Дорога жизни

– Юр, меня мама убьет! Жалобно протянула Нина, хватая Юру за рукав рубашки. Сумерки подкрались незаметно, почти неслышно, и невесомо обняли ребят за плечи. Пышущие жаром ленинградские улицы практически опустели, и вскоре ночь задышала пробирающим холодом. Наверное, именно он и заставил их опомниться от забытия разговоров и спохватиться, что время клонится к глубокой ночи. Осознавать, что стрелка больших настенных часов в комнате Русаковых наверняка перевалила за десять Юре было странно – совсем недавно, кажется, отделались от Сони и ушли на улицу, а уже минуло столько времени. Мысль о младшей сестре больно царапнула Юру по сердцу, всколыхнув заснувшее чувство совести. Он же обещал вернуться пораньше и поиграть с ней, а в итоге.. Юра мотнул головой, отгоняя липкие и навязчивые мысли. Нет, с Соней он еще поиграет. Да и, сказать честно, успел наиграться за долгие детские годы. Белокурую неугомонную девчушку Юра очень любил, но почему-то рассуждать о том, что он готов был бы пулю за нее принять было проще, чем в очередной раз тратить время на игры в жмурки или пятнашки. Маленькой Соне его постоянно не хватало, а юноше, в свою очередь, не хватало сил, чтобы справиться с ее шквалом энергии. Да и к тому же, сейчас бы разобраться с Ниной, которая смотрит на него полными надежды глазами, искренне веря в то, что он точно найдет выход из ситуации. Всегда ведь находил.  – не ной. –, фыркнул он, успокаивающе отлаживая костяшки девичьих пальцев, – не убьет, сейчас придумаем что-то Нина никогда не могла сказать, что умеет читать людей или высматривать в глазах искренние намерения. Наверное, просто не хватало проницательности. Особенно раньше, когда дело касалось Юры – синь его глаз вообще редко что-то отражала. Взгляд Русакова казался ей отстраненным, почти неживым, похожим на Неву под толстым слоем льда. Спокойную, но пугающе холодную. Помнила со школьной скамьи, что глаза у него загорались только от разговоров о небе и самолетах. От гайки до планера его все интересовало, а в другое он и не углублялся. Но это только в средней и старшей школе, как ребята говорят, остепенился, когда всерьез загорелся желанием стать летчиком. А до этого весь класс, да и вся школа знали о Юркиных подвигах: он то с окна спрыгнет, то рожу на доске нарисует, то из-под парты воробья выпустит. Даже родителей к директору приходилось вызывать. После выговора директора и звонкой увесистой пощечины от отца впридачу Юра успокаивался, но ненадолго – что поделаешь, если слава так недолговечна и на следующий день подвиг с воробьем или окном уже забыт. Образ жизни пришлось с рождением Сони менять – сначала маму нельзя было расстраивать, потом на исцарапанные ветками пришкольных кустов плечи легла ответственность за, как выражался папа, «достойное воспитание подрастающего поколения» и «правильный пример». Юра уже выпускался, когда сестренка пошла в первый класс, и слух о том, что «смена пришла» быстро разнесся по школе. Впрочем, страхи педагогического состава не оправдались – Соня была любопытной и трудолюбивой девочкой, жадной до знаний. Потому все с облегчением выдохнули, лишь иногда подтрунивая над тем, что рано или поздно в девочке должны проявиться хваленые гены Русаковых. А Нина Юру встретила за год до выпуска, когда перешла в восьмой класс, пока Юрка учился в предвыпускном девятом «А», потому его шалостей не застала, а сплетнями не интересовалась, как и детскими шалостями Русакова.  Скрип графита карандаша по чертежной бумаге был единственным звуком, нарушавшим тишину в пронизанном солнечными лучами кабинете. Юра сидел за столом, набрасывая финальные штрихи на аккуратно начерченную модель самолета. Он то и дело хмурился, межбровная складка ложилась на его лоб – здорово у тебя получается, – бросила подошедшая сзади Нина, осторожно заглядывая через плечо в мудреный Юркин чертеж. Он так увлекся, что и не заметил, как девочка зашла в пустующий кабинет, – только вот он у тебя не взлетит Юра, повернувшийся на Нину открыл рот, чтобы спросить, что она тут делает, замер в недоумении от ее резкого и уверенного заявления, а после возмущенно спросил – это еще почему? Всё у меня полетит! – нет, не полетит! –, с нажимом ответила она, а после, отодвинув стул, бесцеремонно плюхнулась рядом с Юрой и, не дав ему