(scare)crow

Уен любит сидеть у Сана на плече. Ему кажется, что его присутствие самую малость скрашивает Сану бесконечные дни и ночи, которые тот проводит в поле. Сан стоит под липкими солнечными лучами и под колючими струями дождя. Его грызут утренние заморозки, нещадно атакуют злые ветра и ослепляют густые туманы. Сан не может спрятаться от непогоды, потому что он — пугало, а поле — его пост, и сменщика ему не полагается. Дырявая шляпа и потертый балахон — вот и вся его нехитрая защита от жестоких капризов природы. Сану тяжело, муторно и бесконечно скучно нести эту вахту. Голова Сана опущена, и полы шляпы скрывают от него бледные рассветы, яркие закаты и простирающееся перед ним море неряшливых кукурузных стеблей. Поэтому Уен старается проводить с Саном все свое свободное время — чтобы он не чувствовал себя одиноким и никому не нужным. Компаньон из Уена, конечно, не бог весть какой. Будь Уен котом, он щекотал бы Сана своей мягкой теплой шерстью. Непременно терся бы о его щеку мохнатым боком и ободряюще мурлыкал. И тогда, быть может, Сану становилось бы значительно легче. Но Уен — ворон. В его блестящих перьях живет шальной ветер, и ласка Уена такая же — напористая, но беглая и едва уловимая, как бы он ни старался. Его крики — громкие и резкие. Уен не умеет вкладывать в них нежность. Так что обычно просто молчит и жмется головой к подбородку Сана. Иногда неловко щиплет его клювом и разглядывает топорно нарисованное лицо — грозное и злое, совершенно не подходящее душе, живущей внутри пугала. Уен знает, сколько в Сане мягкости и сострадания. А еще наивной мечтательности и почти абсурдной надежды на лучшее будущее. А Сан наверняка чувствует, как много в Уене неуверенности, мрачных мыслей и страхов. Страхи Уена черные-черные, цепкие и вздорные — в точности, как надоедливая воронья стая. К счастью, Сан был сделан, чтобы распугивать ворон. И он правда их распугивает — всех, кроме Уена.

***

Впервые они встретились, когда Уен удирал от шайки преследователей. Пять здоровых злющих птиц увязались за ним, потому что он был сварливый, диковатый и неправильный. Уен отмечен магией — и за это его невзлюбили. Его захотели заклевать, изодрать когтями и бросить подыхать — как чужого, как нежеланного. У Уена заканчивались силы, он летел не разбирая дороги, но вдруг углядел впереди что-то большое и темное. Уен устал убегать — и бороться за жизнь тоже устал, потому почти врезался в это большое и темное, сжался в комок и затих. Уен слышал яростное карканье сородичей — оно приближалось быстро и совершенно неумолимо. Он закрыл глаза и приготовился умирать — уже почти об этом не жалея. Но крики врагов из злых вдруг стали испуганными, растерянными и бессильными, а потом внезапно стали удаляться. Уен подождал еще немного, не решаясь поверить, что опасность миновала. А потом открыл глаза и увидел, что скорчился на плече у пугала. Страх перед этими неподвижными фигурами, распятыми посреди полей, у воронья в крови. Но пугало спасло Уена. А еще оно было добрым — это Уен ощущал очень четко и ясно. Поэтому благодарно клюнул пугало в щеку. А потом постарался сдвинуть его шляпу на затылок, чтобы пугало увидело, как красиво заходящее солнце раскрасило вихрастые облака. Шляпа не сдвинулась. И все же Уен почувствовал, что пугало благодарно ему за попытку. Вот так они познакомились с Саном. Это имя ему дал хозяин дома, стоящего на самом краю кукурузного поля. Хозяин Сана, а теперь и хозяин Уена. У Сонхва холодное хищное лицо и печальные задумчивые глаза. Он, как и Уен, — сварливый, диковатый и неправильный. Жители деревни, до которой чуть больше часа ходу, ненавидят его, потому что Сонхва колдун. Он не творит зла, но все его существо