Не хотел, но попал

Майрон, тот самый Майрон, что некогда был Сауроном Великим, Темным Властелином, Кузнецом Колец, Тем-кого-нельзя-называть-в-приличном-эльфийском-обществе, очнулся под шелковыми простынями с запахом лаванды и каких-то подозрительно успокаивающих трав. Первой мыслью было вполне ожидаемое «где мое кольцо», второй «что за тело», третьей, самой обескураживающей из всех, «почему у меня болит поясница». Поясница. У Темного Властелина. Болела поясница. Он приподнялся, борясь с неожиданным приступом головокружения, и обнаружил, что руки, которыми он пытается упереться в матрас, длинные, бледные, с пальцами аристократической утонченности, не являются его руками. То есть теоретически являются, поскольку находятся в его распоряжении, однако принадлежат кому-то другому, чья память неприятно шевелилась в глубинах сознания, словно старый кот, потревоженный среди ночи. Войны, изгнания, горечь, снова войны, что-то про ребенка, снова горечь, старческие кости и поясница. Та самая поясница. Зеркало в серебряной оправе с листьями было, честно говоря, прекрасным. Майрон оценил мастерство, не смог не оценить, потому что всегда ценил мастерство, именно оно и погубило его в свое время. Но отражение, которое на него смотрело, вызвало паузу. Долгую паузу. Серебристые волосы, черты, словно вырезанные кем-то, кто умел, но любил излишества, и глаза, в которых жила такая усталость от всего существующего, что Майрон немедленно почувствовал родственную связь. Он был красив. Раздражающе красив. Так красив, что это начинало граничить с неприличием. «Ауберон», всплыло из чужой памяти имя вместе с целым ворохом сопутствующего контекста: король, народ Ольх, Аэн Элле, эльфы, мир за мирами, поиски, ребенок, снова горечь, и что-то мутное и раздражающее про некоего ведьмака. Это слово чужая память произносила с таким специфическим сочетанием презрения и бессильной злобы, что Майрон почти обрадовался. Он знал этот вкус. Это был вкус человека, которого кто-то крепко поставил в тупик, и этот кто-то носил мечи. Он встал, изучил себя еще раз, мысленно пожал плечами и подошел к окну. Мир за окном не был Ардой. Это Майрон понял мгновенно и без особых усилий, поскольку Арду он знал вдоль и поперек, включая все ее неприятные горы и морально сомнительные болота. Здесь же простирались леса, которые шептали на языке, полном горечи и острых углов, а воздух нес запахи, которых в Арде попросту не существовало: железо, кровь, дым и что-то неуловимое, похожее на ощущение, когда реальность давно треснула, но никто не удосужился это починить. Во дворе внизу несколько эльфов в тяжелых латах занимались чем-то похожим на боевую подготовку с видом людей, которым давно надоело заниматься чем-либо вообще. «Интересно», — подумал Майрон, и это слово вмещало в себя примерно столько всего, сколько обычно вмещает в себя «интересно», произнесенное тем, кто однажды выковал девятнадцать колец власти из чистого академического любопытства. Силы здесь были не те. Ни ковки, ни орков, ни огненного ока, которое, откровенно говоря, утомляло даже его самого. Только эльфийская кровь, старая и упрямая, и власть короля над народом, который застрял между мирами и судорожно искал выход. Он мог это чувствовать, как архитектор чувствует несущие стены здания: конструкция держалась, но держалась на отчаянии, что было одновременно трагично и открывало определенные перспективы. В дверь постучали ровно с той деликатностью, которая означает «я очень хочу войти прямо сейчас, но боюсь». Юная эльфийка с глазами цвета старого мха скользнула в покои и согнулась в поклоне так глубоко, что Майрон секунду опасался, что она не разогнется. — Ваше величество. Советники собрались. Снова разговоры о порталах, о людях с Севера и о том ведьмаке. Снова это слово. Из памяти Ауберона пришел образ, размытый, но достаточно четкий: белые волосы, желтые глаза, два меча и совершенно невыносимое выражение лица человека, которому вы пытаетесь сказать, что он не понимает сложности ситуации, а он уже все понял и его это не впечатлило. Майрон почти почувствовал уважение. Почти. Он кивнул эльфийке с тем спокойствием, которое нарабатывается несколькими тысячами лет практики производить на окружающих нужное впечатление, и двинулся к двери. В голове уже разворачивалась схема. Не та грубая схема с кольцами и армиями, что