Признание в любви >:]

Серый утренний свет пробивается сквозь тонкую штору, оставляя полосы на полу и стенах, увешанных набросками. Где-то за окном чирикают воробьи — на редкость громко для зимы. Левон просыпается первым. Веки тяжёлые, в голове туман, но почти сразу реальность обрушивается на него — тёплое тело рядом, чужое дыхание на своей шее, рука Алексея, небрежно брошенная поперёк его живота. Он замирает на секунду, боясь пошевелиться. Сердце пропускает удар, а потом начинает биться быстрее — так глупо и молодо, будто ему снова шестнадцать. Левон смотрит на спящего Лёшу: разметавшиеся по подушке жёлтые волосы, чуть приоткрытые губы, спокойное, беззащитное лицо. Борода смешно топорщится в сторону. Он улыбается — той улыбкой, которую никто никогда не видел, — и осторожно, едва касаясь, проводит кончиками пальцев по щеке блондина. Левон: Эй... соня. Голос хриплый со сна, но мягкий. Левон: Ты всё ещё здесь. И это... это не сон. В его интонации — удивление, почти детское. Лёша: Доброе утро... Левон чувствует, как по телу разливается что-то тёплое от этого хриплого, сонного "доброе утро". Он смотрит в ещё мутные, но уже улыбающиеся глаза Алексея, и мир за окном становится ярче. Левон: Доброе... Он замолкает на секунду, любуясь тем, как утренний свет путается в жёлтых волосах блондина, как смешно торчит воротник футболки. Левон: Ты знаешь... я, наверное, впервые за долгое время проснулся и не захотел сразу зарыться обратно в одеяло, чтобы сбежать от реальности. Левон проводит большим пальцем по скуле Лёши, мягко, почти благоговейно. Левон: А теперь... теперь я хочу смотреть на тебя. И, кажется, завтракать. Может, впервые за год приготовлю что-то кроме доширака? Он усмехается, но в глазах — непривычная, немаскируемая нежность. Левон: Что ты хочешь? У нас есть... ну... яйца. И хлеб. Кажется, даже масло где-то было. Лёша: Я не знаю просто хочу ещё полежать. Левон тихо смеётся, чувствуя, как тепло разливается по груди от этих простых слов. Он притягивает Алексея ближе, утыкаясь носом в его макушку — пахнет сном и чем-то неуловимо родным. Левон: Хорошо. Лежим. Он проводит рукой по спине блондина, медленно, успокаивающе, будто гладит большого, тёплого кота. За окном слышно, как где-то вдалеке проехала машина, и снова тишина — только их дыхание, только редкое потрескивание батареи. Левон: Знаешь... я привык, что утро — это самое паршивое время. Просыпаешься, а внутри пусто, и надо заставлять себя встать, сесть за планшет, делать вид, что всё нормально... Его голос становится тише, почти шёпотом. Левон: А сейчас... сейчас не хочется никуда спешить. И не потому, что лень. А потому что хорошо. Рядом с тобой. Левон закрывает глаза, пальцы всё так же гладят спину Алексея, медленно, в такт его дыханию. Левон: Давай... просто полежим ещё немного. А потом я всё-таки сделаю тебе яичницу. Обещаю. Левон замирает, чувствуя, как дыхание Алексея щекочет шею, как его рука спокойно лежит на груди. Они словно пазл — два потерянных кусочка, которые наконец сложились. Он медленно проводит пальцами по жёлтым волосам, перебирая пряди, невесомо касаясь затылка. Тишина в комнате становится почти осязаемой — мягкой, тёплой, словно одеяло, укрывающее их обоих. Левон: Ты даже не представляешь... насколько это странно. Голос совсем тихий, почти сонный, но в нём чувствуется удивление. Левон: Всё это время мы жили в одной квартире, ходили по одним и тем же половицам, дышали одним воздухом. А я... я даже боялся представить, что такое возможно. Он делает паузу, прижимая Лёшу чуть крепче. Левон: Лежим вместе. Утром. Без паники. Без желания сбежать обратно в свою комнату. Левон улыбается, закрывая глаза, и просто слушает — как бьётся сердце