Дейлла Таргариен

В Летнем Замке всё казалось слишком светлым для мрачных тайн и жутких происшествий. Но иногда самое страшное происходит и там, где много света и тепла. В тот день Дейлла стояла у своей кобылы, поглаживая бархатистую шею животного, пока один из конюшенных мальчишек возился с подпругой. Он был худой, как жердь, с острым лицом и настороженными, быстрыми глазами. Работал он неловко, медленно, словно пальцы не слушались его. Только тогда Дейлла обратила внимание на его руку. Ладонь и запястье были замотаны грязной тряпкой, пропитанной чем-то тёмным, и даже на расстоянии она почуяла дурной запах, шедший от неё. — Что у тебя с рукой? — нахмурившись, спросила она. Мальчишка вздрогнул, будто его не спросили, а ударили. — Ничего, миледи, — руки у него задрожали так сильно, что он едва не выронил ремень. Дейлла шагнула ближе, и мальчик тут же попятился, пряча ладонь за спину. Это движение задело её, ведь она никогда не была той, кого боялись слуги. — Оставь, — чуть смягчив тон, сказала она. — Я сама закончу. — Но, миледи… — мальчишка уставился на неё в неподдельном ужасе. — Я умею седлать лошадь, — ответила она, уже берясь за пряжку. — И обещаю, что никому не скажу, что сделала твою работу. Он явно не понял, шутит она или нет. Но потом коротко поклонился и ушёл слишком быстро для просто уставшего мальчика. Дейлла проводила его задумчивым взглядом, но вскоре забыла о нём и его забинтованной руке. Через несколько дней запах вернулся. На этот раз от служанки, девочки чуть старше давешнего конюха. Та подавала Дейлле воду для умывания и когда убирала кувшин, из-под рукава мелькнула перевязанная ладонь. Ткань была чище, но вонь та же. — Ты поранилась? — спросила Дейлла, чувствуя внутри что-то неприятное. — Да, миледи, — слишком поспешно ответила девочка. — Как? Служанка замерла и ответила не сразу, будто обдумывала, что сказать. — Сожглась на кухне, миледи... Она не подняла глаз и выглядела так, словно ещё одно слово, и она либо расплачется, либо лишиться чувств. Из жалости Дейлла не стала допытываться. Но когда на следующий день ей попался третий ребенок с такой же перевязанной рукой, тем же запахом и тем же затравленным взглядом, жалость уступила место гнетущей тревоге. Случайность не повторяется трижды. Она тут же приказала привести этого мальчишку, и двух других покалеченных слуг в кабинет мейстера Ойсина. Кабинет мейстера был одним из самых уютных мест в Летнем Замке. Большой, светлый, с высокими окнами, где ветер шевелил льняные занавеси. Внутри пахло сушеными травами, мёдом, дымком от жаровни и чем-то горьковато из открытых склянок. Многочисленные полки по стенам были заставлены баночками, свитками, мешочками, связками корней и пучками трав. Сам Ойсин походил на доброго лесного духа. Хрупкий, подвижный старик с белой, аккуратной бородкой и такими же белыми волосами, перехваченными лентой. Когда Дейлла вошла, а следом за ней процессия из трёх испуганных детей, старик поднял на неё удивленный взгляд, отрываясь от работы — он что-то бодро молол в маленькой ступке. — Миледи? — спросил он. — Что случилось? — Я хочу, чтобы вы осмотрели их руки. Трое детей жались у двери так, будто их привели не к лекарю, а на пытки. Ойсин взглянул на их, и лицо его тут же стало серьёзнее. — Подойдите ближе, пожалуйста, — попросил он. Никто не сдвинулся с места. Тогда Дейлла, чувствуя, как внутри растёт раздражение пополам со страхом, сказала твёрдым голосом: — Делайте, как велит мейстер Ойсин. Девочка тут же замотала головой. — Миледи, пожалуйста… — Я приказываю. Несмотря на то, что Дейлла была не многим старше этих детей, она умела говорить как истинная драконья принцесса. И отдавать приказы тоже. Старый мейстер не вмешивался, просто ждал. Один за другим дети подошли к нему, и после очередной вежливой просьбы, стали разматывать грязные тряпки. Дейлла смотрела, но не сразу поняла, на что именно смотрит. Красные ладони, вздувшиеся, в местах