завела его в известные неприятности. Нечто тоньше. Он был Майроном. Он учился у самого Аулэ. Он умел создавать вещи, которые работали именно так, как задумано, а не так, как этого хотят все прочие. Эти эльфы хотели домой. Это желание было настолько острым и живым, что почти пело в чужой крови. Что ж. Желания были лучшим строительным материалом из всех существующих. Темный Властелин, укрытый в теле усталого эльфийского короля с больной поясницей, шагнул навстречу совету, порталам и тому раздражающему ведьмаку, о котором предстояло узнать значительно больше. Это обещало быть увлекательно. В том самом смысле слова «интересно». Совет длился уже два часа, и Майрон начинал понимать, почему память Ауберона была такой усталой. Эльфы говорили красиво. Эльфы говорили долго. Эльфы говорили о порталах, о судьбе, о потерянном мире, о несправедливости людей, о Сфере Аэн Элле, о звездах, о предназначении, и снова о порталах, и снова о несправедливости, и Майрон, выковавший девятнадцать колец и переживший падение Нуменора, сидел в резном кресле с видом человека, которому очень интересно, и мысленно перебирал структуру этой реальности, как ювелир перебирает камни на столе. Потом дверь распахнулась. Не с грохотом. Не с театральным эффектом. Просто распахнулась, потому что человек, который ее открыл, явно не считал нужным стучаться туда, где его и так ждут, пусть ждут с тем специфическим выражением, которое появляется на эльфийских лицах при виде чего-то раздражающего и неизбежного одновременно. Геральт из Ривии был именно таким, каким его помнила чужая память: белые волосы, желтые глаза, два меча за спиной и лицо человека, который видел достаточно, чтобы ничему не удивляться, но недостаточно, чтобы перестать раздражаться на происходящее. Он остановился в дверях, окинул зал взглядом, который Майрон мысленно квалифицировал как профессиональный осмотр местности, и остановился на том, кто сидел в кресле короля. Пауза была короткой. Секунды три, не больше. Потом Геральт прошел в зал, остановился в пяти шагах от кресла, и сказал: — Вы не Ауберон. Не вопрос. Утверждение. Произнесенное тоном человека, который констатирует погоду. Советники зашелестели. Один из них, длинный эльф с видом человека, привыкшего страдать молча, потянулся к мечу. Майрон поднял руку, не глядя на него, и советник замер. Этот жест вышел сам собой, из старой привычки останавливать подчиненных одним движением, и, судя по реакции зала, Ауберон пользовался им регулярно. Хорошо. Значит, выглядит органично. Майрон посмотрел на ведьмака. Ведьмак смотрел на него. Желтые глаза, которые видели мутации, тренировки, боль и лет тридцать работы по контрактам на чудовищ, изучали его с той же методичностью, с которой Майрон когда-то изучал структуру металлов перед ковкой. — Интересное наблюдение, — сказал Майрон голосом Ауберона, который оказался неожиданно приятным: низким, холодным, с той особой интонацией, что дается только тем, кто несколько тысячелетий разговаривал с людьми, глядя на них немного сверху вниз. — На чем оно основано? — Запах другой, — ответил Геральт без паузы. — И взгляд — Взгляд? — Ауберон смотрел на меня как на проблему, которую нужно пережить. Вы смотрите иначе. Майрон почти улыбнулся. Почти, потому что улыбаться здесь было бы стратегически неверно. Он встал, и это тоже вышло само собой, движением человека, который встает не потому что устал сидеть, а потому что счел нужным изменить геометрию разговора. Советники снова зашелестели. Геральт не двинулся с места. Майрон отметил это с тем же чувством, с каким отмечал качественную работу: спокойно и с уважением. — Вы правы, — сказал он. Зал замолчал так резко, будто кто-то отсёк звук. Геральт чуть прищурился. Немного, едва заметно, но Майрон умел читать такие вещи. — Я не Ауберон, — продолжил Майрон, спускаясь по ступеням помоста с медлительностью, которая была отнюдь не слабостью, — в том смысле, что Ауберон был тем, кем был, а я являюсь тем, кем являюсь, и сейчас мы оба занимаем одно пространство, что создает определенные философские затруднения. — Одержимость? — спросил Геральт. — Нет. — Подмена личности? — Ближе, но не то. — Вселение? Майрон остановился в трех шагах от ведьмака и посмотрел на него с высоты своего нового эльфийского роста, который был весьма значительным и, очевидно, специально рассчитан на то, чтобы