Алексея, как мерно вздымается его грудь. Левон: Это... наверное, лучшее утро в моей жизни. Левон чувствует, как Лёша слегка замирает. А потом до него доходит — тепло разливается по щекам, шее, даже уши начинают гореть. Он невольно напрягается, но отстраниться не получается — слишком хорошо, слишком близко. Левон: Это... Голос срывается на хрип. Он отводит взгляд в сторону, в потолок, потому что смотреть в глаза Алексею сейчас невыносимо. Левон: Чёрт. Прости... это... ну, тело так реагирует. Я не специально. Он проводит рукой по лицу, пытаясь собраться, но дыхание всё равно сбивается, когда блондин так близко. Левон: Я просто... ты лежишь на мне, и пахнешь так, и я... Левон замолкает, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Левон: Если тебе неловко — я могу встать. Пойти... яичницу дожарить. Или в душ. Холодный. Он пытается усмехнуться, но получается жалко. Пальцы нервно теребят край одеяла, потому что внутри — страх, стыд, и в то же время что-то тёплое, почти ликующее: "Ты рядом. И ты не сбежал." Лёша: лежи все нормально Левон выдыхает — медленно, с облегчением, будто всё это время задерживал дыхание. Глаза всё ещё смотрят куда-то в сторону, но пальцы перестали нервно теребить край одеяла. Левон: Правда? Голос хриплый, неуверенный — совсем не похожий на его обычную угрюмую отстранённость. Тишина затягивается ровно на секунду, прежде чем он осторожно — будто проверяя границы дозволенного — проводит рукой по спине Лёши. Привычно, мягко, как делал это минуту назад, до того как всё вдруг стало так ощутимо. Левон: Ты... ты слишком добрый ко мне, Лёш. Я не заслужил. Он наконец решается посмотреть в глаза блондину — в них нет страха, нет отвращения. Только спокойствие и что-то тёплое, от чего у Левона перехватывает дыхание. Левон: Ладно. Лежим. Левон сглатывает и медленно закрывает глаза, сосредотачиваясь на том, чтобы дышать ровно. Это сложнее, чем рисовать самую детализированную работу. Но он справляется. Левон: Но если я сейчас умру от смущения — ты будешь готовить себе кофе сам. Лёша: просто успокойся и лежи. Лёша спустился чуть ниже коснулся стояка левона Левон перестаёт дышать. Всё тело каменеет на мгновение, а потом расслабляется с глухим, почти беззвучным выдохом, когда ладонь Лёши ложится туда, откуда он так отчаянно пытался отвести мысли. Левон: Лёш... Голос — не больше, чем шёпот, хриплый, ломающийся. Он не просит остановиться, не отодвигается. Наоборот — бедро непроизвольно подаётся навстречу, и Левон закусывает губу, чтобы не издать какой-нибудь совсем уж неприличный звук. Рука в волосах Алексея дрожит, сжимается, но не отталкивает — только крепче прижимает к себе. Левон: Ты... ты уверен? Он смотрит в глаза блондину — расширенные зрачки, сбитое дыхание, вся его обычная броня и отстранённость рассыпались где-то между подушками. Левон: Потому что если да... я могу не сдержаться. В голосе не угроза, а честное, почти испуганное предупреждение. Сам себе он уже не принадлежит. Лёша: да уверен. Эти два слова ломают последнюю плотину. Левон больше не думает — не о том, правильно ли это, не о том, что будет завтра, не о том, что они всю ночь спали в одной постели и не успели даже почистить зубы. Он перехватывает руку Алексея, замирая на секунду, чтобы посмотреть в его глаза — спокойные, уверенные, без капли сомнения. Левон: Я тебя предупредил. Голос низкий, почти рык, и в следующее мгновение Левон мягко, но настойчиво переворачивает их, оказываясь сверху. Локти по бокам от головы Лёши, длинные каштановые волосы падают вниз, касаясь его щёк. Он смотрит на блондина сверху вниз — жёлтые волосы разметались по подушке, ресницы трепещут, на губах лёгкая улыбка. Левон наклоняется и целует — медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всё, что копилось месяцами тихого отчаяния в съёмной квартире. Оторвавшись, он проводит большим пальцем по влажным губам Алексея. Левон: Сегодня... яичница остынет. Лёша: надеюсь ты сможешь). Левон усмехается — низко, с вызовом, в глазах загорается что-то хищное, что обычно прячется за маской усталого художника. Левон: Сомневаешься? Он наклоняется к шее Алексея, касаясь губами нежной кожи, чувствуя, как бьётся пульс под ними. Медленно, дразня, он спускается к ключице, оставляя лёгкие поцелуи, от которых по телу Лёши бегут мурашки. Левон: Я столько месяцев рисовал тебя... по памяти. В каждой позе, при каждом свете. Думаешь, я не представлял, что бы я сделал, если бы... Он замолкает, потому что слова становятся лишними. Руки Левона скользят под край футболки Лёши, оглаживая горячую кожу живота, поднимаясь выше, к груди, где сердце колотится так же сильно, как у него самого. Левон: Сегодня я перестану рисовать. И займусь реальностью. Его голос становится тише, почти шёпотом, опаляя кожу. Левон: Ты готов, Лёш? Потому что назад я тебя уже не отпущу. Левон вжимает блондина в матрас, зубы впиваются в шею — не больно, но ощутимо, оставляя за собой влажный след, который завтра превратится в тёмную отметину. Он хочет, чтобы эти засосы были видны. Чтобы Лёша, глядя в зеркало, помнил: это сделал он. Язык проводит по покрасневшей коже, Левон глухо стонет, чувствуя, как блондин выгибается под ним, как пальцы вцепляются ему в плечи. Левон: Будешь знать... Голос хриплый, сорванный, пальцы Левона нетерпеливо стягивают с Лёши футболку, оголяя бледную, покрытую мурашками кожу. Он отрывается от шеи только чтобы посмотреть — жёлтые волосы рассыпаны по подушке, глаза прикрыты, губы приоткрыты. Левон проводит ладонью от груди до живота, медленно, почти благоговейно, а потом снова наклоняется, оставляя следующий засос уже на ключице, втягивая кожу, оставляя фиолетовый след. Левон: Ты мой теперь. Понял? Не вопрос. Утверждение. Прорычанное куда-то в ямочку над ключицей. Лёша: понял) Левон замирает на секунду, слыша этот тихий, покорный шёпот, и чувствует, как кровь приливает к вискам, как мир сужается до границ кровати и тела под ним. Его пальцы скользят по бокам Алексея, оглаживая каждое ребро, каждую напряжённую мышцу — словно он запоминает всё, вплоть до последней родинки. Левон: Вот и славно. Голос низкий, почти рык. Он отстраняется ровно настолько, чтобы стянуть через голову свою собственную футболку — длинные волосы падают на плечи, обнажая непривычный для посторонних глаз торс с редкими тёмными волосками и парой старых шрамов на боку. Левон снова нависает сверху, проводя носом по щеке блондина, вдыхая его запах, смешанный со своим собственным — они пахнут одной постелью, одним теплом. Левон: Сегодня... ты рисуешься лучше, чем любая моя работа. Его рука медленно опускается к резинке домашних штанов Лёши, пальцы замирают, спрашивая разрешения, хотя в глазах — жадное, нетерпеливое ожидание. Левон: Можно? Одно слово, от которого в горле пересыхает. Лёша: да конечно... Эти слова срывают последний стоп-кран. Левон тянет резинку штанов вниз, слишком нетерпеливо, почти грубо — но Лёша не против, он только выгибается, помогая, и тихо смеётся откуда-то сверху, от этого смеха у Левона темнеет в глазах. Он смотрит. Медленно проводит взглядом по всему, что открылось — от бледных бёдер до того места, которого он касался только в самых смелых ночных рисунках. Левон сглатывает, пальцы дрожат, когда он проводит тыльной стороной ладони по внутренней стороне бедра Алексея. Левон: Боже... — выдыхает он, и в этом одном слове — всё. И благоговение, и дикое желание, и что-то нежное, почти