В стенах Мунго

Больница Св. Мунго. Отделение магических травм и несчастных случаев. Поздний вечер. В кладовой для зелий пахло так, как пахнет только здесь: сушёной ромашкой, горькой полынью, спиртовыми настойками и чем-то неуловимо-волшебным, чему нет названия в мире магглов. А Аннабель Уизерс — для коллег просто Анни, для пациентов «целительница Уизерс», а для друзей «та самая, которая вечно возится со склянками» — сидела на низком деревянном табурете и перебирала запасы. Это было её любимое занятие в тихие ночные часы. Руки двигались сами собой: проверить срок годности настойки от фурункулов, долить бадьян в общий котёл для экстренных случаев, переставить кроветворное поближе к двери — им пользуются чаще всего. Каждый флакон она протирала мягкой тряпочкой, прежде чем поставить на место. Стекло блестело в свете магического светильника, и на душе становилось спокойнее. Порядок. Контроль. То, что она любила и умела. Где-то вдалеке, в коридорах больницы, слышались приглушённые голоса и шаги. Обычная ночная суета. Кого-то привезли после неудачного заклинания, кого-то покусала волшебная тварь, кто-то просто перепил оборотного зелья (и такое бывало). Анни не обращала внимания. Она как раз взяла в руки пузырёк с экстрактом мандрагоры — редкое, дорогое зелье, которое нужно было беречь как зеницу ока, — когда снаружи раздался оглушительный хлопок аппарации. Прямо в холле. Это было запрещено категорически. Аппарация внутри Мунго грозила сбоем защитных чар и серьёзными травмами для самого аппаратирующего. Значит, что-то случилось. Что-то из ряда вон выходящее. Анни вздрогнула так, что флакон качнулся в её пальцах. Она осторожно поставила его на место, вытерла руки о передник и быстрым шагом направилась в холл. Уже на ходу она услышала крик, от которого кровь похолодела в жилах: — ЦЕЛИТЕЛЯ! ЖИВО! ЭКСТРЕННЫЙ СЛУЧАЙ! Двери распахнулись. В холл вбежали двое санитаров, толкая перед собой носилки – явно трансфигурированные на скорую руку из какой-то парковой скамьи, судя по резным ножкам. На носилках лежал мужчина. Анни бросилась к ним. Её каблуки звонко застучали по каменному полу, а руки уже нашаривали диагностическую палочку в кармане передника. — Что у нас? — спросила она на бегу, переводя дыхание. — Нашли у ворот Хогвартса, — выдохнул один из санитаров, молодой парень с бледным от испуга лицом. — В луже крови. Говорят, профессор. Магическое истощение сильное. — Мерлин... Она остановилась у носилок, и её взгляд упал на лицо пациента. Он был бледен до той степени, когда кажется, что перед тобой уже не живой человек, а мраморная статуя. Чёрные волосы слиплись от крови и пота, закрывая часть лица. Нос с горбинкой, резко очерченные скулы, тонкие, плотно сжатые губы — даже в беспамятстве он выглядел суровым и неприступным. Чёрная мантия, дорогая, но изорванная в клочья, пропиталась кровью настолько, что ткань стала жёсткой. Рядом с ним уже суетился главный целитель отделения. Анни склонилась над раненым, проводя палочкой над его телом и считывая диагностические чары. Результат заставил её тихо, сквозь зубы, выругаться. — Множественные переломы, — отчеканила она, и её голос стал деловым, собранным, лишённым всяких эмоций. — Четыре ребра, левая рука, трещина в ключице. Глубокая рваная рана в правом боку — похоже на тёмное проклятие, а не на обычный порез. Плюс магическое истощение. Его будто выпили досуха. — Кроветворное, костерост, обезболивающее, — распорядился главный целитель. — И готовьте операционную. Уизерс, вы старшая на этом пациенте. Справитесь? — Да, — коротко ответила Анни. — Кто он? Вы знаете? — Знаю, — главный целитель помрачнел. — Это Северус Снейп. Профессор зельеварения из Хогвартса. И, если верить слухам, один из доверенных лиц... сами знаете кого. Анни перевела взгляд на бледное лицо мужчины. Снейп. Она слышала это имя. И слышала разное. Что он жесток со студентами. Что он служит Тёмному Лорду. Что он холоден как лёд. Герой, злодей или кто-то между — сейчас это не имело ни малейшего значения. Сейчас это был просто человек, который умирал. — Работаем, — сказала Анни. И время понеслось вскачь.

