самая «световая магия», о которой твердила преподавательница так, словно это было чем-то невероятным. Никаких тебе тёмных концепций, никакой замудрённой символики уровня позднего барокко – просто смотри, сопоставляй и называй вещи своими именами. Ошибиться тут нужно было ещё постараться. Но старались. Ещё как старались. За сегодняшнее занятие он уже успел выслушать, что Ван Эйк «рисовал маслом, потому что краски другой не было», что Арнольфиниевская чета – это «наверное, король с королевой», а один тигриный гибрид с третьего ряда на голубом глазу заявил, что фламандцы писали столько еды на натюрмортах, «потому что голодали». Лефевр на всё это лишь понимающе кивала, поправляла мягким голосом и наводящими вопросами тащила утопающих к берегу. Ни одного холодного взгляда, ни одной язвительной ремарки. Всё её презрение и весь запас яда, исключительно по ощущениям самого оленёнка, были зарезервированы для одного конкретного угла аудитории, который уже, кажется, планировал суицид от подобных глупостей одногруппников в ближайшее время. — Bien, — пантера сцепила пальцы в замок и обвела аудиторию взглядом, готовясь к новому опросу. — Question suivante: почему именно фламандская техника масла изменила итальянское Возрождение? Каким образом она туда попала? Рука омеги взлетела первой, как и всегда тут. Мгновенно, словно он был каким-то выскочкой-зазнайкой. Он знал ответ целиком, с именами, датами и маршрутом, хоть карту рисуй. Только вот взгляд Лефевр так привычно проплыл мимо, обогнул колонну по широкой дуге и остановился на парне во втором ряду. Гибрид гепарда, который всю пару зевал так, что было слышно на задних рядах, и последние минут десять открыто листал что-то в телефоне. — Monsieur Aubert? Тот вздрогнул, поднял голову и растерянно заморгал: — Э-э... — он покосился на соседа справа, ища спасения, но тот оказался занят тщательным изучением собственной парты. — Ну... масло... его привезли в Италию... купцы? Потому что торговля была?.. — Триптих Портинари, — голос Чимина разрезал аудиторию раньше, чем он сам успел подумать, что делает. Обычно он был из тех, кто не занимался подобным на занятиях, но уровень его раздражения уже перешёл черту допустимой, срывая все тормоза. — Гуго ван дер Гус, около тысяча четыреста семьдесят пятого года. Заказан Томмазо Портинари, представителем банка Медичи в Брюгге, для церкви Сант-Эджидио во Флоренции. Когда алтарь привезли в Италию, флорентийские мастера впервые увидели, что даёт масляная техника: глубину света, фактуру, детализацию, недостижимую в темпере. Гирландайо и его современники изучали этот триптих напрямую. Так что фламандское масло попало в итальянское Возрождение не абстрактной «торговлей», а конкретным кораблём, с конкретным именем заказчика на борту. А после его ответа на аудиторию опустилась такая тишина, что стало слышно, как за окнами старого крыла кто-то стрижёт газон. Вся аудитория, все до единого, повернулись на голос. Два десятка пар глаз уставились в дальний угол за колонной с одинаковым выражением лица, как будто он был тут зверушкой в зоопарке или местным шутом. Гепард во втором ряду так и застыл с открытым ртом, кажется, испытывая одновременно облегчение и ужас. Кто-то даже присвистнул шёпотом. Кто-то отчётливо произнёс одними губами: «Он что, самоубийца?». Но омеге было уже плевать. Он встретился глазами с преподавательницей, прожигающей его, самоуверенно продолжая смотреть дальше. Мадам Лефевр не двинулась с места. Только медленно, очень медленно расцепила пальцы и опустила руки на кафедру. Пока в аудитории студенты, кажется, перестали дышать. — Votre nom? — произнесла она наконец слишком спокойно. — Park Jimin, — отозвался тот без паузы. — Хотя оно указано в вашем журнале. Вы запомнили всех остальных, так что, полагаю, кто я такой, вы тоже знаете. По рядам прокатилось что-то среднее между вздохом и предсмертным хрипом. Гепард во втором ряду очень медленно, миллиметр за миллиметром, начал сползать вниз по стулу, явно мечтая просочиться под парту целиком, чтобы никто не решил, что он хоть как-то причастен к тому, что происходит. — Ah, oui. Monsieur Park, — она произнесла его фамилию так, словно она собака, которая выплюнула кость. — Je ne vous ai rien demandé, il me semble. — Vous n'interrogez que ceux qui ne savent pas répondre, Madame, — французский Чимина звучал безупречно. И, судя по тому, как дрогнула бровь преподавательницы, именно это разозлило её больше всего. — J'ai voulu gagner du temps. Где-то на задних рядах кто-то издал звук, похожий на икоту. На него зашипели сразу с трёх сторон. Никто не собирался вмешиваться, упаси боже, но и пропустить хоть слово из происходящего тоже никто не собирался. Аудитория превратилась просто в пары ушей, натянутых, как антенны, пока сама преподавательница постепенно выходила из себя. — Quelle belle éducation, — Лефевр вышла из-за кафедры, словно хищник на охоте меняла позицию, внимательно следя за жертвой. — Вы перебили студента, вашего коллегу, если так можно выразиться. Перебили меня, заслуженного преподавателя этой Академии. Скажите, Monsieur Park, манеры вам никогда не преподавали? Или у... — она показательно сделала паузу, сощурив глаза, — ...