лопнувшие, покрытые желтоватыми корками. Раны на них были страшные, уже воспалённые. Это не походило на случайные раны. Это были самые настоящие ожоги, оставленные целенаправленно. — Семеро милосердные… Что с вами произошло? — выдохнула Дейлла. Никто не ответил. Мальчик-конюх упрямо уставился в пол. Девочка дрожала. Третий ребёнок закусил губу так сильно, что казалось вот-вот прокусит её. Дейлла могла снова приказать им, но язык её не поворачивался. Они и так были напуганы до полусмерти. — Дети, — сказал мейстер ровным, негромким голосом, в котором не было ни угрозы, ни нетерпения, — вам следует ответить принцессе. Они продолжили молчать. Дейлла почувствовала, как её начинает тихонько трясти, но не от злости, а от страха вдруг передавщегося ей от этих троих. — Вам нечего бояться, — сказала она, стараясь говорить как можно спокойнее. — Слышите? Я не обижу вас. Мейстер Ойсин вылечит ваши руки. А тот, кто это сделал... будет наказан. Девочка подняла глаза. В них было столько ужаса, что Дейлле невольно захотелось обнять её. — Говори, — почти шёпотом сказала она. И та произнесла, едва шевеля губами: — Это… его милость принц Эйрион. Дейлла ощутила как у неё зашумело в ушах. Она стояла совершенно неподвижно, распахнувшимися от ужаса глазами глядя на девочку, а потом на других двоих, ожидая, что кто-то из них опровергнет только что сказанные слова. Никто ничего не сказал. Ойсин первым нарушил оцепенение. — Миледи, — произнёс он особенно осторожно, — присядьте у окна. Там свежий воздух. Дейлла даже не стала возражать, просто подчинилась. Ноги вдруг стали ватными. Она отошла к распахнутому окну, схватилась пальцами за каменный подоконник и только тогда, будто вспомнив как дышать, сделала глубокий рваный вдох и так же нервно выдохнула. За спиной послышалось деловитое позвякивание стекла, скрип ящиков, шорох ткани. Ойсин уже принялся за работу: открыл баночки, разложил чистые полосы полотна, поставил греться вино. И одновременно начал расспрашивать. — Расскажите всё с самого начала. Когда отвечал конюх, голос у него ломался. — Несколько дней назад… нас привели вниз. В подвалы. Сказали, что велено его милостью принцем Эйрионом. — Принц тоже там был? — уточнил мейстер. — Да. Дейлла закрыла глаза, всё ещё борясь со своим дыханием. — Что произошло дальше? — спросил Ойсин всё так же спокойно. На этот раз ответил третий мальчик, белый как плотно. — Там была жаровня. С огнём. Принц велел... — он запнулся и всхлипнул, будто снова почувствовал боль. Девочка продолжила за него, тихо, монотонно, словно хотела отстраниться от собственных слов: — Из жаровни брали угли. Раскалённые. И клали нам в ладонь. Дейлла резко обернулась. Ойсин на секунду встретился с ней взглядом, словно проверяя её состояние, и удовлетворившись им, снова посмотрел на детей. — Всем троим? — Да, мейстер, — шепнула девочка. — Зачем? — Не знаю... — Принц что-нибудь говорил? — Нет, мейстер, — нервно сглотнул конюх. — Только смотрел. И… тоже брал угли. Ойсин удивлённо замер. — Сам? — Да. — И что же? — Ему будто не было так больно, — выдавил мальчик. — Он морщился, но… не так. И следы у него были слабее. Почти не было. И тут что-то дрогнуло в памяти Дейллы. Не очень давнее, но почти забытое, затолканное подальше воспоминание вдруг поднялось из глубины целиком, страшное и ясное. Ойсин уже промыл раны и теперь наносил густую зеленоватую мазь, от которой комнату наполнил терпкий травяной запах. — Слушайте меня внимательно, — сказал он детям. — Эти баночки возьмёте с собой. Будете накладывать мазь утром и вечером. Через три дня придёте снова. И никому ни единого слова. Понятно? Все трое быстро закивали. — И не пользуйтесь больше этой грязью, — сухо добавил мейстер, с отвращением отодвигая старые бинты. — Возьмите это, — он вручил девочке отрезок хлопковой ткани. — Поделите меж собой. Когда дети ушли, Дейлла тут же вскочила с места. — Какие у Эйриона были раны? — спросила она так быстро, будто боялась, что