***

Три дня спустя. Палата интенсивной маготерапии. Анни не спала почти двое суток. Первые двадцать четыре часа она вообще не отходила от его постели, контролируя каждый глоток зелья, каждое движение заклинаний, каждый вдох и выдох этого мрачного, израненного человека. Сейчас, на третий день, самое страшное было позади. Снейп дышал ровно. Рёбра срослись, рана в боку затянулась, оставив лишь багровый шрам, который тоже скоро побледнеет, если он не будет пренебрегать мазями (в чём Анни сильно сомневалась). Магическое ядро всё ещё было истощено — она чувствовала это по слабой, едва уловимой пульсации его магии, — но уровень уже поднялся до безопасного. Она сидела на стуле у его кровати. В руке — перо, на коленях — карта пациента. Нужно было заполнить отчёт. Но вместо этого она просто смотрела на него. Во сне, когда лицо его не было искажено ни злостью, ни сарказмом, ни вечным холодным презрением ко всему живому, он выглядел... иначе. Беззащитнее. Моложе. Где-то в уголках глаз залегли глубокие морщины, а между бровей пролегла суровая складка, которая не разглаживалась даже в покое. На левом предплечье, чуть выглядывая из-под рукава больничной рубашки, темнел край Чёрной метки. Анни отвела взгляд. Пациент имеет право на тайны. Даже такие. Она провела пальцами по пергаменту, записывая последние показатели, когда вдруг услышала тихий, хриплый, но совершенно чёткий голос: — Где... я? Она подняла глаза. Снейп смотрел на неё. Его чёрные глаза, острые, как осколки обсидиана, были затуманены болью и слабостью, но уже вполне осознанны. И в них читалось одно-единственное чувство: глухое, сдержанное раздражение. — В Мунго, — спокойно ответила Анни, откладывая карту. — В отделении магических травм. Вас доставили три дня назад в критическом состоянии. Множественные переломы, серьёзная рана, магическое... — Я не спрашивал о диагнозе, — перебил он ледяным тоном, который совсем не вязался с его нынешним положением. — Я спросил, где я. Этого достаточно. Она чуть заметно улыбнулась уголками губ: — Хорошо. Вы в безопасности, это главное. — Безопасность — понятие относительное, — процедил он, пытаясь приподняться на локтях. Тут же лицо его исказила гримаса боли. Он рухнул обратно на подушку, тяжело дыша. Пальцы сжали край одеяла с такой силой, что побелели костяшки. — Вам пока нельзя двигаться, — мягко произнесла Анни даже не шелохнувшись, чтобы помочь ему, — она уже поняла, что этот человек ненавидит, когда его поддерживают. — Процесс заживления ещё не завершён. Кроме того, у вас сильное магическое истощение. Если вы сейчас встанете, то рухнете через минуту. И тогда лечение затянется ещё дольше. Снейп прикрыл глаза. На его лице отразилась та характерная смесь досады, гнева и усталости, которая бывает у людей, привыкших всё контролировать, но временно лишённых этой возможности. Потом его взгляд снова метнулся к ней — острый, изучающий. — Вы кто? — Аннабель Уизерс, — представилась она. — Младший целитель. Можно просто Анни. При слове «Уизерс» что-то дрогнуло в его лице. Тень узнавания. Тень давней, застарелой неприязни. — Уизерс, — повторил он медленно, и в его голосе прорезались те самые ядовитые нотки, которыми он, вероятно, славился среди студентов. — Родственница тех самых? Рыжих, шумных, вездесущих? — Родственница — слишком громко сказано, — спокойно ответила Анни. — Мой дед был троюродным братом отца нынешних Уизерсов. Так что я даже не рыжая. И, если вы заметили, веду себя довольно тихо. Можете считать меня просто однофамилицей. Он ничего не ответил. Только смерил её долгим, тяжёлым взглядом, каким, наверное, смотрят на неразрешённую загадку. Анни выдержала этот взгляд, не отводя глаз. Она вообще умела смотреть в лицо трудным пациентам. Насмотрелась за годы практики. — Мне нужно вернуться в Хогвартс, — заявил он наконец. — Сегодня же. — Это