противно Церкви, а Церковь властвует здесь безраздельно. Иногда деревенские заявляются к дому Сонхва, выкрикивают проклятья и угрозы — но ближе подходить боятся, потому что верят в дьявола чуть ли не больше, чем в бога. Дети осмеливаются закидывать жилище Сонхва камнями. Один раз они даже попытались поджечь кукурузу и повалить пугало. Эту затею им пришлось оставить, потому что Уен налетел на них со всей яростью, на какую был способен. Он умирал от ужаса, но помнил: хоть люди больше и сильнее, его клюв и когти острые, а крылья быстрые. Уен почти не пострадал, сцепившись с гадкими человеческими детенышами. Они сбежали прочь, вытирая разодранные окровавленные лица. А Уен привычно опустился на плечо пугала — и долго думал о том, почему страх за Сана оказался сильнее, чем страх перед людьми. Уен прибился к Сонхва не только потому, что они были похожи. Сонхва нуждался в фамильяре, а Уену хотелось хоть кому-то приносить пользу. Поэтому они объединились — два гонимых создания, привыкших к неприкаянности, но не смирившихся с ней. Помогать Сонхва варить зелья и делать амулеты оказалось увлекательно. И пусть друзьями они так и не стали, неказистую деревянную постройку, пропахшую травами и снадобьями, Уен считает своим домом. Главное, он может быть рядом с Саном, который отгоняет страхи Уена, пока Уен сражается с его усталостью и скукой. Уену, конечно, очень стыдно, что он добавил Сану забот. Ведь боится Уен многого. Боится, что Сонхва разочаруется в своем фамильяре и прогонит его. Боится, что за ним прилетит такая большая стая ворон, что даже Сан не сможет им противостоять. Боится, что деревенские, наслушавшись речей пастора, наберутся наглости и нападут на хлипкое убежище колдуна. Боится, что редкие гости, тайком захаживающие к Сонхва, перестанут покупать у него целебные отвары — и хозяин умрет с голоду. Сонхва тоже боится. Своих сил, местных жителей, жестокого бога, коварного дьявола. И деревенские боятся. Колдуна с ручным вороном, нищеты, неурожаев, божественной кары и адских мук. Ужас пропитывает округу, как ядовитые испарения, — и делает почву благодатной для ненависти, жестокости и насилия. Уен сбежал бы далеко-далеко. Но Сан сбежать не может. И Уен остается. И раз в год получает награду. В ночь, когда над полем восходит Болотная Луна, — болезненно-желтая, изрытая темными оспинами, Уен может стать человеком. Становится человеком и Сан. Он покидает свой пост до рассвета и спешит к Уену — на их особое место, в его нетерпеливые объятия. Разумеется, на объятия они решились не сразу. Сначала привыкали к новым обличиям — и друг к другу. Сан почти всегда молчал, огорошенный возможностью двигаться и видеть что-то кроме зарослей кукурузы. А Уен, наоборот, болтал много и бестолково. Он отчаянно переживал, не сочтет ли Сан его глупым или надоедливым. Но слова сами выскакивали изо рта. Их пустым звяканьем он заполнял тишину. Ведь тишины Уен тоже боялся — боялся, что она маленькими, но острыми крючьями вытащит из него признания, к которым они оба не были готовы. Поэтому Уен торопливо рассказывал Сану про Сонхва, про местных жителей, про другие поля, про леса и топи — про все, что Уен видел за прошедший год, летая по округе. А Сан слушал, прислонившись к нему плечом, — Сан привык ощущать присутствие Уена именно так. Уен и не подумал бы, что может прикасаться к Сану как-то иначе, — он не слишком интересовался жизнью людей и мало знал о том, как они взаимодействуют. Но однажды Уен увидел, что делают Сонхва и пасторский сын, когда тот, поминутно оглядываясь и нервно сжимая в руках старую соломенную шляпу, заглядывает к колдуну. Сначала Уен испугался — и не понял, что происходит. А потом догадался, что это — проявление