у таких, как вы, на это не тратят времени? Лефевр была слишком зла, к тому же слишком давно находилась в системе, чтобы так быстро пересечь правила приличия. Она бы в жизни не сказала студенту прямо об иерархии, «пищевой цепочке», но даже так всё было очевидно. Только чего гибрид не знала – так это, с кем именно она задевала этот словесный поединок. Из всех людей на планете омега был именно тем, о ком всегда говорили «заноза в заднице». Пока остальные прилежно слушались родителей и посещали уроки воспитания о гувернанток, оленёнок был тем, кто устраивал всем проблемы. Он был непоседлив, нетерпим, с крайне острым чувством справедливости, даже если за все свои годы научился делать вид, что он такой же как и все остальные напыщенные идиоты в комнате. Тишина в аудитории стала ощущаться физически. Кто-то из его одногруппников на первом ряду напряжённо переводил взгляд с кафедры на угол за колонной и обратно, как на теннисном матче, где вместо мяча летает граната. — On nous apprend tout, Madame, — омега вежливо улыбнулся. — Les bonnes manières, les dates, les faits. Chez nous, par contre, ignorer une main levée douze fois de suite, ça ne se fait pas. Mais j'imagine que c'est culturel. — Douze fois? Parce que vous comptez, en plus? — она издала короткий смешок, обращаясь уже не к нему, а к аудитории, приглашая их посмеяться вместе. Только если бы большая часть этой самой аудитории хотя бы понимала её, может быть, они бы и смогли поддержать заключения умалишенной женщины презренного возраста. И Чимин не был бы собой, если бы не воспользовался этим: — Vous pouvez rire, Madame, — он обвёл взглядом ряды стеклянных глаз и вернулся к ней. — Mais regardez autour de vous. La moitié de la salle n'a pas compris un mot de ce qu'on vient de se dire. Alors votre petit théâtre en français... c'est pour qui, exactement? Как бы там ни было, он вероятно был мазохистом, раз решил обнародовать всё так и так рано с начала учебного года. Но его уже было не остановить, а правда действительно была унизительная – весь этот её фарс с погружением в язык оригинальных источников – нарциссическое желание возвышаться над тупоголовыми студентами, которым было плевать на то, что она в принципе говорит. На лице преподавательницы за несколько секунд сменилось несколько спектров эмоций. Сначала её брови дёрнулись вверх с чистым неподдельным изумление, пока она физически не могла осознать, что какой-то студент, к тому же омега-добыча прилюдно высказывает что-то ей, пороча её репутацию. Что для самовлюбленного человека вроде неё было просто невыносимо. Но изумление быстро сменилось на открытую ярость. Её губы сомкнулись в тонкую линию, по скулам словно пошли красные пятна, а в глазах мелькнул настоящий огонь. — Знаете, что я вам скажу, Monsieur Park, — сказала она с нажимом. — Наблюдательность – прекрасное качество, я рада, что она у вас есть. Жаль только, что вместе с ней вам не привили скромность. — Скромность я приберегаю для тех, кто уважает всех без исключения на вторичный пол, Madame. — С чего вы решили, что вы можете устраивать здесь спектакль?! — уже не особо сдерживаясь спросила преподавательница. — Спектакль здесь идёт с начала семестра, — омега позволил себе лёгкую улыбку. — Я всего лишь вышел на сцену без приглашения. — На сцену, — повторила Лефевр, делая ещё шаг по проходу. — Как интересно вы видите своё место, Monsieur Park. Позвольте я напомню вам его: вы простой студент первого курса, который учится в Академии вторую неделю. Но вместо этого вы, кажется, всерьёз полагаете, что бойкий язык и знание пары дат делают вас равным участником этой дискуссии. — А разве не делает, Madame? — Чимин наклонил голову набок. — Или, может, вы хотите всем нам сказать, что раз у меня нет клыков, то вы можете прилюдно унижать меня для самоутверждения, не считаясь в принципе с моим присутствием? И если раньше тишина была осязаемой, то теперь она сменилась коллективным страхом, словно он разделся догола и показал это всем вокруг, а не констатировал очевидное. По аудитории прошёлся странный звук, который даже нельзя было назвать вдохом. Скорее, беззвучный вопль от ошарашенных одногруппников, которые и слова против не могли сказать. Девочка-гибрид лисы, сидевшая снизу у окна закрыла рот обеими ладонями. Кто-то уронил ручку, и её стук о паркет прозвучал, как выстрел, хотя сам оленёнок таким происходящее не считал. Сама альфа застыла. На одно короткое мгновение сквозь безупречную маску проступило что-то настоящее, слишком тёмное, чтобы идентифицировать. Но сам оленёнок вдруг почувствовал, как древний инстинкт где-то в затылке заорал ему бежать. Но он остался стоять ровно на своём месте, ядовито смотря в ответ. — Vous... — начала она. И тут прозвенела трель звонка, прерывая её на полуслове. Звонок в Академии означал безоговорочное окончание занятия, где бы студенты ни находились и что бы ни происходило вокруг. Даже словесная война на глазах у всей аудитории не была исключением. Так что стоило трели затихнуть, как все студенты ожили: захлопали крышки ноутбуков, зашуршали тетради, застучали торопливые шаги. Студенты собирались с такой скоростью, будто им объявили эвакуацию, и, в общем-то, недалеко это было от правды – каждый стремился как можно быстрее сбежать с места боевых действий, пока огонь не перекинулся на мирное население. Сами же участники сражения не сдвинулись с места. Чимин и Лефевр продолжали испепелять друг друга взглядами поверх голов собирающихся студентов, и ни один не собирался отводить глаза первым. — К четвергу все прочтите четвёртую главу, — произнесла преподавательница под шум молний и застёгивающихся рюкзаков, не поворачивая головы и не отрывая взгляда от дальнего угла. — Au revoir. А потом, когда первые студенты уже потянулись к дверям, она едва заметно приподняла подбородок и, глядя прямо на омегу, беззвучно, одними губами, проговорила: «Я этого так не оставлю». Но даже так, когда она это произнесла, парень словно понял каждое слово, как будто она говорила ему это прямо на ухо. Лефевр фыркнула напоследок, совершенно по-кошачьи, развернулась и прошествовала к учительскому столу с идеально прямой спиной, всем своим видом демонстрируя, что инцидент исчерпан, оставляя всё так, словно ничего и не было. Чимин быстро покидал всё со стола в рюкзак, не глядя, что и куда падает, закинул его на плечо и поспешил к выходу из аудитории, пытаясь отогнать раздражение. Как бы там ни было, он, кажется, только что подписал себе пожизненный образ среди одногруппников, как кого-то, кто устраивал словесные поединки с преподавателями. Хотя на самом деле он был куда более миролюбив, чем им могло бы показаться. Только