исключено. — Прошу прощения? — его бровь взлетела вверх. — Исключено, — повторила Анни ровно. — Ваше магическое ядро истощено настолько, что даже простой Люмос может вызвать обморок. Вы не доберётесь до Хогвартса даже на аппарации — если, конечно, хотите аппарировать прямиком в гроб. Он наградил её взглядом, способным заморозить огневиски. Но Анни лишь спокойно взяла с тумбочки флакон с зеленоватым зельем и протянула ему. — Что это? — спросил он, не беря. — Обезболивающее и общеукрепляющее. Мой собственный рецепт. Действует мягче, чем стандартное, но дольше. Снейп покосился на флакон с таким видом, будто ему предлагали выпить яд. Потом всё-таки взял, поднёс к свету, прищурился: — Состав? — Экстракт ивовой коры, разбавленный настойкой лунного мха, капля мелиссы и укрепляющий компонент на основе корня мандрагоры. — Пропорции? — Профессиональная тайна, — Анни чуть заметно улыбнулась. Он хмыкнул — сухо, коротко, но в этом звуке промелькнуло что-то, отдалённо похожее на удивление. Он явно ожидал, что его будут либо бояться, либо ненавидеть. А эта странная девушка с фамилией Уизерс и характером, которого хватило бы на десятерых, просто занималась своей работой. Спокойно. Без заискивания. И без страха. Он выпил зелье одним глотком, даже не поморщившись. Вернул флакон. — Сколько ещё? — спросил он. — Минимум три дня, — ответила Анни. — Может, больше. Всё зависит от того, как быстро будет восстанавливаться ваше магическое ядро. — Три дня, — повторил он, и в его голосе ей послышалась почти физическая боль. — Я не могу торчать здесь три дня. — Почему? — спросила она просто, без вызова, без любопытства. Просто как целитель, которому нужно понимать состояние пациента. Он не ответил. Только отвёл взгляд к окну, за которым сгущались сумерки, и его лицо снова стало каменным. Но Анни успела заметить промелькнувшую в его глазах тень — ту самую, глубинную, почти невыносимую усталость. Так выглядят люди, которые годами не позволяют себе отдыха. Которые несут на плечах груз, под которым сломались бы многие. Она поднялась со стула. — Я зайду через два часа, — сказала она. — Если понадоблюсь раньше — позовите. Колокольчик на тумбочке. — Я не собираюсь звонить в колокольчик, как беспомощный старик, — процедил Снейп. — Тогда просто крикните, — она позволила себе лёгкую улыбку. — У вас это хорошо получается. Она уже была у двери, когда он вдруг окликнул её — впервые по имени. — Целительница Уизерс. — Да? — она обернулась. — Если вы думаете, что три дня у этой койки дают вам право меня опекать... — проговорил он медленно, и его голос был как лезвие, скрытое бархатом, — ...то вы ошибаетесь. Я не ваш подопечный. И ничей вообще. Анни встретила его взгляд. В его глазах плескалась тьма — глубокая, холодная, полная старых ран и старых тайн. Но она видела и другое. Усталость. И что-то, что можно было бы назвать почти неосязаемой благодарностью, если бы он сам не уничтожил это слово в своей душе. — Я знаю, — тихо сказала она. — Но это ничего не меняет. Доброй ночи, профессор Снейп. И закрыла за собой дверь, оставляя его одного. Она шла по коридору Мунго, и в голове её крутились мысли, не имеющие отношения ни к зельям, ни к отчётам. Она думала о том, что где-то в Хогвартсе, в подземельях, живёт человек, который не позволяет себе ни отдыха, ни простого человеческого «спасибо». Человек, которого боятся студенты и уважают (или ненавидят) коллеги. Человек с Тёмной меткой на руке и, кажется, с дырой в душе, которую он никому не показывает. И сама того не заметив, она уже твёрдо решила, что эти три дня — если не он, то она — использует по максимуму. Не для того, чтобы «опекать». А для того, чтобы просто быть рядом. Потому что иногда молчаливое присутствие лечит лучше всяких зелий. А этот пациент, похоже, не позволял никому быть рядом уже очень, очень давно.