любви. Догадался по тому, как Сонхва и сын пастора друг к другу прикасались. По улыбкам на их лицах и по звукам, которые они издавали. Долго наблюдать за ними Уен постеснялся — и поспешно улетел, чтобы покружить над лесом и поразмышлять о том, как сильно ему хочется так же прикасаться к Сану, вызывать на его лице такую же улыбку и вынуждать его звучать так же. Уен представлял, что Сан будет смотреть на него с той же нежностью, с какой пасторский сын смотрит на Сонхва. Уену всегда очень нравилось, как этот парень обнимал Сонхва в качестве приветствия, а потом осторожно брал колдуна за подбородок и дотрагивался до его губ своими. Это казалось волшебным и вызывало в груди тоску и легкую зависть. Сонхва выглядел рядом с сыном пастора очень хрупким — тот был выше и немного шире в плечах. И Уен воображал себя на месте Сонхва, а на месте этого растрепанного юноши в соломенной шляпе — Сана. Сан тоже был выше Уена — и крепче гораздо. Уена очень радовало, что и в людском обличии они все равно похожи на маленького ворона и его крепкого, надежного защитника. В следующую Болотную Луну Уен решился расспросить Сонхва о том, как все должно происходить между двумя людьми, которых тянет друг к другу. Уен не был уверен, что Сан испытывает к нему то же самое, что испытывает он. Но ощущал, что обязан рискнуть. Получить если не любовь, то хотя бы прикосновения, воспоминания о которых он сможет навсегда сохранить в своем сердце. В ту ночь Уен с особым волнением ждал Сана на их месте — у старого мертвого дерева, которое торчало на опушке леса, подползавшего к кукурузному полю. Это дерево тоже было изгнанником. Лес вытолкнул его из зеленого, полного жизни массива за слишком корявые ветви, сухую потрескавшуюся кору и лезущие из земли уродливые корни. Где, как не под этим деревом, Уен и Сан могли найти безмолвное понимание? Сан пришел, и Уен, не нашедший нужных слов для объяснения того, что хочет сделать, просто поцеловал его. Он не знал, что будет делать, если Сану не понравится его целовать. И, разумеется, боялся, что испортит связь, окрепшую между ними за минувшие годы. Однако Сан, как обычно, отогнал его страхи. Уен ощущал, как он растерян, — но Сан отвечал на поцелуи и прижимал Уена к себе, словно стремился спрятать в своих объятиях. И Уен, осмелев, сделал все сам. Снял с них одежду. Прикасался к Сану, заставляя того дрожать от удовольствия. Направлял его руки, чтобы самому подхватить эту дрожь. И в конце концов потерялся в ощущениях, запомнив только, как ему было хорошо и как замечательно сочетаются их с Саном вздохи и стоны. С тех пор каждую Болотную Луну они не только разговаривали, но и становились единым целым — на тот короткий срок, который им был отмерен.

***

Сегодня Болотная Луна снова взойдет на небосвод. Уен, топорща перья, нетерпеливо прыгает по столу, на котором Сонхва обычно готовит свои снадобья и отвары. — Уен, нужно поговорить, — окликает его хозяин, заходя в дом. Тот вопросительно наклоняет голову, наблюдая за тем, как Сонхва снимает с полки свои немногочисленные книги с заклинаниями. — Мне нужно уехать отсюда. Здесь у меня нет будущего. Здесь у нас с Юнхо нет будущего, — Сонхва кладет книги на стол и тянется к дорожной сумке. — Мы в большой опасности. Его отец сегодня читал… очень тревожную проповедь. Юнхо подозревает, что пастор прознал о нашей… В общем, мы хотим бежать. Этой ночью. За пару мгновений Уен чувствует очень многое: колючую растерянность, острый испуг за хозяина и надежду на то, что тот сможет оставить эти гиблые места и начать жизнь с чистого листа. А потом Уена накрывает осознание: ему придется последовать за Сонхва, а Сан останется здесь. Совершенно один. Он издает рассерженный