Солнечный удар

Владимир решил ехать через Кавказ. Родину нужно было рассмотреть со всех ракурсов, начиная с целебных вод и гор, заканчивая, пожалуй, Москвой.       Было тепло, кудри завились ровно, и от теплоты так хотелось написать что-то красивое, певучее. Он прогонял в голове строчку одну за другой, иногда нашёптывая их вслух, прикидывая ритм. Настроение было влюбиться: в страну, в яркость и свежесть, в прозаичную девушку, которая мысль из его головы украдёт и дополнит.       В Пятигорске солнце резало глаза. Поэту не страшно и ослепнуть! И он смотрел, и он наслаждался чем-то родным, что видел в первый раз. И наслаждение его было прервано картиной активной и веселящей: мужчина водил под окнами лавки коня, на которого повесил ковёр. Потом послышалось звучное женское возмущение.       Ленский осторожно отошёл в тень от дерева, чтобы с нескромной улыбкой продолжить наблюдать. В случае чего — помочь, конечно. Но пока просто смотреть.       Мужчина, который всю авантюру и затеял, улыбался чересчур язвительно. Но это как-то перекрывалось его обаянием, которое присуще любому человеку, который искренне радовался. О, этот точно был счастлив!       Счастливых людей Владимир любил и писал о них так же трепетно, как о глубоко несчастных. И образ мужчины, злой и довольный, у него отпечатался перед глазами и тут же застрял в голове. Ленский наклонил голову, метнулся взглядом на коня, чтобы увидеть сцену полностью со всеми дальнеблизкими планами. А потом сдался, снова переключился на лицо, на усы, на рост и прямую спину.       Нет, с мужчиной таким он бы дружить не хотел, какая-то притягательная опасность вокруг него кружила. Как жаль, что Ленский не художник. Картина с этой крикливой сценой обязательно бы откликнулась у людей.       Мужчина всё же заметил его, немного нахмурившись, а после усмехнувшись не то язвительно, не то снисходительно. Вряд ли незнакомец был сильно старше самого Ленского, но тот в мгновении ощутил себя робким мальчонкой, попавшимся на глаза солдату. Не то чтобы Ленский когда-либо тяготел к военной службе или испытывал трепет перед мужчинами в строгой форме, но волнение охватывало его в моменты, когда перед его глазами представали солдаты, которым шла эта военная одежда фактически идеально. Незнакомый мужчина был одним из таких. Впечатление усиливали его светлые волосы, отдававшие золотом под солнечными лучами. Действительно, с таких солдат и нужно было списывать картины, а Ленскому оставалось лишь корить себя за скудность своих познаний в эпитетах касательно «золотых волос» при тщетных попытках отобразить всё величие мужчины в стихотворении. Ни одно слово не могло справиться с этой задачей.       Ни одно.       А мужчина ему весьма игриво подмигнул, от чего Ленскому сделалось по-тёплому дурно. Жар привалил к его щекам, стоило незнакомцу взять лошадь за узды поудобнее, поправить на ней красивейший ковёр и повести её из-под окон в его, Ленского, сторону. Походка у солдата казалась поистине грациозной, немного воздушной, отдающей чем-то не то кошачьим, не то лисьим. Всё нутро Ленского клокотало, судорожно повторяя, что стоило бы бежать, пока не стало слишком поздно. Перед ним настоящий хищник, вышедший на охоту, он церемониться не будет, даст лишь на мгновение ощутить контроль над ситуацией, а потом бесцеремонно заберёт его, растоптав нежную душу поэта. Здесь Ленский непременно станет жертвой, но почему-то он позволил мужчине приблизиться к нему, осмелился заглянуть в его глаза, зрачки которых были будто бы вытянуты, подобны кошачьим. В мгновение Ленский ощутил себя птенцом, загнанным в угол хищником.       