не решится озвучить свою мысль до конца, если замедлится хоть на миг. — Тогда. После, того как я толкнула его... Ойсин очень внимательно посмотрел на неё, задумавшись. — Никаких, — ответил он наконец. — Кроме шишки на голове от удара о каменные плиты. Дейлла неверяще уставилась на него. Ей не хотелось шевелить это воспоминание, потому что это было всё равно, что прикасаться к едва зажившей ране. Но всё же ответ крылся именно в нём. Тогда она очень сильно разругалась с Эйрионом. Хотела уйти, не желая показывать свои слёзы, но он попытался её удержать. Она оттолкнула его, так сильно, что брат покачнулся. Отступил назад с удивлением на лице. Нога его соскользнула со ступеньки, и он завалился вниз, попутно задевая большую жаровню с красными, тлеющими углями. Дальше она помнила только смутными отрывками, казавшимися страшным сном. — Вы знаете, что тогда случилось? — тихо спросила она. Ойсин вздохнул, как человек, которому не хотелось причинять боль, но не ответить не мог. — Я не видел этого. Меня позвали уже потом. Но, насколько я понял по рассказам стражи, когда принц упал и жаровня опрокинулась на него, вы попытались стащить её, схватившись голыми руками за горячий металл. Дейлла невольно опустила взгляд на свои ладони, на которых белели шрамы. — Вы обожглись сразу, — продолжал Ойсин. — Но не разжали рук. Стража быстро прибежала на ваш крик. Они оттащили вас и вытащили принца. Когда вы увидели брата без сознания, то тоже лишились чувств. Он говорил просто. Без лишних слов. От этого каждое слово било точнее. Дейлла закрыла глаза. Ей вдруг стало мучительно стыдно. Не за толчок даже, а за то, что она столько месяцев боялась говорить о случившемся. Настолько, что даже ни разу не извинилась перед Эйрионом. Как будто молчанием могла стереть то, что произошло. Но сейчас её куда больше волновало другое. — У меня были ожоги, — сказала она, вспоминая ту жгучую боль, что не давала спать несколько ночей. — А у моего брата? — Нет, как я уж сказал, — уверенно ответил мейстер. — Ни единого ожога. Кожа только покраснела и волосы подпалило. Но вы взялись за раскалённое железо голыми руками, а его милости повезло. Дейлла медленно опустилась обратно на скамью. Нет, дело было не в том, что Эйриону повезло. Или не только в этом. Его обсыпало горячими углями, на него свалилась раскалённая жаровня, но он не обжёгся. Даже если его защитила одежда, или он слишком мало времени пролежал, окружённый жаром, он всё равно должен был пораниться. Хоть немного. Но этого не произошло. И тут правда сложилась в мучительное, мерзкое осознание. Эйрион проверял. Не легенду. Не сказку. Не пустое бахвальство о крови дракона. А то, что уже случалось с ним. И проверял на живых людях. Он пытался выяснить, такие же они жаростойки, как и он. — Как он мог такое сотворить?.. — прошептала Дейлла, обращаясь в пустоту. — Возможно, семена безумия сеятся ещё в утробе матери... — ответил старый мейстер, устало проведя ладонью по столу, где остались лежать отвратительные бинты, снятые с израненых рук детей. Дейлла резко вскинула голову. Совсем не то она ожидала услышать от столь добросердечного старичка, и потому его слова прозвучали для неё слишком неприятно. — Мой брат не безумен, — буркнула она сердито, защищая не Эйриона даже, а хотя бы остатки привычного мира. Ойсин вздохнул. — Как скажете, миледи, — и с этими словами он показательно стряхнул грязные бинты в мусорную корзину. Дейллу передёрнуло. И от услышанного, и от увиденного. Она не знала, что ей делать дальше. Обсуждать это с мейстером она точно не хотела, и если в Летнем Замке и был человек, которому можно было доверить такое, то только один. Она нашла Дейрона в его укромном месте под нависшими диким виноградником в дальнем углу внутреннего дворика. Там он обычно прятался от уроков. Сейчас брат лежал на каменной скамье, закинув ногу на ногу, с книгой в руках, которую наверняка стащил из отцовского стола. — Если ты пришла