протестующий крик, поднимаясь в воздух и громко хлопая крыльями. — Погоди сердиться, — вздыхает Сонхва, откладывает сумку в сторону и принимается перебирать склянки с зельями. — Я знаю, что ты не можешь бросить Сана. Но отказываться от своих планов из-за вас я не могу. Так что предлагаю единственное решение. Я разорву магические узы, чтобы эта связь не тащила тебя вслед за мной. И я дам тебе вот это. Сонхва показывает Уену тускло светящийся пузырек. Слегка встряхивает его — зелье вспыхивает искрами волшебства. — Приготовил на днях. Это простая, но сильная магия. Выпьешь, когда взойдет Болотная Луна. Если ты проведешь эту ночь с Саном… Если ты его любишь, и он любит тебя в ответ... Вы оба останетесь людьми. Навсегда. И будете вольны идти куда вам вздумается, — Сонхва мягко, примирительно улыбается. — Это мой подарок за годы службы. Уена переполняет надежда — и в не меньшей мере страх. Он не уверен, что Сан любит его. Они так об этом и не поговорили. Телесное желание и потребность быть рядом — еще не любовь, и никаких гарантий у Уена нет. Но он готов рискнуть. — Но если ничего не выйдет... вы застрянете здесь, — Сонхва устало трет глаза. — Я чувствую себя ужасно, но... Уен опускается к нему на плечо и ласково щиплет за ухо. Его устраивают условия. Он попробует воспользоваться шансом. Это лучше, чем ничего. — Я буду скучать, Уени, — шепчет Сонхва, мягко почесывая его под клювом. — И искренне надеюсь, что еще увижу вас обоих. Где-то вдали от здешних мест. Пока Сонхва собирается, Уен следует за ним по пятам. А колдун рассказывает ему о том, сколько у них с Юнхо планов на будущее. И от этих рассказов у Уена на душе становится очень тепло. Наверное, их с Сонхва все же связали нити дружбы — пусть и тонкие, как паутина, и странноватые, как они оба. И от этой мысли Уену тоже тепло — несмотря на горечь расставания и страх перед завтрашним днем. Сонхва обходит дом — в последний раз заглядывает в тесные комнаты, закрывает скрипучие двери и скользит пальцами по тонким стенам, испещренным трещинами. В грязноватые окна заглядывает багровый закат, на пороге появляется сын пастора. Сонхва хочет дождаться момента, когда Уен превратится в человека, — чтобы услышать от него хоть парочку слов. Но Уен качает головой. Ему страшно сказать колдуну: «Прощай». Он не решится сказать ему: «До свидания». Сонхва понимает — и молча гладит Уена по его полным ветра перьям. А потом Уен, устроившись на крыше дома, провожает людей взглядом. Они идут по узкой проселочной дороге — и исчезают из виду. Уен встряхивается и пронзительно кричит, не сомневаясь, что Сонхва его услышит. Этот крик — пожелание удачи. Сан уже ждет Уена под деревом. Сидит, привалившись к нему спиной, и задумчиво смотрит на Болотную Луну. Его поза расслабленная — Сан наслаждается возможностью сидеть, устроив руки и ноги так, как ему вздумается. Уен выпил зелье — и все еще чувствует во рту его травяную терпкость. Он решил не говорить Сану, как важна сегодняшняя ночь. Потому что признаваться в любви слишком страшно — и с этим страхом Сан справиться не сможет. Потому что он — его причина. Разумеется, стоит Сану сказать «Я тоже люблю тебя» — и Уен перестанет бояться. Но если его ответ будет другим — что Уену останется? Он поймет, что обречен коротать свои дни здесь — наедине с отринутыми чувствами. Уен разделит с Саном их неказистую жизнь, а вот Сан разделить с ним самую чудовищную отверженность не сможет. Уена трясет от одной мысли об этом. Так что он кривит губы в улыбке и опускается к Сану на колени. Обвивает его шею руками и шепчет: — Здравствуй, Пугало. — Здравствуй, Ворон, — чинно отвечает Сан, но в его взгляде уже блестит смех. Пусть Сан и немногословен, пусть