Дорога жизни

Оглушительный взрыв выбивает опору из-под ног. Глубоко из недр раздаётся страшный рев – земля взметнулась на дыбы, отяжелевший воздух ударил Соню меж рёбер, опрокидывая её и протаскивая кувырком на горячей воздушной подушке. Раскаленный воздух мажет пыль по ее щекам. Гулко шлепаясь, она испуганно скулит, с трудом поворачивая голову назад. На месте забора, с которого она пару минут назад спрыгнула, завидев самолет, зияла черная дыра. Пустота. Там не было ни торчащих кривых заборных палок, ни кучно росших под ним одуванчиков. Лишь вспоротое брюхо почвы, раскидавшей свои комья. Дым вперемешку с землёй лез в нос, рот и глаза, свинцовая пыль липла к окровавленным рукам. Соня безвольно закрывает личико ладошками, свернувшись на траве. Солнце лопнуло, заливая огнем уши и потемневшие от боли глаза. Девочка прижимается щекой к земле,стараясь скрыться от распростертых крыльев стальной птицы во взбитой перине пыльного облака. Перед глазами танцевали яркие пятна. В центре дребезжащей уродливой картины сконцентрировалась боль. Сначала она была ноющей и отдаленной, но вскоре навалилась на девчушку свирепым медведем, прижав хрупкое тельце к земле. Соня морщится, глядя на догорающие скелеты знакомых построек. Она в последний раз схватила чуждую военную безгрань тупым взглядом, чувствуя, как окружение плывет акварельной картиной – Сонечка! Соня.. Соня резко мотнула головой, жадно глотнув спертый воздух. Здесь, за кулисами, пахло пылью и чем-то странным и непонятным. Наверное, так пахли волнение и страх. Кутьина Наташка, её школьная подруга, скользила по побелевшему лицу Сони тревожными черными глазами – чегось это с тобой, Соня? Девушка лишь тряхнула головой, прогоняя мимолетное наваждение и кисло улыбнулась, стараясь убедить себя в том, что запах гари и противный металлический привкус на кончике языка в очередной раз ей просто почудились. Она провела по голове прохладной ладонью, пытаясь унять разбушевавшуюся боль. Головные боли мучили Соню часто. Даже чаще, чем хотелось. Хотя хотелось бы, чтобы они не мучили ее вовсе. Кто-то говорил, что это фантомные боли – тело давно решило проблему и залечило рану, а разум отрицает. А покуда тело болит, значит, на сердце неспокойно. А может, там безнадежно поселилась война и шевелится внутри черепной коробки, задевая стенки противными воспоминаниями. Соня опустилась на шаткий стул, обнадеживающе глянув на обеспокоенную Наташу – ничего. Я немного… Волнуюсь перед выступлением. Наташа робко выглянула из-за шторы, окинув взглядом медленно наполняющийся людьми зал, и восторженно присвистнула, хлопнув в ладоши. Соня посмотрела на аккуратно причесанную, шуструю Наташу, которая волчком крутилась за кулисами, без конца что-то тараторя. Кутьина повернулась на неё, темные глаза сверкнули озорством. Соня знала Наташу не так долго, но взгляд этот запомнила с первого дня их знакомства – ровно тогда, когда села с ней в школе за одну парту и, нервно разглаживая несуществующие складки на фартучке, предложила познакомиться. Она была девочкой активной и шебутной, любила рисовать и училась в музыкальной школе – правда, среди малышей, потому что зачислили её туда только в этом году. На класс фортепиано, до скрипки не дотянула по слуху. Наташа была родом из Беларуси, а сюда приехала с семьей к уцелевшей в блокаду родне, потому что ехать больше было решительно некуда. Война закончилась пять лет назад, но Кутьина все равно говорить о ней не любила. Потому даже во время очередного «вечера памяти» ей было поручено только сыграть что-нибудь на пыльном расстроенном рояле. Так сказать задать ноту вечера, а после привычно юркнуть за кулисы и с волнением наблюдать за друзьями, которым посчастливилось меньше. Этому поручению девушка очень радовалась, время от времени с сочувствием поглядывая на задумчивую Соню, крутившую на худой палец белокурый