гнать меня на урок, то я сразу говорю тебе — я отказываюсь! Отец разрешил Гусенице бить меня по ногам, если я путаю шаги. А у меня ещё с прошлого урока синяки на ляжках! «Гусеницей» они называли учителя танцев за его сутулую спину, длинную шею и привычку ползать вокруг учеников с безжалостной придирчивостью. В другой раз Дейлла фыркнула бы, возмутилась и села перемывать косточки учителю, но сейчас ей было совсем не до этого. — Дейрон, — сиплым голосом позвала она. Шутливое недовольство слетело с лица Дейрона так быстро, будто его стёрли рукой. Книга захлопнулась. Он сел, опустив ноги на землю, и очень внимательно посмотрел на сестру. Её эмоции Дейрон всегда чувствовал очень тонко. — Что случилось? Дейлла рассказала всё. Не по порядку даже, местами сбивалась, возвращалась, замирала на словах, а потом торопливо продолжала, будто боялась, что вдруг не сможет досказать до конца. Дейрон ни разу не перебил её, только заметно побледнел. Лишь когда Дейлла закончила, он тихо и грубо выругался. — Надо рассказать отцу, — сразу же сказал он. — Нет. — Дейлла… — Нет, — повторила она, теперь уже почти с отчаянием. — Ты понимаешь, что это значит? Это Эйрион. Его любимый сын. Отец… — Она осеклась, стиснула зубы. — Это разобьёт ему сердце... — А если Эйрион сделает это снова? Или что-то похуже? — тяжёлым голосом спросил брат. И вот тут Дейлла не нашла ответа. Потому что именно этого она и боялась. Не только отцовского гнева. Не только материнского ужаса. Не только того, как посмотрят на Эйриона после. Больше всего её страшила мысль, что это не конец. Что за сегодняшним кошмаром может последовать новый, ещё худший, и тогда её молчание тоже станет виной. Она отвернулась от Дейрона. Листья виноградника едва шевелились над ними. Всё вокруг было мирным, спокойным. Совсем не похожим на место, где мальчиков и девочек ведут в подвалы и жгут им руки ради чьего-то чудовищного любопытства. — Мейстер Ойсин сказал, что это безумие... — почти шепотом проговорила она. Дейрон однако услышал и невесело фыркнул: — Эйрион не безумен, он просто злой и избалованный. — Он считает себя драконом в теле человека... — Потому что он маленький идиот, — дал своё заключение Дейрон. Он говорил так уверенно и беззаботно, что в сердце Дейллы наконец появилось немного спокойствия. Она смущённо улыбнулась, и Дейрон ответил ей более широкой улыбкой. Он был рад, что сумел поднять сестре настроение. — Я поговорю с этим «драконом», — сказал он. — Пригрожу ему отцом, если он снова захочет кого-то помучить... Дейлла покачала головой: — Нет, я сама с ним поговорю. Дейрону это не понравилось. — Дейлла, тебе не стоит... — начал он. — Это я виновата... Она перебила брата, он он тоже не дал ей договорить. — Не смей, — отрезал он. — Не смей брать на себя его мерзости. Эйрион знал, что делает. И если ему пришло в голову хватать угли и заставлять других детей делать то же самое, виноват в этом только он. Дейлла вздохнула с усталостью, не свойственной тринадцатилетней девочке, и тоскливо взглянула на брата. — Из-за меня он увидел, что угли его не берут. Если бы не тот день, ему бы это и в голову не пришло. Дейрон шумно вдохнул, сдерживая раздражение: — Дейлла. Ты толкнула его в ссоре. Да, это было неправильно и могло закончиться плохо. Но между «толкнуть в ссоре» и «жечь руки детям» есть огромная разница. Ты правда думаешь, что любой другой на его месте сделал бы то же? — Нет, — сказала она едва слышно. — Но эта мысль появилась у него из-за меня. Словно... Словно я открыла перед ним дверь, и он решил посмотреть, что за ней. Дейрон долго смотрел на неё, потом потёр переносицу, как будто у него вдруг заболела голова. — Хорошо, — наконец неохотно согласился он. — Иди к нему ты. Но только постарайся не ссориться с ним. Просто скажи, что всё знаешь и если он не прекратит, то ты расскажи обо всём отцу. Дейлла молча кивнула и, глубоко вздохнув, поднялась. Идти к Эйриону ей не хотелось, но иначе она не могла.