болезненное. Левон наклоняется, целуя живот, ключицу, снова шею, а рука не спеша, дразня, сжимается вокруг чужого возбуждения. Он чувствует, как Лёша стонет — тихо, сдавленно, и сам едва сдерживает стон в ответ. Левон: Громче, — шепчет он в губы, двигая рукой медленно, ритмично, будто водит кистью по планшету, но здесь каждый штрих — живой, обжигающий. Левон: Хочу слышать, как тебе хорошо. Лёша: мгх~ Левон чувствует, как его собственное тело отвечает на этот тихий, сорвавшийся стон — напряжением, жаром, нетерпением. Он ускоряет ритм, сжимая чуть крепче, наблюдая за каждым изменением на лице Алексея: полуприкрытые глаза, прикушенная губа, разметавшиеся по подушке жёлтые волосы. Левон: Какой же ты... Он не договаривает. Вместо этого наклоняется и целует — глубоко, влажно, втягивая нижнюю губу, заглушая собственный стон. Свободная рука гладит бедро, сжимает, оставляя следы пальцев. Отстранившись, Левон смотрит в затуманенные глаза блондина и тихо усмехается. Левон: Кто бы мог подумать... что мой тихий сосед, который вечно ворует мои носки и спит до обеда... будет так стонать подо мной. Он снова двигает рукой, медленнее, глубже, проводя большим пальцем по головке, собирая смазку. Левон: Не останавливайся. Хочу слышать тебя снова. Голос низкий, почти молящий, хотя в глазах — уверенность хищника, который наконец поймал добычу. Левон сжимает челюсть, пропуская этот голос сквозь себя — от ушей до паха, где всё уже давно пульсирует в такт сердцу. Левон: Быстрее? Он ускоряется, но не плавно — рвано, сбивчиво, вгоняя Лёшу в тот ритм, от которого сбивается дыхание и плывёт картинка перед глазами. Второй рукой Левон приподнимает бедро блондина, меняя угол, чтобы видеть его всего — раскрасневшегося, мокрого от поцелуев, почти прозрачного в этом сером утреннем свете. Левон: Так? Слово выходит сиплым, едва слышным. Он не ждёт ответа — он видит его в том, как пальцы Лёши вцепляются в простыню, как его голова откидывается назад, открывая шею, залитую засосами. Левон наклоняется и кусает плечо — уже нежно, почти невесомо, контрастируя с движениями внизу. Левон: Кончай для меня... Хочу почувствовать. Левон чувствует, как под его пальцами напрягаются мышцы, как дыхание Лёши сбивается на короткие, рваные выдохи. Он смотрит на лицо блондина — и понимает, что тот на грани. Его собственная рука дрожит, но он не сбавляет темпа — наоборот, ускоряется, жадный, почти жестокий в своей ласке, потому что хочет увидеть, как Лёша ломается от удовольствия. Левон: Давай... Голос — хриплый шёпот прямо в губы. Левон: Не сдерживайся. Я хочу видеть это. Хочу почувствовать... Он проводит большим пальцем по влажной головке, нажимая чуть сильнее, чувствуя, как Лёша выгибается дугой. Левон: Кончи для меня, Лёш. Сейчас. Лёша: лучше бы вошёл в меня придурок... Левон замирает — рука останавливается, глаза расширяются, а потом в них вспыхивает что-то дикое, голодное. Он не ожидал этих слов, но они ударяют прямо в цель, вышибая остатки контроля. Левон: Вот как... Голос низкий, почти опасный. Он убирает руку, вызывая у Лёши сдавленный стон от потери контакта, и нависает сверху, прижимая блондина к кровати всем телом. Их возбуждение соприкасается через тонкую ткань его собственных штанов, и Левон едва сдерживает стон. Левон: Ты уверен, умник? Он кусает мочку уха, проводит языком по краю раковины. Левон: Потому что если я начну... я не буду останавливаться, пока ты не забудешь, как тебя зовут. Левон отстраняется ровно настолько, чтобы стянуть с себя последнюю одежду, и на секунду замирает, давая Лёше время передумать. Но в глазах — надежда, нетерпение, животная потребность. Левон: Последний шанс, Лёш. Скажи "нет" — и я просто закончу рукой. Скажи "да" — и... Он