локон. На прикрытых темной тканью юбки коленках у нее лежало несколько тетрадных листов, мелко исписанных какими-то заметками. Соня глядела на них тупо, так и не понимая, для чего сделала эти записи. Память о собственной детской войне засела в ней настолько прочно, что вытравить едкий дым ее костров казалось чем-то странным. На грани фантастики. Вечера памяти Русакова любила и одновременно не любила. Любила за то, что чужие люди с чужой бедой в один вечер становились ей чуть ближе и роднее, а не любила за то, что ночь перед этим событием, как правило, выдавалась бессонной. Вечером, горбясь над столом, она тщательно составляла план выступления, переписывала на писчую бумагу и без того запомнившуюся хронику жизни. Зачеркивала и писала заново, а потом ворочалась без сна, представляя себя на сцене. Ворошить и без того горячие воспоминания было тем еще занятием. Впрочем, время все равно было потрачено зряшно – ворошить мелькающие перед глазами картины было так же бессмысленно, как пытаться высечь искру из вымоченных дождем угольков. Разноголосье зала быстро смолкло. Похоже, как раз в тот момент, когда Кутьина вьюрком выскочила из-за кулис. Соня завистливо глянула на Наташку, которая выпорхнула на сцену и уселась за инструмент. Гордо выпрямив спину и подняв крышку, она, собравшись с силами, тяжело ударила по клавишам. Русакова лишь тихо вздохнула, посмотрев в старое, давшее трещину зеркало. Глядела в собственную синеву огромных глаз, охваченную наконечниками светлых ресниц и на взрослое, драматично аккуратное лицо. Только вот Соня четко помнила себя маленькой – ещё до войны из зеркала на нее задорно глядела маленькая девочка с полными жизни глазами. Наяву она помнила светлые пушистые косы и вздернутый нос, круглые щеки и белый школьный фартучек. Будто вовсе не здесь прячется Соня, скрытая тяжелой пыльной шторой, а сидит и наблюдает за мальчишками, которые бегают по двору с криками и бьют друг друга палками. Они делятся на командиров, которыми хотят быть все, и «фрицев», которыми не хочет быть никто. Соне с ними играть нельзя – девчонок в «войну» не берут, да и не хочется пачкать только-только выстиранное мамой платье. Поэтому она примостилась на перилах и с завистью глядит на них, вцепившись в холодный металл пальчиками. Они «ранят» друг друга, даже убивают, но все: и раненые, и убитые, тут же подскакивают на ноги и бегут дальше. С удовольствием играют в свою эту войну, не видав настоящей. В этой части мира воспоминаний им не знаком оглушительный рев моторов и звук выбитого взрывом стекла, нет въедливого дыма пожаров и голодных, осунувшихся ленинградцев. Есть только повисшие в мирном небе толстые аэростаты и пушки, кучно нагромоздившиеся на платформах, а впереди – бесконечное и душное лето – Сонь? Русакова вздрогнула, чувствуя, как довоенный фантом разбился о голос Наташи, мазнув осколками по щеке – Ты уже? –, удивленно спросила Соня, глядя на подругу, которая обиженно глянула на нее и цокнула языком – А ты не слушала? – Конечно я слушала! –, отмахнулась, поднимаясь с шаткого табурета, и спешно, пытаясь разбавить обиду в темном омуте девичьих глаз, добавила, – я просто забылась. Настолько замечательно играешь Соня неловко улыбнулась, блеснув едва заметными ямочками на щеках. Наташа же с наигранной обидой всплеснула руками – Ну и ловкая же ты лгунья! Ну, полно тебе, иди давай. Удачи Русакова, расправляя плечи, бросила последний взгляд в зеркало, после чего медленно вышла из-за кулис. Собственные шаги казались ей невыносимо тяжелыми. Настолько, что стук каблучков отдавался в черепной коробке. Соне часто говорили, что у нее легкая, почти прыгающая походка, только вот сейчас она готова была поклясться, что со стороны выглядит так, будто в подошвы у нее вшиты два тяжелых магнита. Наташа наблюдала за тем, как Русакова остановилась на середине сцены и машинально