Григорий, заметив явный интерес со стороны, совершенно бессовестно замедлил шаг, красуясь на солнце. Вообще-то он уже и так, кажется, привлёк достаточно внимания, но теперь, когда юноша столь открыто обратил на него свой заинтересованный взор, захотелось ещё и подмигнуть ему, мгновенно вгоняя в краску. Молодой парень был очаровательно взволнован от такого простого действия, это было заметно даже издалека, как бы он ни храбрился, Григорий видел, насколько он ещё неопытен и эмоционален. А ещё привлекателен: темнокудрый, с длинными по плечи вьющимися волосами, с ясными, как ночи, очами, статный и ладный, а судя по учебнику, крепко зажатому в руках, ещё и умён.       День становился всё краше.       Лошадь, гарцующая рядом, негромко фырчала, пока Григорий мягко шагал по траве, вдоль забора, приближаясь к незнакомцу. Юноша был чуть ниже, чем он сам, в дорогом, что сразу было заметно, одеянии, но не при полном параде, лишь в тёмных брюках и светлой рубахе, красиво подчёркивающей общую аристократичную бледность, — сам Григорий давно загорел на ясном палящем солнце.       Блестящая во взгляде парня печаль выдавала в нём одинокого, немного замкнутого в себе человека, наверное, можно было сказать, что одиночеством тут всё в целом было пропитано, кажется, поговаривали, что молодой дворянин — сирота. Григорий своих родителей и сам не помнил, как только удалось сбежать на службу, о них он так и не вспоминал. Ему не было одиноко, он сам по себе был одинок, и вроде как, даже, смирился с этим.       — Так и будете стоять? — видеть смятение на чужом, вспыхнувшем вновь краской, лице было приятно. Григорий, улыбнувшись в своей манере, рассмеялся, когда парень вновь замялся. — Право, вы, должно быть, на солнце перегрелись, юноша, с вами всё в порядке?       Затянувшееся молчание вводило в сомнения, а скажет ли незнакомец ему вообще хоть слово.       —...Погода здесь и правда жаркая, — всё-таки подал негромкий, но спокойный голос после недолгого молчания молодой человек, прежде чем ещё раз внимательно проскользить по подходящему человеку глазами, — но отчего бы не постоять?       Слабо прищурившись то ли от света, то ли от подслеповатости, свойственной большинству образованных людей, юноша с вниманием встретился взглядом с чужими глазами, будто пытаясь их понять и словно обжигаясь о них, рефлекторно щупая пальцами грудь и, должно быть, проверяя крестик, слабо морщась, прежде чем продолжить разговор, переведя взгляд на идущего рядом с незнакомцем скакуна.       — Чудесное животное.       Какая-то тень меланхолии и холода проскользнула в достаточно просто произнесённых словах, несмотря на солнечность и ясность белеющего дня, прежде чем говоривший вновь повернулся к собеседнику.       — К сожалению, нас некому представить?       Поправив залезшие в лицо от свежего порыва ветра чёрные кудри, молодой человек кивнул насмешливо улыбающемуся и подтрунивающе осведомляющемуся о его состоянии, безусловно, военному, представляясь немного сухо, а вглядываясь в того пытливо и сдержанно-настороженно.       — Владимир Ленский.       Тянуло смутиться. Ситуация выходила престранная, неудобная, и даже свободная белая рубаха теперь казалась тесной, а свежая и солнечная погода — душной. Было что-то крайне странное в смотрящих на него чёрных глазах, опаляющих странным холодом, вынуждающим теряться, и не отражающих ни чужой улыбки, ни света. Обычно уверенный в своём видении людей юноша не мог точно понять, молод или стар человек перед ним, веселится он над ним светло и искренне или подтрунивающе, насмешливо и скользко. Почти тянуло оскорбиться, но некий опыт осаждал, вынуждал быть хоть немного аккуратнее и на чуточку бдительнее. Старая боль в груди, кажется, вновь стрельнула странным чувством, когда он вновь встретился с чужим, таким чёрным-причёрным взглядом, не дающим понять, не позволяющим почувствовать, чем же за ним, больше напоминающим бездонный колодец, живёт душа.       