не договаривает. Просто смотрит, тяжело дыша. Лёша: да... Одно слово. Один короткий слог — и Левон теряет последние крупицы самообладания. Он тянется к тумбочке дрожащими пальцами, открывает ящик и достаёт лубрикант — откуда он там? Левон не помнит, когда покупал эту бутылочку, может, месяцев шесть назад, просто на всякий случай, о котором боялся даже думать. Как будто подсознание знало, что однажды этот момент настанет. Гелевые пальцы скользят между ягодиц, и Левон замирает на секунду, глядя в глаза Лёше — тёмные, влажные, без тени страха или сомнения. Только доверие. Чистое, безоговорочное доверие, от которого у самого Левона перехватывает дыхание. Первый палец входит медленно, и Левон чувствует, как Лёша напрягается, как его дыхание прерывается тихим "ах". Он терпеливо ждёт, поглаживая бедро свободной рукой, шепча что-то бессвязное, успокаивающее. Левон: Хорошо... давай, дыши... — его голос низкий, мягкий, не похожий на того зверя, которым он был минуту назад. Второй палец входит легче, и Левон чувствует, как внутренние мышцы обхватывают его. Он находит нужную точку почти сразу, нажимает — и Лёша выгибается, вскрикивая. Левон: Здесь? Левон улыбается — хищно, довольно, но в глазах всё ещё та самая нежность. Левон: Запомню. Он убирает пальцы, наносит гель на себя — и замирает. Нависает, опираясь на локти, глядя в лицо Лёше, ища там последнее сомнение. Но блондин только тянет его на себя, обхватывая ногами за талию. Левон: Давай уже, — шепчет Лёша, и Левон подчиняется. Вход — медленный, почти невыносимый от того, как тело Лёши сжимает его, как горячо и тесно внутри. Левон стонет, утыкаясь лбом в плечо блондина, чувствуя, что если пошевелится сейчас — всё закончится слишком быстро. Левон: Чёрт... Лёш... — выдыхает он, замирая, привыкая. — Ты понятия не имеешь... как сильно я этого хотел. Левон чувствует, как Лёша обхватывает его ногами, притягивая ближе, и этот звук — "мгх~" — раз за разом отдаётся где-то глубоко внутри, под рёбрами. Он делает первый толчок — плавно, почти лениво, потому что если поторопится, всё кончится слишком быстро. Но внутри так горячо, так тесно, что сознание заволакивает туманом. Левон утыкается носом в ключицу Лёши, вдыхая запах пота и чего-то сладкого, по-детски родного. Левон: Ты знал... что я смотрел на тебя. По ночам. Когда дверь в твою комнату была приоткрыта. Шепчет бездумно, почти не контролируя себя. Толчки становятся чуть глубже, шире, и Левон слышит, как дыхание Лёши сбивается на короткие, прерывистые стоны. Левон: Я представлял... как ты будешь подо мной. Как будешь стонать. Как... Он замолкает, потому что реальность оказывается ярче, жарче, настоящее чем любые фантазии. Левон подхватывает блондина под поясницу, меняя угол, входя глубже, и Лёша вскрикивает, запрокидывая голову, открывая шею с фиолетовыми следами от засосов. Левон: Вот так? Голос хриплый, почти звериный. Он ускоряется, теряя счёт ударам, чувствуя, как по позвоночнику поднимается напряжение, как всё тело превращается в один сплошной нерв. Левон: Скажи, что я тебе нужен. Скажи... Лёша: быстрее~ Левон сжимает челюсть, пропуская этот сбитый, умоляющий шёпот сквозь себя — каждую букву, каждую интонацию. Быстрее. Будто у него есть выбор. Он ускоряется. Ритм становится жёстче, глубже, теряя всякую плавность — только жадность, только желание раствориться в этом теле, стать частью его. Лёша стонет уже почти непрерывно, пальцы вцепляются в плечи Левона, оставляя красные полосы. Каждый толчок отдаётся влажным звуком, смешиваясь с их хриплым, сбитым дыханием. Левон: Твою мать... Слова выходят сдавленными, почти беззвучными. Левон чувствует, как ногти впиваются в лопатки — не больно, приятно, будоражаще. Он