раскрыть рот для очередного возмущения, забрала у него из рук карандаш. Нина осторожно указала на переднюю кромку крыла, невесомо касаясь листа кончиком грифеля, – центр тяжести, Юра. Русаков непонимающе хлопнул глазами, наклоняясь к чертежу. Он тупо всматривался в свои линии, пытаясь найти указанную Ниной ошибку. Причем еще и преподнесенную таким тоном, будто она настолько очевидная, что и объяснять стыдно. Когда попытки найти в хаосе линий оплошность не дали результата, мысленно приняв поражение, он все же поднял глаза обратно на Нину – и что не так с центром тяжести? – ну вот смотри, –, начала она так мягко, что Юра, ожидавший от этой девчонки нравоучений и нотаций, на мгновение растерялся, – ты сместил двигатель куда-то назад, и хвост вышел маленьким. Поэтому и не взлетит. Вернее взлетит, – поправила себя Нина, ловя на себе внимательный взгляд Русакова, – но шлепнется. Хвост перевесит. Самолет должен быть таким, чтобы центр тяжести у тебя находился впереди центра давления, понимаешь меня?  Юра кивал головой, а сам смотрел на Нину – очерчивал взглядом ее аккуратный профиль и черные локоны, сплетающиеся с солнечными лучами. Он скользнул глазами по линии подбородка и тонкой шее, туго стянутой воротом платья. Она уверенно вещала что-то, ссылаясь на когда-то знакомые Юре формулировки законов физики, но слушал он ее вполуха. Куда интереснее ему было наблюдать, как сводятся к переносице ее брови и как наклоняется к плечику голова при попытке посмотреть на чертеж под другим углом. Симпатичная она, Нина эта, и вовсе она не заумная. И почему он раньше ее не замечал?  – Тогда он будет устой- Юра! Ты вообще слушаешь?  Юра резко мотнул головой, возвращаясь в реальность – надо же, вместо чертежей умудрился о девчонке задуматься! и тут же напоролся на строгий взгляд Нины – конечно. -, важно ответил он, – центр тяжести и давления..  – исправляй. –, требовательно ответила ему девушка, голос который быстро растерял спокойные и нежные ноты, уступая место твердой интонации, – и шасси не забудь дорисовать. – сам знаю, – буркнул он, отбирая у Нины карандаш. Не нравилось Юре, что его какая-то девчонка отчитывает, да еще и с самым строгим видом, будто он снова птиц из-под парты пускает или за косички ее дергает, а не общественно-полезным делом занимается. Сквозь скрип карандаша он едва различил шарканье балеток по полу – Нин? –, позвал он ее, открывая голову от чертежа. Как опять не заметил? Так же невесомо, как подкралась, Нина и поднялась со стула, – ты куда? – домой. –, спокойно ответила она, через плечо глядя на Юру, который резво подскочил с места и сгреб в портфель чертежные принадлежности, спешно подхватив с парты незаконченную работу – я провожу, – ответил он на удивленный взгляд Нины, в три широких шага оказываясь рядом с ней. Юра неловко улыбнулся, сунув руки в широкие карманы и невинно хлопнул глазами, когда Нина, стоявшая с открытым ртом, тихо, непонимающе спросила – как? –, и с растерянностью посмотрела сначала на Юру, потом свернутую модель в его руках, – а чертеж? – а чертеж я дома доделаю. Как раз расскажешь мне еще что-нибудь полезное – Нина? –, она ловко вынырнула из пучины воспоминаний, услышав голос Юры. Ему, в отличие от нее, хватало проницательности для того, чтобы распознать задумчивую нить в любом настроении. Она мягко улыбнулась, заправляя за ухо черный локон и облизнула пересохшие губы. Мысли, сменившие воспоминания, путались в голове и наскакивали друг на друга – она думала и решалась. Наконец девушка нашла в себе силы признать, что совсем не хочет, чтобы Юра сейчас уходил. Хочет, чтобы остался с ней хоть ненадолго – да? Я.. Задумалась просто. Слушай, раз уж загулялись, может.. Юра заметно оживился, игриво подмигнув Нине, которая даже не успела озвучить вслух такую неправильную и несуразную для нее самой мысль – другой разговор! Теперь мы точно никуда не торопимся Юра подставил девушке руку, предлагая ей подхватить его под локоть. Нина заколебалась, но все же устроила свою руку на его руке, пусть неловко и неуверенно. Знала она, что неправильно это – по ночам по улицам слоняться – мало ли что люди про нее подумают, да и Юру давно следовало по всем уставам отправить домой. У него, слышала она, отец строгий, да и сестричка дома ждет, только вот как его отпустить, когда