развернулась к залу с тенью тревожного волнения. За себя она не волновалась, знала, что справится. Заученную «Священную войну» она могла играть и не думая – произведение бойко выбивали из клавиш пальцы, а вот про войну рассказывать – дело другое. Тяжелая вещь воспоминания, особенно на хрупких, тонких плечиках Сони, судорожно сжимавшей свои заметки в руках. – товарищи! –, собственный голос в этой звенящей тишине прозвучал сухо и неестественно. Соня кашлянула, продолжая говорить так, будто пыталась перекричать бьющееся о каркас ребер сердце, – поздравляю всех с великим праздником, с днем нашей Победы. Думаю, каждый из нас знает – победа далась нам тяжело. Далась кровью и болью, измученными телами и искалеченными душами. –, она медленно, уверенно читала написанный заранее текст вступительной речи. Именно эту часть выступления она мучительнее всего продумывала предыдущей ночью, именно эти слова перечеркивала и переписывала, – все мы разные, только вот война одинаково ко всем пришла, никого стороной не обошла. У всех истории разные, только вот боль общая. А сегодня я вам свою хотела рассказать. Хотя как свою, некрасиво. Нашу. Историю моей семьи, скорее. Клянусь! –, впервые за последние две минуты Соня оторвала глаза от листов и охватила взглядом зал. Голос ее звучал громко, уверенно, – клянусь говорить только правду и ничего кроме неё Ленинград, июнь 1941 года В июне и воздух другой, пахнущий сочной листвой и душистыми кистями отцветающей сирени. Лежа у Нины на коленях, Юра щурил глаза от солнца, бросавшего на аккуратное лицо светлые блики через кружевные шторы. Она мягко улыбалась, пуская шелковые локоны меж пахнущих горечью одуванчикового молока пальцев, и проводила ногтями по вихрастой макушке. Во второй руке Нина крепко держала книжный корешок, прыгая взглядом по напечатанным на хрустящих страницах строкам. На подлокотнике дивана висел пожухший венок, сплетенный ее руками – в тесной связке одуванчиков изредка пробивались крупные головки клевера. В этой части квартиры, принадлежащей Русаковым, было прохладнее – в распахнутую форточку, качая паутину занавесок, сочился прохладный ветерок, занося с собой в нее запах клумбы – Я любил вас, Джемма, –, лились строки тихим голосом девушки, наполняя умиротворенную тишину неспешным чтением, – когда вы были ещё нескладной маленькой девочкой и ходили в простеньком платьице с воротничком и заплетали косичку. Я и теперь люблю вас. Помните- Где-то за дверью раздался шорох. Он был почти невесомым, но в этой тихой, дышащей летом комнате он прозвучал особенно резко. Юра настороженно повернулся к двери и приподнялся с девичьих колен. Нина недоуменно замолкла, а он резко подхватил подушку и точным движением запустил ее в угол дверного проема – ой! –, испуганным котенком выскочила из-за стены Соня, стоило тяжелой диванной подушке впечататься в дверь, и злобно зыркнула на напугавшего ее Юру – нечего подсматривать! –, фыркнул он в качестве ответа на немой вопрос, читавшийся в широко распахнутых глазах младшей сестры, шуточно сдвигая брови к переносице. Соня же обиженно отвернулась, поднимая с пола подушку. Она на мгновение заколебалась, обдумывая план действий, а после, перехватив оружие за уголок наволочки, резко швырнула его обратно. Подушка, не долетев, жалобно шлепнулась на середине пути, раскинувшись на полу. Юра кашлянул, пытаясь скрыть смешок, и расстроенно покачал головой – тебя, Соня, снайпером не возьмут Соня обиженно дернула подбородком, наклоняясь за подушкой, но любопытство все же перевесило наигранную гордость – а что вы тут делаете такое? Ровно в тот момент, когда девочка подняла на них голубые глазки-бусинки, Юра забрал у подруги книгу, запихнув ее на полку меж твердых корешков, а затем схватил первый попавшийся учебник и сунул его в руки растерявшейся Нине – к экзамену готовимся. –, с самым добропорядочным