уже поздно было что-то менять. Он был уверен, что о его сегодняшнем поступке скоро будет говорить вся школа, что никак не сможет обойти и мозазавра. А это не могло не злить ещё сильнее. Омега вышел из аудитории одним из последних, всё ещё чувствуя, как внутри догорает раздражение, и почти сразу наткнулся взглядом на знакомую фигуру у окна напротив. Хосок стоял, привалившись плечом к подоконнику, с рюкзаком на одном плече – разноцветным настолько, будто его шили из лоскутов всех существующих в мире тканей сразу, – и, конечно же, в своей неизменной бини. Оленёнок так и не понял за всю неделю, зачем сурикат таскал её постоянно, даже в такую жару, но уже фантазировал, что если однажды её снять, под ней обнаружится ещё одна такая же. — О-о-о, — протянул тот, отлипая от подоконника, стоило соседу подойти ближе. — А вот и ты. Чимин-а, чего ты такой надутый, как будто тебя всю пару обижали? И только после этого оленёнок вспомнил, что обежал другу ещё вчера вечером пойти вместе на обед сразу после истории искусств – со всеми этими войнами и разборками у него напрочь из головы вылетело это. Парень на секунду прикрыл глаза, выдохнул и поправил лямку рюкзака на плече, только потом отвечая соседу: — Ерунда, — отмахнулся он, первым направляясь в сторону выхода из корпуса. — Не бери в голову. — Ага, конечно, — Хосок пристроился рядом, легко подстраиваясь под его шаг. — У тебя лицо человека, который планирует поджог. Я такие лица знаю, у меня у самого такое было, когда из меню столовой убрали токпокки. — Да правда ничего такого. — Молчу-молчу, — сурикат поднял руки в примирительном жесте, продолжая идти вперёд вместе с другом. Они уже почти дошли до высоких дверей в конце галереи под очередные рассказы Чона обо всём на свете, когда телефон в кармане Чимина коротко завибрировал. Омега выудил его на ходу, скользнул взглядом по экрану – и еле сдержался, чтобы не застонать в голос. Уведомление от административной службы Академии, просящее немедленно студенту Пак Чимину явиться к своему академическому куратору для получения документов, окончательного расписания и завершения процедур оформления. Всего того, что все нормальные студенты сделали ещё до начала учебного года, пока его самого выкрадывали из Женевы как сумку на улице. А ведь день даже не заканчивался. — Чёрт... — пробормотал он, останавливаясь у дверей. — Слушай, иди без меня, я догоню тебя попозже. Меня куратор вызывает, надо документы забрать и расписание… Извини. — А, точно, ты же у нас особенный, — без тени издёвки кивнул Хосок. — Иди-иди, — он махнул рукой, — займу тебе место у окна. — Только скажи сначала, где мне его искать. Учительская В – это вообще где? — Главный корпус, — сурикат махнул рукой куда-то в сторону центральной площади, а потом, видимо, вспомнив, с кем имеет дело, добавил, — тот, который с колоннами и фонтаном. Тебе надо зайти через парадный вход, подняться на второй этаж и идти по коридору до конца. Там будет табличка, так что не потеряешься. — Очаровательно. — Добро пожаловать в Saint-Avalon, — жизнерадостно отозвался тот со взмахом рук. Они толкнули тяжёлые створки и вышли из корпуса под полуденное солнце. После полутьмы старого крыла свет резанул по глазам вместе с полуденной жарой. Чон машинально натянул бини чуть ниже – вопреки всей логике мироздания – и махнул рукой в сторону столовой: — Всё, я туда. Возьму тебе что-нибудь, пока очередь маленькая. Не задерживайся! И сурикат бодро зашагал по дорожке в сторону восточных корпусов, что-то насвистывая себе под нос, пока Чимин пару секунд смотрел ему вслед, чувствуя, как раздражение после пары нехотя, но отступает. А потом развернулся и пошёл в противоположную сторону – через площадь, к главному корпусу. В первый день его встречали именно там, кланяясь на каждом шагу, словно он неприкосновенный. Теперь же он шёл сам, и, честно говоря, второй вариант нравился ему куда больше. Административный корпус встретил его такой тишиной, будто студенты в этих стенах не бывали в принципе. Тяжёлые двери закрылись за спиной, отрезая гул улицы, и звук его собственных шагов по мраморному полу тут же показался оленёнку неприлично громким, практически вандализмом. Здесь всё оставалось ровно таким, каким он запомнил его в первый день: скульптуры в нишах, пугающие каждая по отдельности, портреты лучших выпускников с одинаково самовлюбленными взглядами и запах воска повсюду. На второй этаж он поднялся быстро, а вот дальше началось привычное для Saint-Avalon издевательство. Коридор оказался длинным, как взлётная полоса, с рядами одинаковых дверей без единой подписи, и Чимин уже почти смирился с тем, что проведёт тут остаток дня, когда в самом его конце наконец блеснула латунная табличка. «Учительская В». Он выдохнул, мысленно поблагодарил Хосока за инструкцию, без которой плутал бы до вечера, коротко постучал и потянул дверь на себя, по привычке склоняясь в лёгком поклоне ещё на пороге. А потом поднял голову и на секунду забыл, зачем пришёл.[ Lorn — Drawn Out Like an Ache ]
Помещение за дверью не имело ничего общего ни с одной учительской, которую он видел в своей жизни. Огромное пространство во всю ширину крыла, залитое дневным светом из панорамных окон, было разделено стеклянными перегородками на десятки рабочих зон – прозрачные стены, матовые вставки, аккуратные кабинеты-аквариумы, между которыми тянулись широкие проходы. Внутри виднелись столы из светлого дерева с двойными мониторами, эргономичные кресла, зоны отдыха с низкими диванами и кофемашиной, размером напоминающей небольшой космический корабль. Где-то негромко жужжал принтер, кто-то из преподавателей прохаживался вдоль окна с планшетом в руках. Это было похоже на офис какой-нибудь современной айти-компании, где сотрудникам ставят капсулы для сна и приносят смузи, но никак не на место, где проверяют контрольные по математике. Омега медленно пошёл вдоль стеклянных перегородок, выискивая взглядом хоть какой-то