***

Первый день начался с тишины. Северус открыл глаза и несколько долгих секунд просто смотрел в потолок. Белый. Слишком чистый. Без единой трещины — не то что в его подземельях, где каждый камень знал своё место и помнил запах сырости. Здесь пахло травами, спиртом и чем-то стерильно-магическим, от чего у него всегда сводило скулы. Он ненавидел больницы. Ненавидел это ощущение беспомощности, когда тело не слушается, а магия — его главный инструмент, его оружие — лежит где-то глубоко, свёрнутая в узел, и не отзывается. Он попытался приподняться на локтях — и тут же зашипел от боли. Рваная рана в боку, которую он получил неизвестно от кого в той ночной стычке, отозвалась тупой, горячей пульсацией. Рёбра, недавно сросшиеся под действием костероста, ещё саднили. Левая рука слушалась плохо. — Проклятье, — прошептал он, падая обратно на подушку. И тут его взгляд упал на тумбочку у кровати. Там стоял поднос. Кто-то принёс его, пока он спал — тихо, не потревожив. На подносе аккуратно, почти педантично было разложено: чашка с чем-то горячим (от неё поднимался тонкий пар, пахнущий мёдом, имбирём и лимоном), тарелочка с двумя овсяными печеньями — простыми, без глазури, — и три флакона. Каждый флакон был пронумерован. И к каждому прилагалась крошечная бирка, подписанная ровным, округлым почерком. «1. Утро. До еды. Кроветворное с добавлением бадьяна.» «2. Утро. После еды. Общеукрепляющее. Мой рецепт.» «3. День. При необходимости. Обезболивающее.» Снейп взял первый флакон, поднёс к свету. Зелье было тёмно-рубиновым, с лёгким золотистым отливом — признак качественного бадьяна. Он принюхался. Состав был безупречен. Никакой халтуры, никаких дешёвых заменителей. — Уизерс... — пробормотал он, и в его голосе смешались раздражение и что-то ещё, чему он сам не мог подобрать названия. Он выпил зелье. Потом, поколебавшись, съел одно печенье. И даже сделал глоток из чашки — чай был именно той температуры, когда его можно пить не обжигаясь, но ещё горячим. Кто-то рассчитал время идеально. Когда дверь в палату отворилась и вошла Анни, он уже сидел, опираясь на подушки, и смотрел в окно. За окном был серый лондонский день — небо цвета старого пергамента, моросящий дождь, редкие фигуры магглов, спешащих по своим маггловским делам. — Доброе утро, профессор, — поздоровалась Анни. Она была в том же аккуратном целительском переднике поверх тёплой серой мантии, с неизменной диагностической палочкой в нагрудном кармане и с кипой пергаментов под мышкой. Волосы — не рыжие, как у канонических Уизерсов, а мягкого каштанового оттенка — были собраны в простой узел на затылке. Никаких украшений, никакой косметики, никаких попыток выглядеть «женственно». Только деловитость. Только спокойствие. — Как самочувствие? — спросила она, подходя к кровати. — Отвратительно, — ответил он, не поворачивая