с ним так хорошо, так спокойно? Да и ночь такая хорошая – из прорехи рваного облака вылупился яркий месяц, а бескрайнее полотно чернеющего неба, сбрызнутое звездами, распростерлось над головами. Они медленно плелись по улице, почти нехотя минуя лавочки и чужие дворы – Юр, а как это - летать? –, тихо поинтересовалась Нина, силясь отвести взгляд от небесной темени. Сложно девушке было представить, что Юрка – ее Юрка, рассекал сталью самолетных крыльев эту безгрань. Год назад Русаков поступил в летное училище, хотя до этого был одним из членов аэроклуба: рисовал и конструировал модели, прыгал с парашютом и всячески изучал свое будущее дело, с лихорадочным блеском в глазах листая соответствующие книги. Нина же блестяще сдала выпускные экзамены и начала готовиться к вступительным испытаниям в университет – даже в Ялту с мамой не поехала, объяснившись тем, что подготовка идет полным ходом, а в родном доме и стены, как говорится, помогают. Хотя в глубине души она знала, что не поехала не потому, что обстановка черноморского побережья повредила бы подготовке к экзаменам – зачем ехать, когда со дня на день вернется из училища ее Юра? Последние дни мая Нина жила его возвращением, поторапливая на удивление медленно идущее время. А дождавшись, никак не могла вдоволь насладиться его присутствием – после долгой разлуки любая минута, проведенная вдали друг от друга, казалась мучительной. Соскучилась так, что пыталась впитать все – от мыльного запаха от волос до случайного взгляда, будто записывала совместно проведенное время на кинопленку. Только ради того, чтобы потом снова прокручивать эту хронику, даже про вступительные испытания позабыла, хотя они нависли над ней грозной тенью. Эта мысль кольнула Нину под ребрами, заставив завистливо глянуть на Юру. Счастливый! Он-то уже отстрелялся и поступил, учится, а у нее самое сложное впереди – невероятно! –, живо отозвался он, вспоминая, как ухает вниз сердце от ловкого маневра. Она улыбнулась, замечая, как вопрос, ожидаемо, высек искру из юношеских глаз. Он сжал ее пальцы, будто руль перед тем, как взмыть в небо, – ты знаешь, там такая, ну.. Свобода – Свобода? – Именно. Будто все и всё, и тревоги, и беды, остаются на земле. И есть только небо. Ну, и ты –, он улыбнулся, подмигивая удивленно посмотревшей на него Нине, – тебя и в небе забыть сложно – ой, ври ты больше! –, осадила она его, даже нахмурилась, но игранное осуждение сменилось мягкой, легкой улыбкой, стоило встретить полный плохо прикрытого обожания взгляд юноши – и ничего я не вру! Ничего ты не ценишь! –, ложная обида промелькнула в его голосе, – я тебе от всей души тут, значит..  Юра наигранно вздохнул, прижимая ладонь к груди, изламывая брови и открывая рот. Он выглядел так, как будто его резко одолела невыносимая сердечная боль. Казалось, пройдет мгновение и Русаков разразится горькими слезами  – прекрати паясничать.  – так точно, товарищ Громова! Есть «прекратить паясничать»! –, он гордо вздернул голову, прикрывая ее ладонью, а вторую руку согнул в локте, поднося ладонь к козырьку воображаемой фуражки, будто отдавая Нине честь, а потом, не в силах выдержать ее серьезного насупившегося вида, звонко рассмеялся. Так, что с ветки березы с противным криком спорхнула спугнутая ворона, пролетев над Юрой – ой! Нина испуганно отшатнулась, хватаясь за Юркин локоть, а он по-свойски закинул руку ей на шею, бережно притягивая девушку к себе. Нина смущенно отвернулась, быстро отстранившись от него, и одернула прочь руку. Русаков прыснул, притягивая девушку за локоть обратно к себе, и ухватился за ее ладонь – трусиха ты! –, смех Юры стал еще громче, а Нина закрыла глаза и недовольно сморщила нос. Только вот хватка на ладони стала крепче – Русаков стиснул худенькую ладошку девушки, продолжая смеяться. А Нина, смотря на его очерченный профиль, задавалась вопросом, понимает ли Юра, что творит с ее бедным сердцем Юра наклонил голову набок, глядя на плотно сдвинутые брови и подрагивающие от частого моргания вздернутые реснички. И вовсе никогда не была она противной заучкой. Напротив, была самой красивой на его памяти девушкой  – о чем задумалась? –, усмешка в голосе юноши прозвучала настолько явно и неприкрыто, что Громова, прищурившись, с издевкой заявила – о тебе. Ты - моя главная сейчас проблема. Не считая того, что мы идем черт знает куда посередине ночи – что значит «черт знает куда»? Веду тебя домой. Просто медленно веду, вот и всё  Нина поджала губы, только сейчас замечая, что дворы становятся более понятными и знакомыми – вот и вернулись, хотя и не собирались никуда торопиться. И почему это так – время начинает бежать именно тогда, когда ты его не торопишь?  – давай присядем? –, Юра потянул ее в сторону спрятавшейся под ветвями березы скамейки, на что Нина слабо кивнула и присела на краешек, как птичка, норовя тут же спорхнуть прочь. Русаков сел рядом, бесцеремонно раскидываясь почти на всей лавке и облокачиваясь на ее спинку, а после протянул руку к Громовой. Подхватив ее за талию, он ловко притянул девушку к себе. Она буркнула ему что-то нечленораздельное, но отстраняться не стала. Только удобно устроила голову на его плече и подняла глаза на небо – Нина никогда не была излишне романтичной натурой и небосвод редко цеплял ее взгляд ночами, но то, что сейчас распростерлось над ее головой, цепляло за сердце до колючих мурашек. Она широко и непринужденно улыбалась, заправив за ухо шелковую прядь. Затаив дыхание рассматривала блестящие, подмигивающие ей одной звезды и луну, светом выжигающую редкие облака – о чем задумалась? Нина вздрогнула, посмотрев на Юру и поняла, что он все это время не отрывал напряженного взгляда от ее мечтательно-задумчивого лица. Одна ладонь, покоившаяся у нее на талии, сжимала пальцы вокруг изгиба, комкая под подушечками пальцев ситец платья, а пальцы второй игрались с тонким обрезком проволоки – откуда это у тебя?  Юра лукаво улыбнулся, уловив шлейф насмешки в вопросе девушки и легко пожал плечами – в кармане нашел. Мастерил видать что-то. Зато смотри, как могу Русаков медленно убрал руку с талии Громовой, которая придвинулась еще ближе, наблюдая за тем, как его пальцы ловко складывают проволочные концы, сгибая ее на две части. Он крепко сжал края, закручивая проволоку словно канат, а после переплел их между собой – оцени красоту! –, Юра положил получившийся кружок себе на ладонь и сунул Нине под нос, будто вовсе не она так внимательно сейчас следила за его движениями, – почти кольцо! Ну-ка… Он подхватил ее ладонь и напялил колечко на мизинец. Юра самодовольно улыбнулся, ворочая в руках девичью кисть и любуясь проделанной работой. Нина нахмурилась, глядя на свои пальцы, а Русаков расплылся в довольной ухмылке, будто сдерживая рвущийся наружу смех – тебе не нравится? –, с наигранной обидой спросил он, видя смятение на лице девушки. Она лишь задумчиво покачала головой. Вид ее был спокойным, почти серьезным, растратившим все ноты непринужденной мечтательности – нет-нет, что ты, очень нравится! Просто ведь… –, она подняла глаза на Юру. Края зрачков в ночной темноте сливались с кофейной радужкой, – кольца дарят к разлуке Юра провел зубами по губе, сдерживая раздраженный вздох – только не говори мне, что ты веришь в эти дурацкие приметы – не верю конечно. –, ответила Нина, но в ее голосе, на удивление, не звучало привычной уверенности. Странная горечь поселилась в ее сердце и странное предчувствие чего-то тревожного, нехорошего – а ну, товарищ Громова, отставить преступную хандру! -, серьезно заявил Русаков, нарочно выпрямляя спину и гордо задирая подбородок, – теперь приказы здесь раздаю я. Что за подрывание боевого духа?  – ничего я не подрываю! –, Нина оторопело моргнула, будто пытаясь собрать возмущения воедино. Ей стыдно было признаться, что из колеи ее выбивает какая-то глупая примета, особенно тогда, когда коммунизм учил в них не верить. Но как тут не верить, когда за завтраком на кухне становишься свидетелем напряженных разговоров? – а я сказал, что надо все это отставить Нина подавилась горькой усмешкой. Несмотря на внешние изменения, Юра оставался таким, каким она его помнила – немного неловким, чутким и при этом чересчур напористым, особенно в таких моментах, когда этого не требовали – так точно! –, с фальшивой уверенностью ответила девушка, – я не солдат, конечно, отвечать так… Юра какое-то время молча смотрел на свою Нину, пытаясь понять, что именно случилось. Что за странная смена настроения и отчего ее радостное расположение духа потухло искрой на ветру? Он поджал губы, а потом сурово заключил  – ты, наверное, устала. Пойдем-ка домой, а?  – и то верно. Утро вечера мудренее.. Юра поднялся со скамейки, увлекая с собой и Нину. Небольшой отрезок пути до дома они преодолели в мягком, комфортном молчании – ей нечего было сказать. Она просто смотрела на каштановые пряди, сверкающие лунным отливом. Взгляд скользнул вниз, на переплетение рук – на широкую ладонь, сжимающую ее пальцы. И этот момент был слишком… Близким, личным для них. Рядом с Юрой Нине не нужно было подбирать нужных слов или изощряться в интонациях – одного его присутствия было достаточно для того, чтобы сгущающиеся краски тревоги рассеялись над головой, а тьма отступила. С ним было легко, достаточно было просто молчать и не позволять мыслям связаться с чем-то посторонним  – и все-таки, мама узнает и меня убьет… Юра напряженно вздохнул, глядя в темные окна – у тебя мама сегодня на ночной смене? Нина кивнула, всматриваясь в непроницаемое выражение лица Юры, который тут же уцепился взглядом за распахнутую форточку – после жарких, почти душных июньских дней ночная прохлада казалась единственным спасением для густого и спертого квартирного воздуха  – смотри, через окно залезешь и все, делов-то – я не умею!  – а чего тут уметь? –, удивленно спросил Русаков, – особенно когда я на подхвате Он кивнул Нине в сторону окошка. Какое-то время она собиралась с мыслями, а после обреченно кивнула – делать нечего! Юра резво подхватил девушку на руки, а она, уперевшись ладонями в подоконник, с усилием подтянула себя наверх и суетливо перепрыгнула через оконную раму, в один неловкий прыжок оказываясь на кухне своей квартиры. Нина выглянула через раму и одними губами, кажется, спросила – а ты? – а я что? –, Юра опять пожал плечами, – ничего мне не будет. А ты давай, шуруй-ка спать, товарищ Громова – заладил со своим товарищем Громовой! –, Нина скривила гримасу и демонстративно захлопнула окно. Но тут, спохватившись, распахнула обратно  – Юра! –, тихо позвала, – спокойной ночи – спокойной. –, он мягко улыбнулся, прежде чем развернулся и шмыгнул в подъезд, спешно поднимаясь на свой этаж. Нина опустилась на табурет и подперла щеку рукой, вглядываясь в сумрак – тревога испарилась, и на душе снова стало отрадно и легко. Русаков же осторожно распахнул дверь и юркнул в свою квартиру, скинув в прихожей обувь. Крадучись, он пробрался в комнату, стараясь не скрипеть половицами. Страшно было нарушить сон родителей, а еще страшнее – Пелагеи Степановны. Он пробрался в комнату, окидывая взглядом погруженные во мрак силуэты родственников. Рядом с родителями, на широкой кровати, одиноко спала Соня. Пододвинувшись к самому краю, она свесила с матраса тоненькую ручонку и уткнулась щекой в жесткую перьевую подушку. Сбитое одеяло валялось где-то рядом – она сжимала краешек в худеньких пальчиках, белокурые волосы прилипли к щекам, на которых отпечатался след наволочки Юра оглянулся, глядя на маму с папой, спавших на соседней кровати. Он начал спешно расстегивать пуговицы рубашки, запинаясь о петельки для них, а потом, оставшись в одной майке, скинул штаны и заскочил в кровать, забыв даже покрывало с нее убрать. Небрежно накинутые на спинку стула вещи шлепнулись на пол, но Юра тут же отвернулся к стене, изображая сон. Лежал так пять минут, десять, пятнадцать, а сон никак не шел. Ритмично отстукивала стрелка настенных часов, вторя его мыслям Тик-так. Тик-так. Он завистливо глянул на Соню, вслушиваясь в ее мерное сопение. И как люди умудряются так быстро засыпать? Юра уставился в потолок. Двадцать два. Двадцать три. Он даже не замечал, что считает – цифры возникали на задворках сознания, будто пытаясь его убаюкать. А вот сна не было ни в одном глазу. Так странно, особенно когда все вокруг погружено в спокойный сон, насколько это, конечно, возможно для их квартиры с их соседями. Наверняка не спит ворчливая Пелагея Степановна, мотает нитки в клубки и косится на вечно плотно завернутые шторы. А может и спит.  Юра повернулся на другой бок, думая о ней. О черных глазах, пытливо смотрящих на него и локонах, в которые так хочется запустить пальцы и взъерошить, а нельзя. Ругаться будет, что укладку испортил. Думал о том, что завтра обязательно все ей скажет и обязательно во всем признается, пока у них есть время на пустяки и любовь, которой так жаждет юное сердце