указатель, и с каждым шагом его внутренний список претензий к этому месту пополнялся новым пунктом. Вот, значит, как выглядели рабочие места преподавателей. Теперь у него было ещё больше причин думать то, что он и так думал с первого дня: всё здесь держалось на деньгах, взятках и желании родителей-толстосумов обеспечить своим отпрыскам золотую клетку покомфортнее. Интересно, сколько стоило одно такое кресло? И сколько таких кресел стоил один его одногруппник с двухзначным айкью, не способный отличить темперу от масла. Нужная зона нашлась благодаря подсказке одной из сотрудниц, сидевшей рядом со входом, почти в самом конце помещения, где на матовой вставке перегородки значилось имя О Тэсона, которое омега до этого видел только в уведомлении. Он уже ускорил шаг, прикидывая, что если всё пройдёт быстро, то он ещё успеет к Хосоку до того, как тот в одиночку уничтожит оба обеда, и замедлился за пару шагов до прозрачной стены. У стола куратора уже кто-то стоял. Студент, в такой же форме как и он сам. Высокий, можно даже сказать качок. Проблема заключалась в том, что эту чёртову спину он мог узнать из тысячи, даже если забудет всё вокруг. Он уже проводил опыты на этот счёт – как бы не бил себя по голове и что бы ни делал, забыть этого мозазавра у него так и не получилось. Хотя он старался изо всех сил! В общем-то, так как его опыты проходили безуспешно, ему не нужно было видеть ни лица, ни даже вертикальный зрачков, таких же мерзких как и их «хозяин». Ненавистный Чон Чонгук стоял прямо около стола куратора омеги в той же хозяйской манере, будто пол под ним был его личной собственностью, как и всё здание сверху. А от того раздражение Пака, едва улёгшееся за дорогу сюда, снова поползло вверх по позвоночнику с космической скоростью. Ну конечно. Из всех людей, из всех студентов Академии, из всех возможных вариантов, которые могли случиться с Чимином в этот ужасный день – именно он, именно здесь и именно сейчас. Омега сжал губы в тонкую линию и остановился в паре шагов, очень надеясь, что это какая-то ошибка, мираж от голода или последствия утренней войны с Лефевр. Но мираж не рассеивался. Хуже того, мираж о чём-то продолжал говорить, причём явно не о делах: сам преподаватель, альфа лет сорока с широкой грудной клеткой и уверенным басом, посмеивался над чем-то, откинувшись в своём кресле. Парень остановился в нескольких шагах от них, не смея нарушать диалог, поэтому до него долетали лишь обрывки их слов. Что-то про выходные, чью-то охоту и даже что-то о «передавай отцу моё почтение». Целая идиллия, чёрт их возьми! Не в силах справиться с нарастающим раздражением, грозящимся перейти в ярость от самого присутствия мозазавра, он негромко кашлянул в надежде привлечь внимание преподавателя к себе. Но вместо этого получил ровно ноль реакции. Господин О продолжал внимать змею с таким благоговением, словно тот пересказывал ему тайны мироздания, а не трепался о выходных. Чимин переступил с ноги на ногу, потом сделал шаг ближе, оказавшись уже практически в проёме стеклянной перегородки, где не заметить его было физически невозможно – с его-то волосами, которые в этом царстве серой формы работали лучше любого сигнального костра. И получил долгожданную реакцию сразу после – куратор скользнул по нему взглядом. Проблема заключалась в том, что он осмотрел его и вернулся обратно к Чонгуку, даже не изменившись в лице, будто в дверях стоял не вызванный им же студент, а фикус, который переставили с места на место. Внутри у оленёнка что-то тихо щёлкнуло. Это его вызвали, требуя явиться немедленно. К тому же прислали официальное уведомление. Вместо похода в столовую и вкусной еды, что было одним из немногих плюсов их школы, чтобы теперь стоять у стеклянной стенки, как посетитель зоопарка перед вольером, и ждать, пока его преподаватель и его будущий муж, чёрт его возьми, закончат светскую беседу о погоде и охоте?! Он был не согласен!! Он молчал, считая про себя до десяти – омега слышал что-то такое как технику обуздания гнева. А когда не помогло, стал делать то же самое, но увеличил счёт до двадцати, в конечном итоге всё равно получая то же самое. С каждой секундой его челюсть сжималась всё сильнее, а древнее, вбитое всеми правилами приличия «жди, пока к тебе обратятся» проигрывало войну с этими дурацкими нормами всухую. — Извините, — голос омеги прозвучал слишком лишним поперёк чужого разговора, но он и не думал останавливаться. — Господин О? Вы вызывали меня… Пак Чимин. Но реакция преподавателя была такой, будто он не заговорил, а разбил одну из стеклянных перегородок или устроил драку прямо перед ним. Мужчина осёкся на полуслове, и его лицо, ещё секунду назад лучившееся благодушием, начало медленно менять выражение. Он повернул голову к проёму, и его взгляд снова прошёлся по Чимину сверху вниз, от розовой макушки до ботинок, с таким видом, словно к нему в кабинет занесло что-то с помойки. — Прошу прощения? — переспросил он так, словно собрался его, Чимина, отчитывать. — Пак Чимин, — терпеливо повторил омега. — Вы прислали мне уведомление явиться немедленно. Я явился. Немедленно. Где-то на периферии зрения он видел, как мозазавр даже не обернулся полностью, только повёл головой вполоборота, но даже так он заметил поползшие вверх уголки губ и прожигающий взгляд сбоку. Даже если бесящий змей молчал, он явно наслаждался зрелищем, даже не пытаясь что-либо сделать. — Невероятно, — О Тэсон медленно поднялся со своего места, и его бас заполнил стеклянный аквариум целиком. — Просто невероятно! Вас не учили, что нужно ждать, пока к вам обратятся? — Я прождал… — Я не закончил! — рявкнул куратор, и в соседних отсеках кто-то заинтересованно повернул голову. — Вторая неделя учебного года, а я уже наслышан о вас, Пак Чимин. Трижды практически устроили драку в общем коридоре на занятиях спортом, четырежды пререкались с преподавателями, к тому же… — гибрид показательно обвёл его взглядом, — явно