производить впечатление. Геральт смотрел снизу вверх с видом человека, которого высота совершенно не впечатляет, поскольку он уже видел существ значительно более высоких и они закончили нехорошо. — Скажем так, — произнес Майрон, — я оказался здесь. В этом теле. В этом мире. Без особого приглашения и без достаточного количества объяснений, которые устроили бы обе стороны. Геральт молчал секунды четыре. — Что вы такое? И вот здесь Майрон столкнулся с затруднением, которого не предвидел. Потому что правдивый ответ звучал примерно так: «Я майа, то есть нечто вроде ангела, рожденного из мысли творца до начала времен, я служил богу ремесла, потом предал его и служил богу тьмы, потом сделал несколько колец власти, подчинил несколько народов, потерял кольцо, потерял тело, потерял еще одно тело, и теперь нахожусь в вашем мире в теле эльфийского короля с больной поясницей.» Это звучало неубедительно даже в собственной голове. — Что-то очень старое, — сказал он наконец. — И очень далеко от дома. Геральт смотрел на него еще несколько секунд. Потом произнёс: — Хм. Один звук. Один слог. Майрон, переживший падение Нуменора, гибель Белерианда и собственную смерть дважды, обнаружил, что этот звук его несколько задевает. Не обижает. Именно задевает, как заусенец на идеально отшлифованной поверхности. — Хм? — повторил он. — Ауберон хотел от меня ребенка, — сказал Геральт с той же интонацией, которой говорят о погоде. — Вы чего хотите? Майрон задумался. Потому что из памяти Ауберона действительно пришло это: история с Цири, с дитя-неожиданностью, с кровью древних эльфов и предназначением, и Майрон, архитектор величайших планов Средиземья, вдруг осознал, что влез в интригу, которая была закручена задолго до него, и теперь ведьмак с желтыми глазами ждет от него ответа на вопрос, который касается ребенка, судьбы и нескольких пересекающихся пророчеств. — Разобраться, — сказал Майрон наконец, — в том, где я нахожусь. — Разумно, — сказал Геральт. — И понять, что здесь происходит. — Тоже разумно. — И, возможно, выработать взаимовыгодное соглашение. Геральт посмотрел на него с тем выражением, которое у людей без его выдержки называлось бы скептицизмом. — Последний раз, когда мне предлагали взаимовыгодное соглашение эльфы, — сказал он медленно, — это заняло три месяца и чуть не закончилось концом света. — Конец света, — ответил Майрон совершенно искренне, — это, как правило, сильное преувеличение. Пауза. — Хм, — сказал Геральт снова. И Майрон решил, что это существо определенно заслуживает изучения. Когда дверь распахнулась и в зал вошел ведьмак, Майрон уже успел составить предварительную карту этого мира, опираясь на три источника: чужую память Ауберона, которая была богатой, но эмоционально перегруженной, собственные наблюдения за последние два часа совета, и инстинкты, выработанные за несколько десятков тысяч лет существования в качестве существа, чья основная специализация была создание вещей, которые работают. Мир не работал. Вернее, работал, но криво, как механизм, в котором кто-то заменил несколько ключевых деталей на неподходящие, и с тех пор никто не удосуживался это исправить. Когда ведьмак произнес свое первое утверждение, «вы не Ауберон», Майрон на поверхности сохранял спокойствие, а внутри в доли секунды прокрутил несколько параллельных цепочек мысли с той скоростью, которая была недоступна смертным и которую он не утратил даже в этом теле. Первое: существо напротив функционировало иначе, чем люди Арды. Те, кто встречали Саурона в его прекрасных обличьях, Аннатара Дарителя Даров, прекраснейшего из гостей, реагировали на него с восторгом или страхом, в зависимости от того, насколько хорошо умели думать. Этот не реагировал никак. Желтые глаза изучали его с профессиональной методичностью, лишенной как восхищения, так и ужаса. Это было, откровенно говоря, освежающе и слегка дезориентирующее. Второе: запах. Ведьмак упомянул запах, и это было интересно, потому что в Арде обострение чувств такого рода было прерогативой орлов, волков Моргота и назгулов, но не людей. Здесь же человек, точнее нечто, бывшее человеком и ставшее чем-то иным через процессы, которые Майрон инстинктивно квалифицировал как алхимическую мутацию с элементами магического вмешательства, этот человек чуял разницу между двумя обитателями одного тела. Что говорило о