головы. — Это нормально, — Анни кивнула, ничуть не удивившись. — Если бы вы чувствовали себя хорошо, я бы волновалась. Означало бы, что вы мне лжёте. Он резко повернул голову. Чёрные глаза сверкнули опасным блеском — тем самым, от которого студенты в Хогвартсе вжимали головы в плечи. — Мисс Уизерс, — произнёс он медленно, растягивая слова, как яд на языке, — если вы полагаете, что ваше временное присутствие в этой палате даёт вам право на фамильярность, то вынужден вас разочаровать. Я — ваш пациент, но не ваш друг. И уж тем более не ваш подопечный. Анни спокойно выдержала этот взгляд. Не дрогнула. Не опустила глаз. Она просто стояла и ждала, пока он закончит, с тем самым выражением лица, с каким опытные целители слушают капризы тяжелобольных — без гнева, без обиды, с лёгким оттенком терпения. — А если вы полагаете, профессор, — ответила она наконец, — что ваше дурное настроение заставит меня исчезнуть, то это вынуждена разочаровать вас я. Я здесь не для того, чтобы нравиться вам. Я здесь, чтобы поставить вас на ноги. Это моя работа. И поверьте, я делаю её хорошо. Он смотрел на неё несколько долгих секунд. Потом уголок его губ едва заметно дрогнул — не улыбка, даже не намёк на неё, а так, тень реакции. — Вы не боитесь, — констатировал он. — Большинство людей в этой больнице уже шарахались бы от меня к концу первой фразы. А вы стоите. — Я работала с разными пациентами, — Анни пожала плечами, вынимая диагностическую палочку. — Был один старый аврор в палате интенсивной терапии. Он каждое утро называл меня «безрукой выдрой» и требовал, чтобы я убиралась к чёрту. При этом он не мог самостоятельно ложку держать. Вы по сравнению с ним — сама любезность, профессор. Руку мне дайте. Он не дал. Просто проигнорировал её протянутую ладонь, продолжая сверлить взглядом. Анни вздохнула. Потом спокойно взяла его запястье сама — твёрдо, но аккуратно, — и прижала два пальца к точке пульса. — Пульс учащённый, — заметила она. — Вы плохо спали? — Я вообще не сплю хорошо, — отрезал он. — Это вас не касается. — Касается, потому что без сна магическое ядро не восстанавливается, — она записала что-то в карте, не обращая внимания на его колкость. — Я добавлю настойку лунного мха в вечернее зелье. Мягкое расслабляющее, не снотворное. Спать будет легче. — Я не нуждаюсь в снотворном! — в его голосе прорезалось что-то, похожее на гнев. — Лунный мох — не снотворное, — повторила Анни с той же непробиваемой интонацией. — Он снимает мышечное напряжение и успокаивает ум. А вы, профессор, напряжены так, будто готовитесь отражать атаку. Даже сейчас. Даже в постели. Он открыл было рот, чтобы возразить, и осознал, что возразить нечего. Она была права. И это бесило больше всего. — Хорошо, — процедил он наконец. — Делайте что хотите. — Спасибо за разрешение, — чуть улыбнулась Анни. — А теперь — завтрак.