нарушаете правила базового приличия, не говоря о большем. Он фыркнул, скрестив руки на груди, продолжая свой монолог о чести и манерах, который парень уже несколько раз хотел оспорить: — Я двадцать лет работаю в Академии и скажу вам честно: я никогда не понимал и не пойму, куда катится этот мир! Добыча в наше время лезет в университеты, спорит с преподавателями, перебивает хищников, — он покачал головой с брезгливым сожалением, — забыв, что рождена для кухни и спальни. Вот и весь результат этого вашего «прогрессивного воспитания». А после во всём этом огромном помещении стало так тихо, как будто каждый присутствующий решил быть в первых рядах всего происходящего. Чимин словно физически ощущал, как в соседних стеклянных отсеках перестали стучать клавиатуры. Но внутри него самого не было ничего, кроме откровенной ярости и желания устроить здесь настоящий погром после настолько оскорбительных слов из уст взрослого. Он смотрел на этого человека – на его широкую грудную клетку, на самодовольный подбородок, на «двадцать лет стажа», вероятно, разрешающие ему говорить такое вслух, – и где-то на заднем плане почти отстранённо думал о том, что в Женеве за такую фразу этот тип уже писал бы объяснительную комиссии по этике. А здесь он мог говорить такое при всём преподавательском составе, и никто палец о палец не ударил, чтобы оспорить его высказывания. — Я пришёл за документами, — произнёс оленёнок спокойно, потому что всё остальное, что рвалось наружу, стоило бы ему если не отчисления, то явных разборок с родителями или, тем более, Чонгуком. — Мне нужно просто забрать их, и я уйду. — Но получите вы их тогда, когда научитесь себя вести, — отрезал Тэсон и кивнул подбородком в сторону альфы. — Для начала вам стоит извиниться. Вы перебили Господина Чона, можно сказать вашего сокурсника. Хотя кому я говорю о манерах. Чимин моргнул. Ему показалось, что он ослышался, иначе он никак не мог объяснить то, что услышал. — Что? — Из-ви-ни-тесь, — по слогам повторил куратор, будто объяснял это кому-то отсталому, — перед Господином Чоном за своё поведение. Омега стоял неподвижно, и несколько секунд в стеклянном аквариуме было слышно только приглушённое жужжание принтера где-то в глубине помещения. Извиниться. Ему приказали извиниться перед тем, кто просто болтал с преподавателем, пока омегу действительно вызвали срочным сообщением сюда. Он мог бы понять, если бы их разговор касался учёбы или любой внеклассной школьной деятельности, но они… они обсуждали новости и обменивались подколами, когда как сам парень уже должен был бежать в столовую, если хотел хоть что-то успеть перекусить перед началом следующих занятий. Пак почувствовал, как где-то в районе солнечного сплетения начинает медленно разгораться что-то, чему лучше было не давать имени, причём для безопасности всех присутствующих. — При всём уважении, Господин О, — произнёс он, тщательно подбирая слова, — я прождал достаточно долго. Вы вызвали меня официальным уведомлением, к тому же с пометкой «немедленно». Я не думаю, что моё обращение можно считать… — А я не спрашивал, что вы думаете, — оборвал его мужчина, и его бас опустился на тон ниже, как всегда делали альфы-хищники, когда разговаривали с теми, кого не считали за равных. Он неторопливо вышел из-за стола, и от него плотной волной пошёл тяжёлый феромон, заполняющий стеклянный отсек как дым. — Я сказал вам, что нужно сделать. Или вы плохо слышите с первого раза? И как бы Чимин не хотел расцарапать лица им обоим, глупые инстинкты сработали раньше. Что-то в затылке заныло, требуя немедленно опустить взгляд по мере его приближения, так и причитая о том, чтобы он немедленно сжался, стал меньше, сделал что угодно, что скажет альфа-хищник, или вообще исчез. Парень просто ненавидел эту часть себя, которая возникала всякий раз, когда он пытался сражаться за свои же права. Он впился ногтями в ладонь, заставляя себя стоять ровно и дышать через рот, но воздух всё равно был густым от чужого феромона, и колени предательски напоминали о том, кем его считала биология. Всё, что осталось в его голове – желание служить и заплакать от бессилия, но ни то, ни другое он не позволит, даже если сражаться придётся против своего же организма. — Документы, — продолжил О Тэсон, нависая над ним и явно наслаждаясь эффектом, — лежат на моём столе. И будут лежать там до конца семестра, если понадобится. К тому же я всегда могу проконсультироваться с вашими родителями на этот счёт. Стоит ли мне сделать это прямо сейчас? Или мы решим всё прямо сейчас, быстро и цивилизованно, как принято у воспитанных людей? Год. Он напоминает себе об этом так часто, но всё равно этого недостаточно. Ему нужно продержаться год. Как можно более тихо и без привлечения его собственных родителей или, тем более, родителей Чонгука. Всё, что было нужно ему – не высовываться и поменьше заявлять о себе, чтобы слиться с толпой. Он не знал как долго родители их обоих планируют организовывать свадьбу, устраивать пиршество и всю прочую чушь, о которой они договорились между собой ещё до их рождения. Но главным было то, что если он станет мужем самого мерзкого на планете человека, он не сможет сбежать так просто, как они придумали с Джином ещё в Женеве. Люди Чонов найдут его из-под земли, даже если для этого понадобятся годы. Репутация – то, что тут ценится больше всего. И поэтому сбежавший жених ещё до объявления помолвки не будет бельмом на их чести, не будет кем-то, кого они станут искать – только так он сможет позволить себе вырваться из всего этого с золотыми канделябрами. Всё, что ему оставалось – принимать происходящее даже со скрипом каждой частички тела, если на кону была его свобода и счастливое будущее. Всего год без внимания и инцидентов ради того дня, когда всё вокруг останется на другом континенте и никогда больше его не потревожит. Чимин закрыл глаза, убеждая себя в правильности своих действий, медленно выдохнул и только