Чужое внимание, да и, должно быть, одно присутствие дёргало и кололо, но причину этому своим же собственным пытливым взглядом Ленский никак не мог ни найти, ни разобрать. Спаси и сохрани...       Да, должно быть, он и правда перегрелся на солнце.       Чёрные глаза не спешили отвечать на представление ни теплом, ни даже простой вежливой улыбкой. Печорин, а это, без сомнения, был он, с этой его вечной полуусмешкой, скользящей по губам, точно солнечный зайчик по холодной стене, — всё так же легко держал повод. Конь, крупный и в яблоках, перебирал ногами, будто скучая по движению.       — Ленский? — переспросил он наконец, чуть склонив голову набок. — Не поэт ли, случаем?       — С чего вы это взяли? — оторопел Владимир, хмуря лоб.       — Значит, угадал, если вы на меня так смотрите.       Он легко спрыгнул с седла, оказавшись почти вровень с юношей, и жестом отпустил коня пастись у обочины. Движения его были точны, даже изящны, но в этой изящности сквозило что-то хищное, как у зверя, который готовится к атаке.       — Меня зовут Григорием Александровичем, — добавил он чуть погодя.       Ленский почувствовал, как под этим взглядом его недавняя уверенность осыпается, точно карточный домик. Грудь сжало знакомым, тоскливым предчувствием. Крестик под рубахой нагрелся. Матушка всегда говорила, что это дурной знак, и Владимир вдруг отчётливо понял: этот человек опасен. Не той грубой опасностью, от которой хватаются за псалмы и иконы, а иной, от которой спасения нет.       — Вы не больны ли? — вдруг спросил Печорин, делая шаг ближе. В его тоне не было сочувствия — одна холодная, почти анатомическая любознательность. — Или это солнце на вас так действует? Жаль. Здесь, кстати, оно никуда не денется. А вот вы... вы можете уйти.       И он улыбнулся наконец — открыто, даже красиво. И от этой улыбки Ленскому стало по-настоящему душно.       — Прогоняете? — в тон ему отвечает Владимир, лукаво натягивая улыбку. Тело покрылось липким слоем неприязни, что хотелось смыть. Григорий Александрович был из тех людей, от которых хотелось держаться подальше, а редкие встречи — завершить побыстрее. — Благодарю, я здоров. Вы выглядите потрёпанно. Сомневаюсь, что вы вернулись от дамы сердца. Может, вам стоит заглянуть к врачу? — обменивается колкостью, хотя и не свойственно. Этот человек... в нём было что-то совершенно непонятное и неприятное, что заставляло людей... а впрочем, наверное, это не столь важно.       — О, вы так любезны, мсье. И всё же, с чего вы взяли, что я не был с женщиной? Может, это действительно так, — Печорин подходит совсем близко и словно закрывает собой весь свет, всё хорошее, что есть. Находиться рядом с ним — уже пытка. Говорить — ещё хуже. И тем не менее он притягивает к себе ближе, подобно пауку, загоняющему в свои сети. Это было что-то более глубокое, чем жесты и слова, — чувства.       — Вы не выглядите как дамский угодник, — Ленский пожимает плечами и разворачивается, в надежде уйти от пытки, которую он не в силах остановить. Становится действительно скверно, а он даже не понимает причину.       — Сочту это за оскорбление, — лицо резко меняется, заставляя дрожь пробирать тело, а улыбку — сползать. Печорин отворачивается, как будто собираясь уйти, но в последнюю секунду, не обернувшись, бросает: — Ещё встретимся. И я вам не обещаю тёплого приёма.       Он забирается в седло и поспешно покидает территорию, оставляя Владимира в самом странном состоянии, которое он вспомнит ещё множество раз за свою короткую жизнь.