качестве переделки. Майрон мысленно отметил: хорошая работа, хотя и жестокая. Аулэ бы не одобрил методы, но результат оценил. Третье, и это занимало большую часть внутреннего пространства прямо сейчас: эльфы за его спиной. Эльфы Аэн Элле были не теми эльфами, которых он знал. Это требовало пояснения даже в собственной голове, потому что Майрон знал эльфов. Он знал их очень хорошо, лучше, чем они того хотели бы. Он провел достаточно времени среди эрэдайн Белерианда, чтобы понять их природу: существа, созданные прежде людей, наделенные бессмертием и памятью, которая копилась тысячелетиями и становилась не мудростью, а тяжестью. Эльфы Арды были прекрасны и трагичны, и трагедия их состояла в том, что они помнили слишком много, чтобы радоваться настоящему, и слишком любили прошлое, чтобы строить будущее. Эльфы Аэн Элле были той же трагедией, но вывернутой наизнанку и загнанной в угол. Память Ауберона давала ему картину: народ, потерявший мир. Не утративший его постепенно, как Перворожденные Арды теряли Белерианд под натиском Моргота, а именно потерявший, как теряют ключи, когда выходишь из дома в спешке и потом не можешь вспомнить, куда положил. Они были изгнаны Конъюнкцией Сфер, этим диким, неуправляемым катаклизмом, который Майрон инстинктивно сравнивал с Войной Гнева: та тоже перекраивала мир без особого учета мнения его обитателей. Но если после Войны Гнева Средиземье осталось, пусть изуродованным, пусть меньшим, то народ Ольх потерял само пространство. Они существовали в чужих мирах, как монета, которая попала в чужой карман и не может найти дорогу обратно. И это, думал Майрон, слушая вполуха собственный разговор с ведьмаком, было их главной проблемой и одновременно главным рычагом. Нолдор Арды, которых он когда-то соблазнял идеей создания колец, хотели мастерства, хотели сохранить красоту уходящего мира, хотели сравняться с валар в умении творить. Это было желание гордецов, что само по себе делало их уязвимыми, потому что гордость можно использовать, если знать, с какой стороны подойти. Но эльфы Аэн Элле хотели чего-то проще и острее. Они хотели домой. Это желание было настолько фундаментальным, настолько лишенным украшений и самообмана, что работать с ним было одновременно проще и сложнее. Проще, потому что оно никуда не денется. Тоска по утраченному миру не притупляется с годами у существ с такой памятью. Она кристаллизуется. Сложнее, потому что желание такого рода порождало не честолюбие, которым легко управлять, а отчаяние, которое делает существ непредсказуемыми. Майрон мысленно сравнил это с орками. Орки, которых он унаследовал от Моргота вместе с остальным хозяйством, тоже были существами, сломанными в самой основе, и управлять ими можно было только через страх и непрерывное давление. Стоило ослабить хватку, и они начинали грызться между собой. Эльфы Аэн Элле были сломаны иначе, тоньше, но суть была похожа: их воля к действию держалась на боли, а не на силе. С этим можно работать. Но аккуратно. Когда ведьмак сказал «хм» в первый раз, Майрон краем сознания отметил, что это существо умеет молчать с большей выразительностью, чем большинство умеет говорить. Нуменорцы в лучшие свои годы умели нечто похожее, та старая аристократия духа, которая не нуждалась в словах, чтобы обозначить позицию. Но нуменорцы при этом всегда помнили о своем величии и не упускали случая его обозначить. Этот человек, судя по всему, о своем величии не думал вовсе, что было куда эффективнее. И когда прозвучал вопрос про ребенка, Майрон столкнулся с тем, что можно было бы назвать профессиональным уважением к чужому плану, если бы план не был таким безнадежно человеческим по своей сути. Ауберон хотел использовать дитя с древней эльфийской кровью, чтобы открыть путь домой. Это было изящно в теории и катастрофично в исполнении, потому что строить судьбу целого народа на одном ребенке было ошибкой, которую Майрон видел достаточно часто, чтобы знать: такие конструкции рушатся именно в тот момент, когда кажутся наиболее прочными. Кольцо Всевластья тоже казалось надежным решением. Он посмотрел на ведьмака и подумал, что человек с желтыми глазами, вероятно, тоже видел достаточно руин, чтобы относиться к любым планам с той спокойной осторожностью, которую Майрон привык видеть только у существ значительно более старых. Интересно. Определенно интересно.