потом повернулся к Чону. Тот всё это время стоял вполоборота, сунув руки в карманы брюк, и наблюдал за происходящим с ядовитой ухмылкой. Омега убеждал себя мысленно, что это всего лишь слова и несколько секунд времени, ничего серьёзного, чтобы тревожиться и переживать. Он посмотрел на альфу так, словно он незнакомец, не двигая ни одной лишней мышцей на лице, а потом взглянул на него: — Приношу свои извинения, — процедил он, глядя ему в переносицу, потому что смотреть в глаза было всё равно выше его сил. Каждое слово он выталкивал из себя так, словно выплёвывал битое стекло. Секунду висела тишина. А потом Чонгук чуть наклонил голову набок, и вертикальные зрачки сузились от с трудом сдерживаемого веселья. — Прошу прощения, — сказал он почти участливо. — Я не расслышал. Не могли бы вы повторить? Убить. Медленно. С особой жестокостью, желательно чем-то тупым и ржавым, чтобы наверняка. Чимин ощутил, как ногти проходят сквозь кожу ладони, и на короткое безумное мгновение всерьёз прикинул, сколько лет ему дадут за это и смягчит ли суд приговор, узнав все обстоятельства дела. Куратор с другой стороны одобрительно молчал – разумеется, просьба Господина Чона была законом. — Приношу. Свои. Извинения, — повторил омега громче и отчётливее, словно чеканя каждое из них. — Господин Чон. — Вот теперь услышал, — благосклонно кивнул змей, и уголок его рта пополз вверх окончательно, превращая лицо в одну сплошную издёвку. Он перевёл взгляд на куратора и покачал головой с видом глубокой, выстраданной печали. — Не судите его строго, Господин О. Куда катится современное поколение… Никакого воспитания, никакого уважения к старшим. Даже мы ведь не были такими, — вертикальные зрачки на миг вернулись к Чимину, блеснув чистым злорадством, — разве не так? — Конечно, Господин Чон, — с полным согласием пробасил куратор, возвращаясь в своё кресло. — Приятно видеть, что хоть кто-то из молодых людей понимает ценность традиций. Современное поколение. Этот ублюдок был старше Чимина всего лишь на два года. На два. Чёртовых. Года. Омега стоял между этими двумя, слушая, как они обмениваются любезностями о падении нравов, и с абсолютной ясностью понимал, что ненавидит это место, этих людей и весь этот прогнивший мир с его иерархиями сильнее, чем когда-либо в жизни. — Вот и славно, — О Тэсон небрежно вытянул из лотка на столе тонкую папку и протянул её куда-то в пространство между собой и омегой, уже теряя к нему всякий интерес. — Ваши документы, расписание и пропуски. Уходя распишитесь в журнале у входа, — он замолчал, поднимая взгляд на него. — И поработайте над манерами, Пак Чимин, вам с ними ещё жить. Омега шагнул вперёд, забрал папку, коротко поклонился, делая всё с сомкнутыми до побеления губами, а потом развернулся на пятках и пошёл к выходу, глядя строго перед собой. Уже за своей спиной он услышал короткий самодовольный смешок, явно принадлежавший мамбе, но так и не обернулся на него. Он прошёл вдоль стеклянных перегородок, мимо любопытных взглядов из соседних отсеков, расписался в журнале с таким нажимом, что чуть не порвал страницу, и уже у самой двери сообразил, что всё это время сжимал папку с такой силой, что картон погнулся посередине. Ещё минута, и он снова был снаружи от этого аквариума, совершенно точно убеждённый, что предпочтёт смерть в муках вместо того, чтобы ещё хоть раз вернутся к тем двоим за его спиной.***
Столовая Академии занимала целое отдельное здание, и в первые дни Чимин искренне не понимал, зачем школе, пусть даже такой огромной, помещение размером с вокзал. Высоченные потолки с деревянными балками, три яруса окон, ряды длинных столов, уходящие куда-то к горизонту, и отдельная галерея с раздачей, где еду выдавали на подносах из настоящего фарфора – потому что, разумеется, пластик был бы оскорблением для отпрысков лучших семей Тенере. У Гарри Поттера и то столовая похуже была, а омега знал, с чем сравнивал – он ещё в детстве все серии пересмотрел. В обеденный час всё это пространство гудело, как улей: сотни голосов, звон приборов, смех, шарканье стульев по каменному полу. Как ни странно, именно здесь вся эта антуражная школа для отбросов впервые становилась похожа на обычную – такую же шумную и живую, где даже студенты переставали держать свои надменные лица и просто ели, болтали и держались в группках, как и полагается любому учебному заведению в принципе. Хосока он нашёл за столом у дальнего окна – сурикат сидел, вытянув шею, и высматривал его в толпе с таким беспокойством, будто омега ушёл не за документами, а на войну. Хотя в каком-то роде так и случилось. Перед соседом стояли два подноса: один пустой практически до зеркального блеска, второй совсем нетронутый, заботливо накрытый сверху салфеткой. Сам Чон уже доедал десерт и тянул через трубочку клубничное молоко из пакетика, но, увидев приближающегося соседа, чуть не подавился. — Ох ты ж… — он проводил Чимина взглядом, пока тот со стуком ставил рюкзак на скамью и опускался напротив. — Сейчас у тебя лицо человека, который с лёгкостью бы всё тут поджег. Что случилось? — Если я решу так сделать, то мне придётся убрать тебя как свидетеля, — прошипел омега, стягивая салфетку с подноса. Еда, разумеется, успела остыть. Идеальное завершение идеального дня в идеальной школе. Он воткнул вилку в кусок мяса с таким остервенением, что зубцы звякнули о фарфор, и несколько секунд молча жевал, пока гибрид напротив с опаской смотрел на него, терпеливо потягивая свой молоко. — Я согласен быть соучастником, если на кону стоит моя жизнь! — с важным видом констатировал он. И этим своим качеством он нравился оленёнку больше всего. Даже если сначала он кажется слишком неуместным, шумным и абсолютно глупым, на самом деле всё это лишь маска, тщательно подобранный образ, вероятно, чтобы защитить самого себя. Но то, как он мастерски подбирал подходящие слова – было слишком дорогим, чтобы Чимин не записал его в свои друзья так скоро. — Господин