видом ответил он, глядя на младшую с едва прикрытым лукавством. Нина же слабо улыбнулась и похлопала ладонью по дивану рядом с собой, приглашая ее присесть рядом. Соню, младшую сестренку Юры, она любила. А Соня, в свою очередь, любила Нину, и страсть как хотела быть на нее похожей. У Нины волосы черные, коротко подстрижены и всегда аккуратно уложены в крупные локоны, лентами ложащимися на бледную шею. И глаза такие же, карие, почти черные, как у дикой птицы. Она была ладненькая и аккуратненькая. И блузка всегда выглажена, и в ящике с тетрадями порядок, и лента мягко вплетена в копну. Но как бы ни хотела Соня быть копией Нины, не могла разглядеть ни черных волосков в белокурой копне пушистых волос, ни того задумчиво-спокойного выражения в своих оживленных голубых глазах. Да и аккуратность у нее не могла позаимствовать – то и дело пачкала рукава в чернилах, теряла школьные принадлежности, сдирала кожу на локтях и коленках, да и в целом вела себя неловко и неуклюже. Не чета, в общем, Нине с ее скрупулезно выстроенным внутренним и внешним миром – а ты кем, Нина, хочешь быть? –, спросила Соня, нырнувшая под руку Юре и удобно устроившаяся у него на груди. Он тихо фыркнул, но прогонять девчушку не стал – а то поди нажалуется на него родителям. Она подложила руку под подбородок, заглядывая в книгу, а потом перевела взгляд на обложку. Юра скучающе провел широкой шершавой ладонью по белокурой головке девочки, взлохмачивая пух волос Нина лишь пожала плечами, изображая заинтересованность текстом в учебнике – не знаю. Думаю, пойду на врача учиться – как здорово! А врачу нужна механика? –, оживленно поинтересовалась младшая – очень нужна. –, важно ответил Юра за открывшую было рот Нину, – врач без знаний механики только наполовину врач. Что-то ты, Соня, быстро нагулялась. – мне мама наказала прописи написать, ноты выучить, а я еще не выучила. Она с работы придет и будет проверять. Еще и Света убежала со своими взрослыми подружками гулять –, Соня тяжело вздохнула, а Юра, едва дождавшись окончания ее рассказа, бросил – понятно А после, отодвинув от себя сестру, нехотя поднялся с дивана и потянулся, разминая затекшие конечности, – пойдем, что-ли, тоже прогуляемся? –, подмигнул он Нине, только удивленно хлопнувшей наконечниками черных ресниц – мы же только что с улицы, душно же там – давай-давай, пошли. –, Юра нетерпеливо дернул Нину за руку, заставляя ее подняться с дивана. – ты уже уходишь? Дрогнувший голос заставил Юру обернуться на Соню. Она сидела на диване, поджав к груди разодранную коленку, и смотрела на Русакова с немой обидой – Сонь.. –, устало позвал он ее, подходя ближе к насупившейся девочке и присел на корточки, заглядывая ей в глаза, – не капризничай. Я же вернусь скоро. Вернусь, и мы с тобой поиграем. Правда Юра положил мягко руку на ее плечо, но Соня только обиженно отвернулась, не отвечая ему. Хочет идти, да и пусть идет! Куда хочет, раз ему так все равно, что она совсем-совсем одна. Он только фыркнул, отстраняясь, и вышел из комнаты, жестом пригласив Нину идти за ним. Соня проводила их взглядом и отвернулась к окошку, всматриваясь в светящуюся мякоть березовой листвы, качавшейся близко к раме. Она вдруг спрыгнула с дивана и бросилась к выходу из квартиры, минув коридор, и выскочила на лестничную площадку, свешиваясь с перил – Юра! –, жалобно позвала она брата, но внизу уже тяжело хлопнула входная дверь. Хотела она сказать, что согласна поиграть с ним вечером и вовсе не обижается, но вместо этого только нахмурилась и засеменила обратно в квартиру. Соня шмыгнула в коридор, спеша в свою часть квартиры – Сонька! Она замерла, оборачиваясь в сторону соседней комнаты. В этой части их коммунальной квартиры жила ее подружка Катя со своей бабушкой, Пелагей Степановной, которую все привыкли называть просто по отчеству. Ее Соня побаивалась – старуха Степановна