***

Лютик пил вино с видом человека, которому совершенно нечем заняться, что означало, что он уже придумал как минимум три версии баллады и ждал вдохновения для четвертой. Йеннефер сидела у окна и делала вид, что читает. Геральт знал ее достаточно хорошо, чтобы понимать: она не читала уже минут двадцать, с того момента, как услышала его шаги на лестнице. Он вошел, сел, налил вина, выпил половину и только потом сказал: — Что-то не так с Аубероном. Лютик оживился немедленно, с той скоростью, которая говорила о давнем интересе. — Не так в каком смысле? Он болен? Проклят? Одержим? Я слышал об одном случае в Назаире, там местного герцога подменили альрауном, никто не замечал три года, пока он не начал требовать, чтобы его поливали по утрам. — Лютик, — сказал Геральт. — Молчу. Йеннефер закрыла книгу. Этот звук в тишине комнаты прозвучал как точка в конце предложения. — Рассказывай, — сказала она. Геральт рассказал. Коротко, потому что длинно он не умел, но точно, потому что умел это. Запах другой. Взгляд другой. Сразу признал, что он не Ауберон, без попытки солгать или уйти от темы, что само по себе было странно для существа, которое провело несколько тысячелетий в политических интригах. Говорил о себе с точностью, которая не была эльфийской уклончивостью, и с усталостью, которая была старше самого Ауберона. Когда он замолчал, Лютик уже не улыбался. — Подожди, — сказал он медленно, голосом человека, который проверяет конструкцию на прочность прежде чем на нее наступить. — Он сам сказал, что он не Ауберон. — Да. — Прямо так. Вот так вот взял и сказал. — Именно. — Геральт, эльфы так не делают. — Лютик поставил кубок на стол с некоторой торжественностью. — Эльфы вообще так не делают. Я провел достаточно времени среди разного рода дворов, чтобы знать: существо, которое занимает чужое место, не признает этого в первые пять минут разговора. Это противоречит здравому смыслу. — Если только оно не считает, что у него нет причин притворяться, — сказала Йеннефер. Она встала от окна и прошла к столу. Движение было медленным и очень намеренным, тем способом, которым она двигалась, когда думала что-то важное и не хотела, чтобы это было заметно. — Или, — добавила она, садясь напротив Геральта, — оно не умеет притворяться так, чтобы это работало против твоего чутья. И знает об этом. — Умное, — сказал Геральт. — Очень умное. Лютик потянулся за кубком, раздумал, отодвинул его. — Одержимость исключаете? — Одержимость пахнет иначе, — ответил Геральт. — Там всегда есть что-то гнилое под поверхностью. Здесь нет. Запах чистый. Просто другой. — Другой? Геральт помолчал. Он не очень любил описывать то, что чуял, потому что слова для этого подходили плохо, как если бы кто-то попросил его нарисовать музыку. — Старый, — сказал он наконец. — Не как старый эльф или старый вампир. Те пахнут временем, которое накопилось. А этот пахнет временем, которое закончилось. Как пепел от очень давнего костра. В комнате стало тихо. Йеннефер смотрела на него с тем выражением, которое он научился читать за годы: она уже думала в трех направлениях одновременно и не хотела говорить вслух, пока не придет к чему-то конкретному. Лютик, что было редкостью, тоже молчал, и молчание у него было другого сорта: он что-то вспоминал, перебирал в голове свою необъятную коллекцию историй, легенд и случайных сведений, собранных за годы странствий. — Взгляд, — сказал Лютик вдруг. — Что? — Ты сказал, взгляд другой. Ауберон смотрел на тебя как на проблему, а этот с