О, — заговорил наконец омега, прожевав кусок и ткнув вилкой куда-то в сторону главного корпуса. — Только что он сообщил мне, что добыча рождена для кухни и спальни. В окружении других преподавателей! — он размахивал вилкой так, словно это было его оружием, полностью поглощённый яростью от произошедшего. Хосок медленно опустил упаковку молока на стол, что-то раздумывая у себя, и только потом заговорил: — Он так сказал? Вслух?! — Вот именно! И знаешь, что самое смешное? Никто даже не повернулся. То есть повернулись – послушать, как в цирке на выступлении клоунов, — Чимин коротко, зло усмехнулся и подцепил остывший гарнир. — А потом он заставил меня извиняться! Перед… — он запнулся на мгновение, — студентом, которого я, о ужас, посмел перебить, простояв перед ними десять минут как мебель! — М-да… — сурикат поморщился и почесал бини на затылке. — Я слышал о Господине О уже... Слушай, я понимаю, звучит ужасно, но… тебе правда надо просто привыкнуть. Это Тенере. Тут так везде, не только в Академии. Может, в Женеве и было по-другому, но здесь везде так. Проще просто это принять и не де… — Привыкнуть? — друг положил вилку, сузив глаза. — К чему именно, Хосок? К тому, что я могу ответить на любой вопрос Лефевр лучше всей её аудитории вместе взятой, но она никогда так и не вызовет меня, потому что я омега-добыча? К тому, что взрослый мужик с двадцатью годами стажа подавляет меня феромоном и говорит, что моё место на кухне – вот это всё нормально?! — он начинает заводиться сильнее, раз за разом прокручивая все сегодняшние события в голове. — Да чем я хуже, можешь объяснить мне?! Чем я хуже любого альфы-хищника? У меня что, мозгов меньше? Рук нет? Я читать не умею? — его голос набирал обороты, и на них уже начали оглядываться с соседних столов. — Да пошли они со своими стандартами! Кто вообще решил, что клыки дают право на всё, а их отсутствие ни на что?! Это не традиции, это узаконенное… — Тише-тише-тише, — Хосок перегнулся через стол и замахал руками, как регулировщик на перекрёстке. — Дыши. Давай, вот так, — он показывал сам, — вдох–выдох. Смотри на меня. Я клубничное молоко, я спокоен. Будь как клубничное молоко. — Хосок. — Нет, я серьёзно, — сурикат понизил голос и быстро глянул по сторонам. — Ты во всём прав, слышишь? Во всём. Но ты сейчас на весь зал это выдашь, и к вечеру у тебя будут проблемы и вызов к директору вместе с родителями или того хуже – сразу перевод на домашнее обучение или отчисление, — он подвинул Чимину стакан с газировкой. — Попей, поешь. Можешь даже позлиться на меня шёпотом, я готов, у меня стаж – я младший из шести детей, на меня орать бесполезно, я аудио-неуязвимый, — закончил напутствие друг, вызывая смех на последнем и сбивая градус напряжения примерно вдвое. — Аудио-неуязвимый, — повторил омега, качая головой, но уголки его губ уже предательски дрогнули. — Это вообще как? — О, это годы тренировок, — сурикат с достоинством выпрямился. — Моя сестра однажды орала на меня сорок минут без остановки за то, что я доел её тирамису. Сорок минут, Чимин-а. Я в это время мысленно пересобрал свой велосипед, составил список покупок и придумал имя её будущему коту. — И как назвал? — Тирамису, — без тени раскаяния ответил Хосок, вызывая новый приступ смеха у обоих. Они ещё пару минут хихикали от историй Чона, который, воодушевлённый успехом, успел выдать целую лекцию о своей аудио-неуязвимости с примерами из детства, и градус ярости внутри Чимина медленно, но верно сползал к отметке «терпимо». Он даже почти доел остывший обед и почти поверил, что худшая часть дня осталась позади. Когда очередной «прекрасный» повод заставил его в этом усомниться. Тень от кого-то явно больше их упала на их стол раньше, чем они обернулись на звук. А потом чужие пальцы без единого слова, без банального «привет» или хоть какого-то подобия человеческого взаимодействия, просто взяли и зарылись в розовую шевелюру Чимина, перебирая пряди так, будто гладили кота. — Надо же, — раздалось сверху над омегой с растянутой ухмылкой в голосе. — А вблизи ещё розовее. Чимин застыл с вилкой на полпути ко рту. Возле их стола стоял высокий альфа, на голову выше самого омеги как минимум, гибрид кого-то рогатого, с широкими плечами и абсолютной уверенностью в собственной безнаказанности. За его спиной, чуть поодаль, маячили ещё двое таких же, уже посмеивающихся в предвкушении представления, когда главный нарушитель спокойствия продолжал трогать взрывающуюся фурию, ещё не представляя о последствиях. — Слушай, а он настоящий? Цвет, — альфа дёрнул прядь чуть сильнее, наклоняясь ближе, и его тяжёлый феромон опустился на стол, перебивая запах еды. — Или это у тебя брачный окрас такой? — прошептал он на ухо, задевая своими губами его ушную раковину. — Сигнализируешь, что свободен? Так ты скажи словами, зачем так сложно… — Так, ладно, — Хосок уже приподнимался со своего места с самой миролюбивой из своих улыбок, выставив ладони вперёд, как сапёр перед миной. — Господа, у нас тут обед, еда остывает, давайте все просто… Но даже этого договорить он не успел, когда стул Чимина с грохотом отъехал назад. Омега поднялся одним резким движением, разворачиваясь и сбрасывая чужую руку со своих волос. Голова у него была при этом звеняще пустая, как будто весь сегодняшний день испарился мигом, оставляя после себя лишь спокойствие внутри. Лефевр с её надменностью и явным нарциссизмом, О со своим дурацким феромоном и ненавистный змей, которого он бы своими руками с радостью удушил, была бы такая возможность. Всё это как будто спрессовалось в одну точку где-то за грудиной омеги, которая только что взорвалась, явно суля нерадостные последствия. Сурикат с ужасом наблюдал за происходящим, вообще не представляя, как его угораздило во всё это вляпаться. Он был в Академии с дошкольных классов, чего-то вроде детского сада, организованного много лет назад. Всю свою жизнь он был тихим пятном, серой массой, никогда