никогда не хохочет во все горло, как Уен, — в ночи их человечности улыбка разгорается в глубине его глаз легко и стремительно. Хватает одной искры. Хватает появления Уена. — Накопил страхов за этот год? — Сан обнимает его за талию, крепче прижимая к себе. Это — их маленькая глупая игра. Пока ночь еще молода — и рано говорить о настоящих ужасах, Уен делится выдуманными. А Сан доказывает, что готов сразиться с любым из них. — О, целую кучу, — Уен прищуривается. — Меня теперь пугает стрекот цикад. Я думаю, они замышляют что-то недоброе. Я боюсь облаков — вдруг они сложатся в силуэты, пророчащие беду? Мне страшно дышать здешним воздухом. Из-за деревенских он пропитался вонью гниющих надежд. Сан понимающе кивает: — Я закрою тебе уши, чтобы ты не слышал цикад, — его ладони осторожно обхватывают голову Уена. — И не дам смотреть на облака, чтобы ты не увидел дурных предзнаменований. Сан приближает лицо Уена к своему лицу. — И поделюсь с тобой дыханием, — Сан легонько дует на подрагивающие в улыбке губы Уена. Тот немедленно целует Сана — глубоко и алчно. Втягивает носом исходящий от него запах летнего дождя. Ощущает, как пряная травянистость зелья смешивается с легкой горечью соломы — вкусом Сана. Их объятие перестает быть невинным. Уен призывно изгибается, в предвкушении вжимаясь в бедра Сана. А тот скользит пальцами по его шее, забирается ими под ворот рубахи, оглаживает ключицы и стискивает плечи. — А если я боюсь, что тебе надоест приходить сюда? — шепчет Уен, упираясь ладонями Сану в грудь. На этот раз Сан ничего не говорит, просто смотрит с удивлением и укором. В свете Болотной Луны его глаза кажутся по-кошачьи желтыми. — Не надоест? — спрашивает Уен, чувствуя под пальцами быстрое биение чужого сердца. Он ласково трется щекой о висок Сана и утыкается носом в его взъерошенные волосы. Сан вздыхает, щекотно целует Уена между ключиц, а потом произносит: — Я весь год жду этой ночи. И начинаю тосковать, как только первый луч солнца забирает у меня возможность обнимать тебя. Уен зажмуривается. Сейчас он готов поверить, что Сан его любит — и они смогут покинуть этот печальный неприветливый край. Пока Сан расстегивает на нем рубашку, Уен замирает, зачарованно глядя на то, как пальцы Сана касаются его кожи — и резко контрастируют с ней. Уен — дитя сумрака, Сан — подопечный солнца. Смуглые горячие руки так странно и так чудесно смотрятся на бледной холодной груди. Сан отмечает губами каждую выпирающую косточку. Рисует языком символы, значение которых известно лишь ему. Сжимает узкие бедра Уена и подбирается к пуговицам на его тонких брюках, которые не могут скрыть разожженное в Уене желание. Уен же умоляюще обнимает Сана за шею и не может отвести глаз от лохматой макушки и трогательно покрасневших кончиков ушей. Даже неверный, желтушный свет Болотной Луны не способен извратить сдержанную, безупречно простую и совершенно неповторимую красоту Сана. Он ласкает Уена медленно и тягуче, словно заново узнавая, каково это — распалять его до тонких просящих стонов. Но многого Уену не нужно — плоть отзывается на касания Сана мгновенно. И Уен может только выгибаться, откликаясь на каждое движение чужой руки, тихонько ахая и вздрагивая всем телом. Уен думает, что даже если они останутся здесь, он будет сражаться за свою жизнь — и сторожить Сана, чтобы раз в год чувствовать такое счастье и такое наслаждение. Это — не всего лишь одна ночь, это целая ночь с Саном. Уен всхлипывает ему в губы и дает безмолвное обещание бороться за них обоих до последнего. Когда Сан оказывается внутри него, Уен крепко сжимает ногами его бедра. Вцепляется Сану в плечи и запрокидывает голову, чтобы посмотреть на Болотную Луну. Она висит так