Дорога жизни

Яркий солнечный луч, просочившийся через окно, скользнул по лицу Сони, пробуждая девочку. Дома было тихо. Неправильно тихо. Такая тишина не может означать что-то кроме приближения беды. Или ее присутствия. Потому что в их квартире не было затишья даже глубокой ночью – казалось, что сами стены гудели от впитанных ими ночных шорохов и какофонии звуков. Соня думала, что стоит чуть-чуть подождать, и в воздухе снова зазвучат бесконечные жалобы, споры и разговоры, что хлопнет несчастная дверь или в очередной раз скрипнет неустойчивая половица. Девочка сщурилась, уткнувшись лицом в подушку и недовольно что-то пробурчала, натягивая одеяло на голову. Соня затаилась, ожидая, что с минуты на минуту зайдет мама или папа, чтобы поднять ее на ноги. Лучше, чтоб папа – он всегда игрался с ней, в отличие от мамы, которая всегда начинала бурчать, если дочка задерживалась в кровати – давай, Андрей, – женщина устало вздохнула, глядя на притаившуюся под одеялом Соню, которая привычно уткнулась в подушку, прячась от солнечного света, – сегодня твоя очередь ее будить.  Он, обреченно вздыхая, плетется к комнате. Когда Соня слышит скрип половицы, раздраженно закатывает глаза, обдумывая план действий. Когда дверь распахивается, она, недовольно поморщившись, а потом с головой забирается под тяжелое одеяло, свернувшись калачиком. Тут-то папа точно ее не достанет! Андрей непонимающе смотрит на нее, даже присаживается на край кровати и тыкает девчушку в бок. Соня давится смешком, но из укрытия не выбирается, отчего Русаков , прижимая ладонь ко лбу, бессильно качает головой  – ой, беда случилась! –, горестно восклицает он, демонстративно оглядываясь по сторонам, – беда случилась-приключилась! Товарищи! –, выпалил он, взывая к невидимой толпе, – ребенок мой пропал! И куда это пропал мой ребенок? Кто унес мою Соню? Только что здесь была, а теперь гляньте, нету.  Соня хихикает, пряча лицо в ладошках и плотнее кутается в кокон, пока вдруг не слышит суровое – нет, так дело не пойдет.. Нужно срочно сообщить в милицию и дать ориентировки. Спросить, не видели ли они тут одну маленькую противную девчонку, которая постоянно прячется и убегает  – не надо милицию! –, с испуганным визгом выскакивает Соня из-под одеяла, на всякий случай сбрасывая его на пол. Для уверенности, – не надо, папа, я нашлась! – нашлась значит? –, Андрей смеется, сграбастав дочку в охапку, и начинает ее щекотать, пока она визжит, размахивая маленькими ручонками. Веселая возня обыкновенно прекращалась тогда, когда в комнату влетала мама и осыпала упреками и пропавшую, и горе-сыщика, обязательно ругая их за то, что весь дом на уши поставили.  Но папа так и не пришел. Не пришла и мама. Соня лениво выползла из-под одеяла и свесила ноги с кровати, ёжась от прохлады пола. Она растерянно оглянула комнату – сначала посмотрела на распахнутое окно, из которого в комнату залетали звонкие птичьи трели, на застеленную родительскую кровать и большой сервант, приметила и смятую Юрину постель. Это было странно – брат редко оставлял после себя бардак, а приехав из училища, приученный к армейской дисциплине, заправлял постель сразу же после подъема. А потом глянула на настенные часы, стрелка которых находилась возле девятки. Надо же! Почему ее никто не будит? Наверное, решили, что уже достаточно взрослая для того, чтобы по утрам просыпаться самостоятельно. С полным осознанием своей взрослости девочка сползла с кровати. Раз она теперь взрослая, нужно привести в порядок сначала кровать, а потом себя – тогда мама точно будет ею довольна. Соня, путаясь в уголках одеяла, аккуратно накрыла им кровать, с важным видом поправила подушку и оглянулась в поисках покрывала. Приметила она его сложенным на одиноко стоящем возле приоткрытой двери табурете. Как девочка не заметила открытую дверь? В пронизанную лучами солнца комнату из темного коридора прорезалась полоса тени. Соня, скрипя половицами, подошла к табурету и подняла тяжелое для нее покрывало, но вдруг замерла, вслушиваясь в приглушенный разговор по ту сторону двери. Обычно ласковый голос Нины отчего-то пропитался напряженными и тревожными нотами – война. –, сухими губами сказала Нина, ежась от пробежавшего по плечам холода, – правда ведь война И Соня, затаившаяся за скрипучей дверью, поняла, что это