***

У покоев младшего брата Дейлла задержалась всего на несколько секунд, и этого хватило, чтобы почувствовать страх. Не за себя. Она боялась увидеть в его лице подтверждение. Боялась встретить пустоту там, где у других людей должны быть стыд, вина или раскаяние. Но отступать было поздно. Она велела открыть дверь без объявления и вошла. Эйрион сидел у окна с деревянным драконом в руках, который для его возраста был уже неуместной игрушкой. Он поднял на сестру светлые глаза и сразу усмехнулся той самой усмешкой, от которой Дейлле всегда хотелось либо уйти, либо ударить его. — Сестра, чем обязан твоему визиту? Дейлла знала, что с Эйрионом нельзя осторожничать. Он чуял слабость мгновенно и вцеплялся в неё с жадностью хищника, почуявшего кровь. Поэтому она только глубже вдохнула, чтобы голос не дрожал. — Я знаю, что ты сделал со слугами. На лице Эйриона почти ничего не изменилось. Может, только улыбка стала чуть тоньше. — Вот как? — мягко спросил он. — И что, по-твоему, я сделал? — Не делай вид, что не понимаешь, — отрезала Дейлла. — Хорошо, — с ледяным спокойствием согласился Эйрион. — Тогда что ты хочешь от меня услышать? — Я ничего не хочу слышать. Я хочу, чтобы слушал ты. И главное понял, что если я ещё раз услышу о чём-то подобном… хоть от одного человека… хоть намёк… я пойду к отцу. И тогда тебе не поздоровится, клянусь. Эйрион медленно поднял подбородок и посмотрел на неё снизу вверх, с раздражающим спокойствием. — Ты не пойдёшь. — Пойду. Он усмехнулся чуть ли не ласково, и от этой ласковости Дейллу едва не передёрнуло. — Нет. Потому что ты боишься его огорчить. Ты всегда боишься. На мгновение у неё перехватило дыхание. Словно он сжал ей горло одними словами. Эйрион всегда знал куда надавить, чтобы ей было особенно больно. Но, может быть, именно поэтому голос у неё вдруг стал совершенно твёрдым. — Попробуй проверить меня. И, не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла, так сильно хлопнув дверью, что в коридоре отозвалось эхо. После того разговора она больше не видела ничего подобного. Ни детей с ожогами на руках, ни испуганных лиц, не чувствовала и того мерзкого запаха, который потом ещё долго чудился ей в чистых комнатах Летнего Замка. Возможно, Эйрион испугался. Возможно, просто стал осторожнее. Дейлла же никому ничего не рассказала. Словно, перестав произносить это вслух, она могла избавиться от воспоминаний, запереть их туда же, где она почти год держала память об упавшей на Эйриона жаровне. Но забыть не вышло. Иногда, глядя на свои ладони в солнечном свете, она вспоминала слова Ойсина, страх на лицах слуг и собственный ужас. И тогда Летний Замок уже не казался ей только светлым местом. У каждого замка есть подвалы, а у каждой семьи — свои тёмные тайны.