интересом… Это важно. — Лютик поднял палец, жест, который означал, что сейчас прозвучит что-то, что он считает ключевым. — Ауберон всегда смотрел на людей как на препятствия. А ты говоришь, что этот смотрел на тебя с интересом. — С особым интересом, — уточнил Геральт. — Что еще хуже, — сказал Лютик, и в его голосе не было ни грамма обычной легкости. — Ауберон был предсказуем в своем презрении. Существо, которое смотрит на тебя с особым интересом и при этом старше пепла от давнего костра, это совсем другая история. Йеннефер наконец заговорила. — Что он сказал о себе дословно? Геральт воспроизвел. Слово в слово, что было одним из немногих даров Школы Волка, которые не причиняли боли при получении: память на слова, точная и холодная. — Что-то очень старое и очень далеко от дома. Йеннефер повторила это про себя. Потом еще раз, чуть тише. — Не из другого времени, — сказала она медленно. — Не из другого измерения, не из другой сферы. Из другого места. Он сказал именно дом. — Да. — Существа, которые называют место своего происхождения домом, имеют к нему эмоциональную привязанность. — Она посмотрела на Геральта с тем выражением, которое у другого человека могло бы называться беспокойством. — Это значит, что оно не просто перемещено. Оно потеряно. И это делает его либо очень опасным, либо… — Либо что? — спросил Лютик. — Либо очень предсказуемым в одном конкретном направлении. Лютик, который провел достаточно времени рядом с Йеннефер, чтобы научиться читать ее умолчания, поднял брови. — Ты думаешь, оно захочет вернуться домой. — Я думаю, что существо, которое называет себя потерявшимся, думает о возвращении постоянно. И это значит, что у него есть мотив. Один очень конкретный мотив. — И что оно сделает с Аубероном, когда найдет дорогу? — спросил Геральт. Никто не ответил. Лютик взял кубок, медленно допил вино, поставил его обратно и сказал: — Я хочу с ним поговорить. — Нет, — сказал Геральт. — Геральт, я серьезно. Существо такого рода, старое, потерянное, непредсказуемое, но при этом явно привыкшее к разговорам, к тому, чтобы быть кем-то значимым. Оно будет говорить. Оно захочет говорить, потому что молчание для таких существ невыносимо. Геральт посмотрел на него. — Это самая умная вещь, которую ты сказал за последний месяц. — Я обижен. — Ты прав, — сказала Йеннефер, и это прозвучало так, словно она сама удивилась этому выводу. — Такие существа общаются. Это их способ существовать в чужом мире, через слова, через отношения, через влияние. Если оно обосновалось в теле Ауберона и не попыталось сразу установить контроль очевидными методами… — Значит, оно знает более тонкие методы, — закончил Лютик. — Или решило, что торопиться незачем, — сказал Геральт. Комната снова замолчала. За окном шел дождь. Геральт слушал его и думал о золотистых, кошачьих глазах, которые смотрели на него с интересом существа, которое решало задачи. О голосе, который был голосом Ауберона, но интонации в нем были другие, более старые, более усталые и при этом более живые, чем у эльфийского короля за все время их знакомства. — Оно сказало кое-что еще, — произнес он наконец. — Что? — спросила Йеннефер. — Конец света, как правило, сильное преувеличение. Пауза. — Как правило, — повторил Лютик очень тихо. — Именно. Йеннефер закрыла глаза на секунду. — Геральт, — сказала она тоном, который он хорошо знал, тоном человека, который уже принял решение и сейчас оформляет его в слова, — нам нужно узнать, в каких именно концах света оно имеет привычку выживать.