было скорее утверждение, нежели вопрос. Какое-то абсолютно точное знание, а не предположение – да. –, просто согласился стоящий спиной к двери Юра, не заметивший, как Соня осторожно выглянула из комнаты и тут же спряталась обратно, – но мы-то выживем. Куда денемся, всегда ведь выживали Девочка не увидела, как Нина обернулась, глянув через плечо, отчего локоны коснулись лозами обеих щек. Лицо Громовой приняло непроницаемое выражение – какая-то невесомая, последняя ниточка надежды внутри нее оборвалась. Соня замерла, сжимая в ручках сложенное покрывало и непонимающе хлопнула глазами. Война. Странно было слышать это слово от них, Юры и Нины, причем произнесенное с такой горечью, будто случилось что-то непоправимо серьезное. Соня почти физически ощутила, как в груди заныло от пугающего и тревожного предчувствия. О какой войне они говорят? Девочка подошла к кровати, небрежно набросив на нее покрывало, и подкралась обратно к двери, выглядывая в коридор. Заприметив сестру, Юра нахмурился, непонимающе склонив голову к плечу. Соня прекрасно знала этот взгляд – он не любил, когда она пыталась подглядывать или подслушивать, только вот все равно никогда не могла удержаться от любопытства. Немудрено, ведь девочка была в таком возрасте, когда оно в системе ценностей всегда перевешивает на чаше воображаемых весов. Соня же едва заметно дернула бровями и задрала подбородок, давая понять, что она здесь и знает, что что-то произошло. И ей интересно, что именно. Девочка была уверена в том, что она, особенно сегодня, когда чувствовала себя такой взрослой, обязана знать мельчайшие подробности любой взрослой проблемы, а потому Юра может начать говорить. Но он лишь бросил, кажется, одними губами грубое «брысь!» и Соня тут же скользнула обратно за дверь, спрятавшись.  *** Светлана сидела за столом на кухне, привалившись плечом к холодной стене. Старуха Степановна, то и дело одергивающая неусидчивую Катюшу за подол платья, то и дело косилась на молчаливую женщину. Она медленно моргала, то и дело вздрагивая от каких-то шорохов, заставлявших ее вынырнуть из забытия. Русакова периодически поднимала слегка наклоненную набок голову, глядя на дверной проем. С содроганием сердца ждала, когда на нее из-за дверного косяка выглянут два огромных голубых глаза и с любопытством скользнут по напряженному лицу. И в то же время ждала с настоящим нетерпением, предполагая, что когда она сообщит дочке новость о войне, груз ответственности на сердце станет чуть меньше. Светлана закрыла глаза, но стоило ярким мушкам замельтешить под закрытыми веками, тут же дернула головой и снова открыла глаза, собираясь. Ее сила была в контроле, в самообладании. В любой ситуации. Всегда и везде, при всех. Особенно при самой себе. Русакова не позволяла себе ни лишних эмоций, ни случайных движений. Только холодная голова и спокойное сердце. Женщина чертовски любила эти чувство контроля – приятно было ощущать под ногами твердую почву, а в руках тяжесть бразд правления. Приятно, когда ничто не нарушает привычных порядков и скрупулезно выстроенного жизненного уклада. Она была авантюристкой, но когда дело касалось обыденного и привычного – противницей всего тошнотворно-нового. А сейчас.. Сейчас пришла война, поставив покой, а самое главное, жизнь под угрозу. Стоило только ей обрести все, о чем, кажется, образцовая советская женщина может только мечтать, внутренний и внешний мир стал с треском рушиться от взрывной волны немецкого снаряда – Свет.. –, она вздрогнула, когда сухая мужская ладонь бережно легла поверх ее прохладной руки. Мазнула взглядом по смуглой грубой коже, зацепившись за выступающие вены и подняла усталый взгляд карих глаз, встречаясь с обеспокоенным блеском синевы чужих. Светлана поджала губы, чувствуя, как он проводит по бархатной коже подушечкой большого пальца, пытаясь найти слова утешения.  