Письма в пустоту

– Я думал, ты уже простил и отпустил, – негромко заметил Саша. Денис всё так же не отстранялся от него. – Ведь сейчас... – Я думал, что отпустил. Простить такое нельзя, – буркнул младший Романов. – Но потом прочитал твои новости про парад – и понял, что ничерта. Такое не прощается. Как ты вообще можешь, пап?! – Денис, – голос Саши стал жёстче, хотя рука его на макушке сына по-прежнему мягко перебирала пряди, – а твои власти всегда делают всё так, как хочешь ты? – Нет, но... можно же что-то придумать! Заставить! Бунт устроить, например! – И что будет? Запрут куда-нибудь в камеру – хорошо в больничную, а если тюремную? А если в психушку? Очень удобно, между прочим, там как раз аргумент «я город» отлично работает! Денис упрямо прикусил язык. – Пойми ты, Денис, мы, конечно, воплощения, – горячо выговаривал Саша, – мы – душа города... но порой история отворачивается от нас, и к власти приходят те, кто идёт против наших убеждений. Увы, порой эта машина так жестока, что мы ничего не можем с ней сделать, как бы ни хотели. Только бороться – понемногу, по шагу... – Пока мы шагаем только в обратную сторону! – вырвалось у Дениса. – ... да, – Саша с силой снова притянул его к себе. – Да, именно так. – Тогда почему ты его... – Потому, что есть что-то очень важное, Денис! – повысил голос Саша. – Потому что иногда нужно видеть больше и дальше, чем хочется! – Что ты... имеешь в виду? – Что я, сына, столько уже пережил, столько всего увидел, что не могу позволить себе совершать глупости и терять тех, кто мне дорог! Денис замер. Саша отстранился и присел перед ним на корточки. – Михаил Юрьевич делает всё, что может, – мягко, спокойно произнёс он. – Он не против нас. Он за нас. Ему тоже тяжело и больно. – Откуда ты знаешь? – ощерился Мурино. – Знаю, – Петербург положил руку ему на коленку. – Потому что чувствую. Потому что... он любит. И я в этом после всего пережитого не смею сомневаться. Они одновременно повернули головы к столу, заваленному старыми письмами, поверх которых лежала зачитанная до загнутых листов книга. – ... мне всегда казалось, что Саня любит Катю как-то неправильно, недостаточно, – пробормотал ни к селу ни к городу Денис. – Мучает, даже не думает о ней. Разве это любовь? – А любит ли Марию Васильевну капитан Татаринов? – тихо возразил Саша. – Ведь он тоже о ней не думает. Ушёл – и всё! – Неправда, он в письмах ей постоянно писал! – А Саня? Он тоже, только эти письма не доходили, а если доходили, то Катя не отвечала... Пауза. – Жизнь намного сложнее, чем кажется на первый взгляд, – Саша встал, снова обошёл стол. Поправил очки на носу и принялся аккуратно складывать письма в папку. – Личное, государственное, историческое... мы не бессильны, но и не всесильны перед лицом истории и судьбы. Почему я обнял тогда Михаила Юрьевича? Ты не один задавался этим вопросом, он много раз меня тоже спрашивал... как я мог простить? – Романов-старший усмехнулся. – А я и не прощал. Я просто... видел причины. Мне не за что было его прощать – он делал всё, что мог, и даже больше. Недостаточно? А кто судит, кто видит? В Бога я не верю, а сам судить не в праве – я столько ошибок совершил, что прекрасно знаю им цену, – Саша помолчал. – И сейчас то же самое. Я не оттолкну любимого человека за то, что он не может переломить ход истории. Я знаю, что он со мной на одной стороне, значит, мой отказ от него будет предательством уже с моей стороны. Ты снова спросишь, откуда я знаю, что мы на одной стороне, – Александр опустился за стол. – А я тебе отвечу, что не знаю. Но верю. Просто – верю. Я не могу не верить ему после всего, что было. – Я верю, я надеюсь, я люблю?.. – шёпотом почему-то спросил Денис. Саша дёрнул уголком губ. – Да, – он положил папку со старой надписью «Совершенно секретно» на свои колени, взялся за тесёмки и задумчиво повторил: – Я верю, я надеюсь, я люблю... И смерти я тебя не уступлю, Пока Моя любовь Жива. Денис смотрел на отца искоса, со странной смесью недоверия, удивления и восхищения во взгляде. – Мне часто говорят, что у меня очень мудрый и серьёзный папа, – Мурино опустил глаза. – А мне-то кажется, что ты просто псих. Петербург рассмеялся, вновь поправив очки на переносице: – Что ж... одно другому ведь совершенно не мешает – а юродивых на Руси считали мудрыми! Да, Михаил Юрьевич? Ну заходи уже, не стой в тени! Денис в ужасе развернулся. Перед ним в дверях кухни стоял действительно сам старший Московский собственной персоной – в тёплом пальто, в уличной обуви, в перчатках. Вот только глаза у Миши были непривычно красные и мокрые. – Вы... чего тут? – сипло спросил Денис. – Да... так, – Москва привалился плечом к дверному косяку. – После собрания тяжело было. Я сутки промаялся – и не выдержал, – он взглянул на Мурино, – твои чувства я понимаю и разделяю. Не понимаю как раз, как меня можно за всё это прощать. Но... – он перевёл взгляд на вставшего снова Сашу, – прощают же как-то... – Мне не за что тебя прощать, – возразил Саша. – Ты не виноват ни в чём. Михаил Юрьевич прикрыл глаза и горько хмыкнул: – А я себя кругом виню. Всегда. – Зря. – Быть может. Саша подошёл к нему. Постоял немного. Снял очки, отложил их на стол. Взял Мишино лицо в свои ладони, немного потянул на себя и прижался губами между бровей. Миша неожиданно сдавленно всхлипнул. Денис всё не мог оторвать от них взгляда, хотя обычно демонстративно закатывал глаза и отворачивался. Но и Миша себе никогда не позволял такого в его присутствии... младший Романов смотрел на него новыми глазами и замечал всё больше. Что Московский уставший, осунувшийся; что плечи у него ссутулены, словно он, подобно питерским атлантам, вечно пытается на себе удержать небо; что между зачёсанных золотых прядей кое-где мелькают совсем белые, седые волоски... – Что ты? – тихо спросил Саша, обеспокоенно вглядываясь в Мишино лицо. – Ничего, – тот сглотнул, не открывая глаз, и вдруг опустил голову лбом на Сашино плечо. – Просто... не понимаю. – Чего? – Чем я заслужил тебя и твою любовь? – ... Олег прав – если мы с Мажором дураки, то вы совсем придурки, и мы явно в вас пошли. Миша и Саша, опешив, оба уставились вниз. Денис приткнулся между ними, в их ключицы, и теперь сердито сопел, пряча глаза. – ... ты же только что говорил, что не можешь меня простить! – изумился Миша, приобняв его за плечо. – А ты больше подслушивай! – огрызнулся Денис. – Как будто желтки на тебя не бесятся иногда! – Денис! – А что?! Если всё правильно, так он мне тоже типа отец – на тебя я бесился раньше, теперь буду беситься на него! Для баланса вселенной! – ... бесись, – хрипло согласился Миша. – Бесись на здоровье. Я сам на себя в бешенстве. – Да Миша, чёрт возьми! Михаил Юрьевич вдруг прижал их обоих к себе. – Но пока меня здесь всё-таки обнимают, – выдохнул он одними губами, – я, наверное, не безнадёжен.