низко, что, кажется, вот-вот зацепится за изломанные ветви мертвого дерева. Луна тяжелая, безразличная и безобразная, но Уен всегда будет ей благодарен. Движения Сана — сильные и уверенные, стоны Уена — все слабей и загнанней. Его силы уходят на то, чтобы удержать в груди слова, которые Уен хочет шептать Сану сейчас и здесь. Которые он хочет говорить потом — вдали отсюда. Говорить каждый день, сжимая пальцы Сана в своих, — под палящим дневным солнцем, в закатном полумраке и в темноте ночи, не расцвеченной Болотной Луной. Ощущать Сана в себе так хорошо и правильно. Уен вжимается своим возбуждением ему в живот. И, как бы Уену ни нравилось чувствовать хватку Сана на бедрах, он охрипшим голосом просит о большем. Сан гладит его напряженный живот, а затем скользит ладонью ниже, доводя Уена до исступления. Лицо Сана так упоительно красиво искажается от удовольствия, он тяжело и хрипло дышит, на его коже блестят капли пота, похожие на невесомые бисеринки росы. Уен беспорядочно ощупывает Сана. Он помнит каждый изгиб его тела, но ему всегда мало, ему всегда кажется, что прикосновений было недостаточно. Границы между ними размываются окончательно — они вплелись друг в друга намертво, и невозможно понять, где начинается вдох Сана и заканчивается выдох Уена. Они достигают пика как единое целое — и как единое целое срываются вниз, навстречу реальности, которая неумолимо разделит их. Оставит Сана дышать все спокойней и размеренней, а Уена — задыхаться от страха перед приближающимся рассветом. В этот раз Уен решает не говорить о настоящих страхах. Он предпочитает рассказать о цветочной поляне, которую нашел совершенно случайно. Сан помнит, как Уен принес в клюве удивительный ярко-желтый цветок — и украсил им его шляпу. Уен делится сожалениями, что речка, вдоль которой он любил летать, следуя за шумным течением, почти засохла. Уен жалуется на то, что Сонхва целый месяц варил какие-то отвратительно пахнущие снадобья — и ночевать в доме было настоящим мучением. Их беседа нетороплива и почти ленива. Уен лежит у Сана на груди, устало нежась в его руках. А в какой-то момент, сам того не замечая, засыпает. ...И испуганно вскидывается, ощутив несмелое прикосновение солнечных лучей. Одну страшную секунду он пытается отогнать эхо сновидения — и понять, что происходит, как он мог уснуть и почему у него так сильно затекла рука. А потом Уен осознает: у него затекла рука. Болотная Луна уже давно исчезла, а Уен остался человеком. Он коротко вскрикивает. Радуется, что слышит голос, а не карканье. И бросается будить Сана. Но страхам Уена нет числа. Сейчас он боится, что Сан рассердится. Ведь Уен не сказал ему о зелье, приготовленном Сонхва. Однако Сан продолжает защищать Уена от его собственных мыслей. Он внимательно выслушивает сбивчивые объяснения, а потом широко улыбается и утягивает Уена в трепетный, почти целомудренный поцелуй. Целовать Сана под бледным солнцем еще лучше, чем под яркой Болотной Луной. — Я так боялся, что ты меня не любишь, — бормочет Уен, пряча лицо в изгибе его шеи. — Я ведь... просто шумный бестолковый ворон. — Ты — ворон, который захотел показать пугалу небо. Как я мог в тебя не влюбиться? — шепчет Сан, прижимаясь щекой к макушке Уена. А Уен думает о том, сколько всего им предстоит сделать. Они попрощаются с мертвым деревом и прогуляются по кукурузному полю, чьим пленником Сан был столько лет. Отправятся куда глаза глядят — искать место, где не успели поселиться ужас и отчаяние. Место, где они не будут чувствовать себя изгоями. И пусть Сан больше не пугало, он научит Уена бороться со страхами. А Уен, хоть и потерял свои черные крылья, покажет Сану, как легко поддаться зову ветра, за которым можно последовать.