была женщиной строгой, резкой, как хлыст. Она не любила ни лишнего шума, ни медлительной нерасторопности. За первое они со Светой, заигравшись, частенько получали то мокрой тряпкой, то кухонным полотенцем. Поэтому и сейчас Соня напряглась, но все же приоткрыла скрипучую дверь, заглядывая в комнату. Полоска солнечного света из узкого коридора бросила блик на пол темной комнаты – тяжелые шторы закрывали окно и не давали свету попасть в комнату, ломая назойливые лучи. Пелагея Степановна сидела в пошарпанном кресле в окружении стянутых обоями стен, накинув на плечи шерстяной платок – то и дело ежилась и ерзала на месте, крепче укутываясь в него. Она подняла на девочку лицо, исчерченное бороздами морщин и положила на колени вышивку – ты Екатерину не видела мою? –, спросила она, выжидающе глядя на Русакову. Соня лишь отрицательно покачала головой – нет, не видела. То есть видела.. –, быстро поправилась она, чувствуя на себе холодный взгляд строгих глаз, – но давно. Она в другой двор ушла – эвона как, и не спросилась даже? Бесстыдница. Ты чего это босиком? Соня тут же перевела взгляд на босые, испачканные в пыли лестничной площадки ноги и виновато сделала шаг назад, боясь запачкать пол в комнате Пелагеи Степановны. Но последняя, вопреки ожиданиям девочки длинных лекций, только проворчала – растыка. Ну, иди давай, иди. Соня выскочила обратно и, вихрем промчавшись по коридору, убежала в комнату. Она захлопнула дверь, протопала к рабочему столу и уселась за стол, подперев щекой руку. Стул был ей большим, высоким, поэтому какое-то время девчушка развлекала себя тем, что болтала ногами и о чем-то увлеченно думала. Совсем Русаковой было грустно. Соня сидела, хмуря брови, и думала о том, что в этой квартире, да и во всем Ленинграде нет более несчастной или одинокой девочки, чем она. За окном, в ветвях березы, задорно чирикали воробьи. Один из них прыгнул на подоконник, черными глазками глядя на девочку – ну и чего ты? Чего уселся? –, спросила Русакова, смотря на птицу, – подожди! Тут она, озарившись какой-то мыслью, спрыгнула со стула – я сейчас хлебушка дам тебе Соня затопала босыми ногами к расположившемуся в уголке комнаты серванту, раскрывая стеклянные дверцы и утащила с блюдца кусочек хлеба, проворачиваясь к распахнутому окну, только вот подоконник оказался пустым – улетел! –, буркнула девочка с досадой, сунув хлебную корочку обратно в сервант. Она нехотя поплелась обратно к столу, устраиваясь на насиженном месте и вытащила тонкую тетрадь с причудливыми закорючками на страницах – мама постоянно ругалась, что пишет Соня как курица лапой, да и кляксы постоянно ставит. Так ей точно не видать пятерки за чистописание, поэтому мама серьезно настроилась из Сони «сделать человека». Девочка напрасно пыталась искать защиты у папы, бросая на него полные досады взгляды. Он лишь стыдливо отводил глаза и прятался за газетой. Похоже, боялся, что мама и из него решит человека сделать. Хочется не хочется, а делать нечего. Она обмакнула металлический кончик пера в чернила – Сонь. –, от неожиданности девчушка вздрогнула, чиркнув на полях тетрадки. Она обернулась, заметив стоящую в дверном проеме Катю. Как и не услышала, что она вернулась? Соня нахмурилась – чего тебе? – пойдем гулять? – не могу. –, расстроенно сказала Русакова, покачав светлой головкой, – мама сказала прописи писать. И ноты учить. А тебя, кстати, бабушка искала – а ты убеги и всё! –, Катя сщурилась, давая младшей очередной вредный совет, – ничего твоя мама не узнает. Я же убежала. Получила уже, правда.. Соня задумалась, но все же свела брови к переносице, в очередной раз качая головой и серьезно сказала – нет, нельзя. Надо значит надо. – эх ты! –, разочарованно протянула старшая, а после прошла в комнату и пододвинула к столу табуретку, усаживаясь рядом с Соней, и важно заявила, – тогда я буду за тобой следить