***

В полдень она пришла снова. На этот раз с подносом, на котором дымилась тарелка тыквенного супа-пюре, лежал ломоть свежего хлеба и стояла чашка чая — чёрного, без сахара. Снейп покосился на поднос. — Это не больничная еда, — заметил он. — Вы правы, — Анни поставила поднос на тумбочку. — Это из кухни для персонала. У нас там есть маленькая плита. Больничная еда, честно говоря, отвратительна, а вам нужно восстанавливаться, а не тратить силы на переваривание безвкусной жижи. — Откуда вы знаете, какой чай я предпочитаю? — спросил он, и в голосе его прозвучала та самая подозрительность, с какой шпион допрашивает незнакомца. — Вы вчера в бреду просили чай, — спокойно ответила Анни. — Несколько раз. Чёрный и без сахара. Я запомнила. Он замолчал. Взял чашку. Сделал глоток. Чай был именно той крепости, какую он любил. — Спасибо, — сказал он коротко и сухо, не глядя на неё. Это было первое «спасибо», которое она от него услышала. Анни не подала виду, но где-то глубоко внутри ей стало тепло. — Пожалуйста, — так же коротко ответила она.

***

На второй день он смог встать. Это произошло утром, когда Анни вошла в палату с очередной порцией зелий и застала его стоящим у окна. Босой, в больничной рубашке, с мятой копной чёрных волос, он опирался одной рукой о подоконник и смотрел на улицу. Встал он явно с трудом — дыхание было неровным, на лбу выступила испарина, — но стоял. Сам. — Профессор! — Анни ускорила шаг. — Вам пока рано... — Мне рано было ещё вчера, — перебил он, не оборачиваясь. — Тем не менее я здесь. Живой. — И на грани повторного обморока, — она уже держала палочку наготове и быстро считывала показатели. — Пульс зашкаливает, магический фон скачет. Сядьте. Немедленно. Он не сел. Но и не стал спорить. Просто продолжал стоять, сверля взглядом серое небо. — Мне нужна одежда, — произнёс он. — Я не могу находиться здесь в этом... — он брезгливо дёрнул рукав больничной рубашки, — ...не пойми чём. — Ваша одежда была утилизирована, — сказала Анни. — Она была порвана в клочья и пропитана кровью и остатками проклятия. Восстановлению не подлежала. Он резко обернулся. Лицо его исказилось от гнева: — Вы уничтожили мою мантию?! — Это была не мантия, а кровавое тряпьё, — твёрдо сказала Анни. — Я принесу вам что-нибудь другое. Он сжал челюсти. По скулам заходили желваки. Но спорить было глупо — он сам понимал, что в таком состоянии даже не смог бы натянуть рубашку, не говоря уже о мантии. — Хорошо, — выдавил он. — Но без этих дурацких больничных расцветок. — Обещаю, — Анни чуть заметно улыбнулась. — Только чёрное. Вечером она принесла мантию. Простую, но качественную. Чёрную, плотную, без лишних деталей, но с хорошей шерстяной подкладкой — в такую можно закутаться и не чувствовать холода. Она нашла её в гардеробе Мунго, среди вещей, оставленных кем-то из давних пациентов, подшила рукава и освежила очищающими чарами. Снейп взял мантию в руки. Долго смотрел на неё. Потом поднял глаза на Анни. — Размер? — Угадала. — Вы ничего не угадываете, — медленно произнёс он, и в голосе его прозвучала та редкая интонация, которую она ещё не слышала, — что-то среднее между уважением и досадой. — Вы наблюдаете. И делаете выводы. Это... раздражающе профессионально. И снова Анни поняла: это был самый близкий к комплименту звук, который он мог издать. Вечером он впервые заговорил сам. До этого все их разговоры сводились к её вопросам и его кратким, резким ответам. Он не поддерживал беседы, не задавал вопросов. Но в этот вечер, когда она сидела в углу палаты с кипой пергаментов и заполняла отчёт, он вдруг нарушил молчание: — Уизерс. Это ваше настоящее имя? Она подняла голову. Снейп сидел на кровати, уже в новой мантии, которую он, видимо, решил носить даже в палате, и смотрел на неё с тем самым изучающим, острым прищуром. — Настоящее, — ответила Анни. — Аннабель Джейн Уизерс. Дочь Корнелиуса Уизерса, который приходился троюродным братом Артуру Уизерсу. Мать — Джейн Уизерс, урождённая Бёрнс. Я не рыжая, не шумная и не вездесущая, так что можете считать меня просто однофамилицей. — Почему тогда вы не сменили фамилию? — спросил он. — С вашим родством вас наверняка дразнили в школе. — Дразнили, — согласилась Анни. — Но я решила, что если я сменю фамилию, это будет означать, что я стыжусь своей семьи. А мне стыдиться нечего. Да, у нас есть свои чудаки — у кого их нет? — но Уизерсы никогда не предавали своих. И этого у них не отнять. Снейп помолчал. Потом вдруг хмыкнул — тихо, почти беззвучно. — Любопытная позиция, — произнёс он. — Глупая, но любопытная. — Почему глупая? — Анни отложила перо. — Потому что верность — это палка о двух концах, мисс Уизерс. Верность кому-то часто означает предательство себя. Она задумалась над его словами. В них чувствовался личный, выстраданный опыт — не просто философия, а что-то, что оставило рубцы. — Может быть, — сказала она. — Но отсутствие верности вообще — это ещё хуже. Тогда жизнь превращается в бесконечное одиночество. Он не ответил. Только отвернулся к окну, за которым уже сгущалась ночь. И Анни показалось, что в его молчании было больше согласия, чем в любых словах.