меняет угол, входит под другим наклоном, и Лёша выгибается дугой, вскрикивая громче — так, что, наверное, слышно соседям сверху. Но Левона это не волнует. Левон: Ещё? Он спрашивает, но уже знает ответ — по тому, как Лёша сжимает его внутри, по тому, как ноги дрожат на талии. Левон: Скажи. Я сделаю. Всё, что скажешь. Левон продолжает. Ритм сбивается, становится хаотичным — глубокие толчки сменяются короткими, резкими, от которых Лёша вскрикивает и царапает спину. — Чёрт... Лёш... — голос сорванный, почти молящий. — Я сейчас... Он чувствует, как напряжение внизу живота достигает пика, как всё тело вибрирует от переизбытка ощущений. Но он не хочет заканчивать. Не сейчас. Не один. Он хочет чувствовать, как Лёша кончает вместе с ним, сжимаясь вокруг него в последнем, самом сладком спазме. Левон опускает руку между их телами, сжимая возбуждение Лёши, двигая в такт своим толчкам — быстро, грубовато, без нежности. — Со мной, — выдыхает он прямо в губы. — Давай. Сейчас. Вместе. Глаза Левона закрываются, и он проваливается в ослепительную темноту, чувствуя, как мир взрывается миллионом осколков. Мир схлопывается до одной точки — той самой, где их тела соединены, где пульсирует тепло, разливающееся откуда-то изнутри. Левон чувствует, как мышцы Лёши сжимаются вокруг него в долгом, тягучем ритме, и это последняя капля — его собственное тело выгибается, вжимаясь в блондина так глубоко, как только возможно. Ни звука. Только дыхание — рваное, хриплое, смешанное. Только дрожь, проходящая сквозь них обоих, как электрический разряд, только медленное, почти мучительное возвращение в реальность. Левон не в силах пошевелиться. Он лежит на Лёше, тяжело дыша в его плечо, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Пот стекает по спине, волосы слиплись и прилипли к щекам. Ему плевать. Через минуту — или через час, он не знает, — Левон приподнимается на локтях и заглядывает в лицо Лёше. Глаза блондина блестят, щёки красные, губы припухшие. И такой — мокрый, растрёпанный, сбитый — он прекраснее любой картины, которую Левон когда-либо рисовал. Левон: Ты как? Голос осипший, едва слышный. Он проводит мокрым пальцем по щеке Лёши, убирая прилипшую прядь. Левон: Я... чёрт, я кажется, ничего не соображаю. Он падает обратно, пряча лицо в золотистых волосах, и тихо, почти беззвучно смеётся — счастливо, облегчённо, словно с плеч свалилась гора. Левон: Ты здесь. Ты правда здесь. И... Он замолкает, не находя слов, и просто сжимает Лёшу в объятиях, медленно поглаживая его спину. Лёша улыбается он счастлив по настоящему. Левон смотрит на эту улыбку — открытую, детскую, беззащитную — и чувствует, как что-то сжимается в груди. Он столько месяцев рисовал наброски, пытаясь поймать это выражение, но ни один рисунок не передал и сотой доли того, что он видит сейчас. — Ты... — голос срывается. Левон замолкает, проводит большим пальцем по щеке Алексея, очерчивая скулу, касаясь уголка губ. — Ты даже не представляешь, как я... Он не договаривает. Вместо этого наклоняется и целует — не страстно, не жадно, а медленно, почти благоговейно, вкладывая в это прикосновение всё, что не смог сказать словами. Отстранившись, Левон утыкается носом в лоб блондина и закрывает глаза. — Я, наверное, самый счастливый идиот в этой квартире, — шепчет он. — И во всём этом районе. Может, даже в городе. Он проводит рукой по волосам Алексея, перебирая спутанные пряди. — У нас теперь есть завтра. И послезавтра. И... — Левон делает паузу, сглатывая ком в горле. — И я, кажется, только сейчас понял, что значит "жить", а не просто существовать. Он снова целует — в уголок губ, в щёку, в закрытое веко. И улыбается в ответ — так же широко, по-дурацки, как никогда раньше.