не собираясь привлекать к себе хотя бы немного лишнего внимания. Но вот, где он сейчас – стоит посреди огромной столовой, когда все внимательные взгляды направлены прямо на него, а его друг, кажется, собирается навалять альфе-хищнику, сразу же откидывая их в героев школьных новостей, обсуждаемых в кулуарах. Альфа возвышался над Паком, смотря сверху вниз налитыми злостью глазами, пока омега даже и не думал успокаиваться. Ему было слишком глубоко, искренне и, самое главное, восхитительно плевать. — Ещё раз тронешь, и я отгрызу тебе пальцы, — произнёс он с улыбкой на лице, ещё больше смахивая на сумасшедшего. За соседними столами уже начали оборачиваться, полностью вникая в происходящее. Альфа же моргнул, видимо, не ожидав подобного – сценарий в его голове предполагал что угодно, кроме этого, – а потом расплылся в улыбке ещё шире и повернулся к своим друзьями-амбалам: — Вы видели это? Оно ещё и разговаривает, — он снова навис над омегой, опираясь кулаком на стол. — Смелый какой. А чего дрожишь тогда, м? Инстинкты-то не обманешь, оленёнок. Может, тебе помочь успо… Содержимое стакана прилетело ему в лицо на полуслове. Сладкая ледяная газировка с остатками льда из стакана окатила его от чёлки до воротника формы, и на несколько секунд во всей столовой установилась абсолютная тишина. Парень стоял с закрытыми глазами, пока с его подбородка капала на пол липкая жидкость, а два таких же отморозка за его плечами не знали, что им следует делать в такой ситуации. Кубик льда медленно сполз по его щеке и с тихим стуком упал на пол прямо ему под ноги. — Первая помощь для озабоченных, — пояснил омега в звенящей тишине, аккуратно поставив пустой стакан на стол. — Обращайся. Где-то сбоку кто-то издал сдавленный звук, подозрительно похожий на подавленный хохот. Хосок напротив застыл со смесью ужаса, восторга и лихорадочного просчитывания путей эвакуации. Облитый альфа медленно открыл глаза, и в них уже не было ни намёка на веселье – только чистое, стремительно закипающее бешенство, а из-под верхней губы показался край клыков. — Ты… — начал он низко.[ White Cliffs – Andrew Britton, Jesse O’Mahoney ]
Но Чимин уже не слушал, как будто его инстинкт самосохранения отсутствовал напрочь. Он подхватил рюкзак со скамьи, закинул его на плечо и развернулся, чтобы уйти, не забыв о Хоби. И именно в тот момент, когда он уже направлялся к выходу, среди сотен незнакомых лиц, он напоролся на тот, что каждый раз бесит его только пуще прежнего. Прямо на него был направлен немигающий взгляд с дальнего конца зала, забирающийся словно под кожу. Чонгук сидел за столом у высоких окон, вполоборота повёрнутый прямо к нему и пристально смотрел прямо в глаза. Рядом с ним сидел ещё кто-то – омега зацепил краем глаза высокого парня с красивым и до неприличия правильным лицом в шёлковой рубашке вместо форменной, также следившим за самим парнем. В любой другой случай он бы взвесил всё лучше или совсем проигнорировал альфу, но сейчас всё было иначе – кровь в венах настолько бурлила от ярости, что времени думали или вспоминать об адекватности у него просто не было. Так что он, даже не сбавляя шага, закатил глаза так выразительно, как только умел, и, перехватывая лямку рюкзака у груди, на одно короткое мгновение отогнул средний палец, чтобы с того конца зала это было прекрасно видно, хотя для всех остальных это осталось просто жестом парня, поправляющего рюкзак. После чего гордо прошествовал к выходу, не оборачиваясь ни на шипение за спиной, ни на гул голосов, прокатившийся по столовой. — Извинитеизвинитеизвините, мы уже уходим, приятного аппетита! — Хосок сгрёб оба подноса, свой пакетик молока и рванул следом за другом, лавируя между столами, попутно извиняясь так, будто он хоть как-то был причастен к произошедшему. А через несколько секунд облитый альфа, стирающий газировку с лица рукавом под сдавленные смешки со всех сторон, поднял голову и наткнулся взглядом на дальний стол у окон. Смешки вокруг него стихли как-то сами собой. Он выпрямился, бросил что-то своим сквозь зубы и торопливо покинул зал через другой выход, уже не выглядя ни высоким, ни даже грозным ни для кого вокруг. А у окон Техён продолжал сидеть, проводив безмозглого ленивым взглядом поверх стакана, а потом повернулся к другу. Чон продолжал прожигать двери, где мгновение назад мелькнули и исчезли две омеги, сумевшие устроить тут настоящий переполох, хотя на лице самого змея играло выражение какого-то странного удовлетворения вперемешку с ухмылкой. — Так, стоп, — Ким отставил стакан в сторону, смахивая удивление. — Мало того, что он, по всей видимости, самоубийца и мазохист, раз решил устроить войнушку с хищником, так ещё и… он только что показал тебе фак? — он прищурился. — И ты даже бровью не повёл?! Ты что заболел? Мне позвонить кому-нибудь? Чонгук неторопливо повернулся обратно к столу и взял свой кофе. Уголок его рта пополз вверх, как будто он вспомнил что-то забавное, даже не взглянув на друга: — Оленёнок хочет поиграться, — произнёс он почти нежно, глядя куда-то сквозь стену. — Он просто ещё не понял, что если всё время бегать по загону, который уже кому-то принадлежит, — он сделал глоток и закончил уже совсем тихо, с той самой улыбкой, от которой у посторонних стыла кровь, — то всё вокруг лишь иллюзия свободы. Тэ несколько секунд смотрел на него, склонив голову набок, но так и не разобравшись в словах друга. — Знаешь, иногда я тебя боюсь, — сообщил он наконец будничным тоном. — Не в плохом смысле. Хотя нет, именно в плохом. И не ожидая ответа, продолжил ковыряться в собственной тарелке, когда его телефон коротко завибрировал. Он вытащил его, не отвлекаясь от еды, быстро скользнув взглядом по экрану. Что-то в его лице на долю секунды изменилось, но тут же вернулось на стандартную полуулыбку, словно отгоняя ненужные мысли. Так что альфа убрал телефон обратно, так ничего и не сказав, и потянулся за своим стаканом, словно ничего и не было.