***

На третий день он чувствовал себя значительно лучше. Магическое ядро восстанавливалось — медленно, но верно уходя от критической отметки. Рана в боку зарубцевалась полностью, оставив багровый шрам, который со временем должен был побледнеть. Рёбра не болели. Он мог ходить — пока медленно, с осторожностью, но без посторонней помощи. И именно в это утро он объявил: — Я ухожу. Сегодня. — Рано, — сказала Анни, не поднимая головы от карты. — Недавно вы говорили — три дня. Три дня прошли. — Три дня — это минимум, — она наконец посмотрела на него. — А не гарантия полного восстановления. Ваше магическое ядро всё ещё... — Мне плевать на магическое ядро, — отрезал он. — В Хогвартсе дела. Директор ждёт моего отчёта. Я и так провалялся здесь дольше, чем могу себе позволить. Анни отложила карту и встала. Она была ниже его на голову, но сейчас, распрямив плечи и глядя на него снизу вверх, почему-то казалась если не выше, то равной. — Профессор, — сказала она, — я не могу вас удерживать силой. Вы совершеннолетний волшебник и сами отвечаете за свою жизнь. Но как ваш целитель я обязана предупредить: если вы сейчас уйдёте и перенапряжётесь, вы снова рухнете. И не факт, что в следующий раз вас успеют довезти до Мунго. Он смотрел на неё и молчал. В его чёрных глазах шла какая-то внутренняя борьба. С одной стороны — он привык никому не подчиняться. Привык, что его тело — лишь инструмент, и отдых — это слабость. С другой стороны — в словах этой девушки был резон. И он сам это прекрасно понимал. — Хорошо, — выдавил он. — Ещё один день. — Спасибо, — Анни кивнула. — Я постараюсь сделать так, чтобы он не был для вас пыткой. — Поздно, — буркнул он. — Пытка началась, как только я здесь очнулся. Но в его голосе было меньше яда, чем раньше. Гораздо меньше. В последний вечер они остались вдвоём дольше обычного. Анни пришла попрощаться — завтра она уходила в ночную смену, а его выписка была назначена на утро. К тому времени, как она снова заступит, его уже не будет. Она поставила последние флаконы на тумбочку, проверила показатели, сделала пометки в карте. А потом просто стояла, не решаясь уйти. Снейп сидел у окна в своей новой чёрной мантии, закутанный в неё, как в броню, и смотрел на далёкие огни Лондона. Окно было открыто, холодный ветер шевелил его волосы, но он, казалось, не замечал этого. — Вы поэтому не спите? — вдруг спросила Анни. — Дела в Хогвартсе? — Не только, — ответил он, не оборачиваясь. — Есть вещи поважнее, чем сон. — Например? — Выживание, — коротко бросил он. Анни помолчала. Потом шагнула ближе и встала рядом с ним у окна, глядя на тот же далёкий городской пейзаж. — Знаете, — сказала она негромко, — за эти три дня я выучила ваш пульс лучше, чем свой собственный. Я знаю, когда вы напряжены, когда вам больно и когда вы врёте о своём самочувствии. И ещё я знаю, что вы не привыкли, чтобы кто-то заботился о вас. Это вас пугает сильнее, чем любое проклятие. Он резко повернулся к ней: — Я не боюсь. — Боитесь, — мягко сказала она. — И это нормально. Забота — это страшно. Принимать помощь — страшно. Потому что это значит быть уязвимым. А вы привыкли быть неуязвимым. Или казаться таким. Он смотрел на неё долго. Очень долго. Молчание между ними стало почти осязаемым — густым, как туман за окном. — Кто вы такая, Аннабель Уизерс? — спросил он наконец. — Целительница, которая не боится, не ненавидит и не пытается использовать? Таких не бывает. — Бывает, — ответила она просто. — Просто вы, профессор, встречали не тех людей. Она протянула ему последний флакон — на этот раз не с зельем. — Что это? — спросил он. — Чай, — Анни чуть улыбнулась. — Просто чай. Чёрный, без сахара. Мой собственный. Не больничный. Он взял флакон. Посмотрел на неё. И вдруг сделал то, чего она от него не ожидала: едва заметно, самыми уголками губ, он улыбнулся. — Вы невыносимы, мисс Уизерс, — сказал он. — Я знаю, — кивнула Анни. — Это профессиональное. Она направилась к двери, но на пороге обернулась: — Если ваше магическое ядро снова начнёт истощаться, возвращайтесь немедленно. Это не просьба, профессор. Это врачебное предписание. — Я подумаю, — сухо ответил он. — Не подумаете, а вернётесь, — спокойно поправила она. — До свидания, профессор Снейп. Было честью лечить вас. И вышла, закрыв за собой дверь. Северус остался один. Он долго сидел неподвижно, глядя на дверь, за которой исчезла эта странная, несносная, невероятно спокойная целительница. Потом отпил из флакона. Чай был превосходный.

***

Этой ночью Анни вернулась в свою крошечную каморку для персонала на четвёртом этаже Мунго, сняла передник, умылась холодной водой и долго смотрела на своё отражение в зеркале. — Ну и что ты творишь? — прошептала она сама себе. Она знала ответ. Она поняла это ещё там, в палате, когда впервые увидела его лицо — не холодное и язвительное, а расслабленное, почти беззащитное во сне. Что-то в этом человеке зацепило её. Что-то помимо профессионального интереса. — Глупо, — сказала она отражению. — Глупо и непрофессионально. Она вытерла лицо, забралась под тонкое больничное одеяло и закрыла глаза. Завтра он уедет. Завтра она вернётся к своей работе. И всё пойдёт своим чередом. Она ещё не знала, что завтра в Мунго явится сам Альбус Дамблдор. И всё пойдёт совсем не своим чередом.