Когда вы, будучи подростками, гуляете под ручку вместе и, прячась за углом, целуетесь, окружающие начинают воспринимать вас как пару, как, впрочем, и вы сами. Но когда искренних чувств нет, так и застреваете где-то между друзьями и любовниками, при этом имея странное, но, кажется, очень правильное ощущение того, что у вас есть друг на друга права. Хуже, когда в таком состоянии вы застреваете на всю жизнь. Вернее, застряла только Светлана. Андрей был полной ее противоположностью – он хотя бы умел любить. Не просто любить, обожать. Он буквально воспевал ее, воплощал в жизнь каждый каприз и старался осуществить любую прихоть. Андрей был воплощением обжигающего, жаркого солнца, пока Светлана – Луны, которая затерялась на холодном небосводе без света главной звезды. А она безмолвно пряталась в тени своих спутанных чувств, то и дело обжигаясь о любовь Андрея. Так было правильно. Было привычно. И, наверное, глупо было бы Светлане маяться от ощущения прожитой зряшно жизни – она, по канонам дешевых романов, вырвалась из белорусского села в Ленинград и выскочила замуж. Выскочила – именно так, потому что все закрутилось так быстро, что и сама девушка в свои неполные двадцать осознать не успела. Спохватилась только тогда, когда нервно покусывая губы сообщила родителям, стоя на пороге родной избы, что выходит замуж, нервно прикрывая потрепанным чемоданчиком еще не успевший округлиться, живот.  И ровно в тот момент в груди у нее поселилась тяжелая, холодная тревога. Словно ступила не на тот путь, по которому должна идти – несчастная ты больно для девушки, которая возится со свадебным платьем, – отметила как-то ее мать, с тихой грустью глядя на поникшее лицо Светочки, которая, чтобы занять руки и не дать мыслям набрать обороты, взялась за платье. Ровными стежками она подшивала подол – ровно ложилась нитка и иголка мягко входила в ткань, но тревога никак не унималась. То и дело ворочалась в груди, прилипая к лицу напряженной маской. Слова матери прозвучали буднично, как очередной шутливый упрек, но резво царапнули по сердцу. Света остановилась, иголка врезалась в ткань – да ну, перестань, мама… –, возразила она, но уже без прежней уверенности Так и вышла замуж. А потом и детей родила. Андрей проказника Юрку очень любил, а в долгожданной дочурке и вовсе души не чаял – с первых дней Сониной жизни уверял, вопреки смешливым доводам жены, что она его узнает, купал и пеленал девочку, убеждал, что у нее есть свой характер. Стоит ли говорить, что ноги малышки первые годы жизни практически не касались пола? Да и Светлана, несмотря на всю неопределенность своих эмоций, быстро прониклась теплыми родительскими чувствами, только вот к Андрею оставалась подчеркнуто холодна. Ему, правда, от этого боли немного было – за счастье иметь рядом Светлану, а уж женское сердце когда-нибудь оттает. Так он и жил этой надеждой, продолжая окутывать супругу всепоглощающей любовью  Она вздохнула, покачав головой – Дюша, меня успокаивать не над-  – мам, я уже проснулась! –, Соня вихрем влетела на кухню, но тут же ойкнула, увидев собравшихся на кухне домочадцев и напряжение на лице матери. Светлана лишь поджала губы и медленно подошла к дочке, заглядывая ей в глаза. Она провела рукой по девичьей щечке, отчего Соня заметно сжалась, опасаясь, что ее сейчас будут ругать. Но мамина ладонь остановилась на скуле, бережно стирая чернильное пятнышко – какая чумазая, – спокойно отметила она, а после резко прижала Соню к себе, сжимая ее в объятиях. Так крепко, будто девочку у нее вот-вот кто-то отберет. Смущенная девочка уткнулась лицом ей в живот, пытаясь скрыть пылающие от стыда щечки. Даже так ей казалось, что Степановна буравит ее строгим взглядом  – Соня, – от твердости тона мамы Соня, успокоенная было неожиданной лаской, вздрогнула, – война началась – война началась? –, тупо переспросила она, медленно моргнув, а после бросила случайный взгляд на Катю, которая на вопрос в глазах Сони легонько пожала плечами  – война. –, дребезжащий голос до этого угрюмо молчавшей Степановны разрезал воздух, словно кинжал полотно, – с немцами, деточка  Соня замерла, не зная, как реагировать. Неопределенное, странное чувство горького предвкушения шевелилось у нее в груди. Война? Она много знала о войне - читала в учебниках и завистливо наблюдала за играми мальчишек во дворе. Играя в войну принято делиться на два лагеря и драться на палках. Ей что-то читал вслух папа, что-то рассказывал Юра. Но в то же время о войне она не знала ничего – именно о всамделишной войне, а не книжной. Какая она, настоящая война?  – ага! –, только кивнула Соня, – поняла.  И выскочила из кухни, скрывшись в коридоре так же быстро, как появилась. Степановна еще долго смотрела ей вслед, жуя иссохшиеся губы