Моя маленькая дрянь

Спэнсер со своим непонятным распорядком скорее мешал. Он носился по комнате тихо, но его крепко пахнущая табаком и парфюмом душа не давала Фелиции покоя, а маньяк об этом даже не догадывался. С началом обеда, девушка так и не проснулась. Пульс и дыхание были в предельной норме, Генри проверял. Но былой минимальной активности не было. ‎ㅤ‎‎ㅤ‎‎Не получилось разбудить девушку и лаской – рукой по голому плечу – и злым приказом. Она что-то тихо прошептала сама себе и легла дальше спать. Генри это сильно напугало, ведь в медицине он не разбирается и точный прогноз поставить не может. Но точно мог предположить, что такого упадка сил и настроения не должно быть.          Мужчина нависал над Фелицией как коршун, не давая ей личного пространства. Весь день прошел отвратительно, забирая у старика последние годы жизни.          Следующий день Генри встретил с начала до конца в полном сознании. Его взгляд не отрывался от мирно спящей фигуры, которой ничего не должно угрожать, но для внешнего мира она считалась наполовину мертвой. ‎Эдвард, придурок, точных ответов не давал и приехать не мог. Он обещал, что это простая лень и нестабильное непонимание организма на ситуацию. Возможно, шок от резкого лечения и «типа того».          Обозленный на весь мир, Генри сидел на краю кровати, держась за голову. Время было четыре утра, и темень была страшная. Стоял благой шум, из-за которого тот не услышал приближение Фелиции. Ребята одновременно вскрикнули, пугаясь друг друга.          – Боже мой! – облегченно крикнул Генри, видя Фелицию со знакомой улыбкой. Со всей силы он сжимает маленькую девушку в обеих руках, – что у тебя случилось!?          – Что? – Фелиция не сразу поняла, о чем идет речь. Задумавшись, та, без доли сомнения, выдала: – а... Я в ту ночь плохо спала. Пока ты спал, читала на балконе Борьбу и Мир.          Спэнсер был счастлив и зол одновременно. Нельзя было описать его мысли и выражение лица, но тот лишь мог выдавить: – Войну и Мир.          Старик не помнил происходящее прошлой ночи. Новое снотворное стало единственным действенным из всех пилюль. Он превысил дозу, выпив сразу несколько таблеток. Маньяк практически не просыпался, а если и отрывался от сна, то ложился мгновенно, не смотря на события вокруг. Как ни вспоминай, правдивые образы и силуэты не вставали перед глазами. Но Генри, прикусив губу, представляет, как Фелиция в тонком халате держит в ручках его нелюбимую тяжелую литературу, читает под светом Луны. Ее движения подобно математике точны, но в течение решения медлительны. В темноте совсем ничего не видно, посему чтение замедляется.          Фелиция выжидающе моргает в ответ Спэнсеру, пока тот задумчиво вырисовывает в образе Фелиции свои неприличные фантазии. Она решает привести человека в чувство, начиная объяснять подробнее:          – Я лежала час, когда ты уже уснул. Потом пыталась тебя разбудить, а ты вообще ни в какую. Ну, походила на костылях немного, потом взяла твою книгу и читала, – Фелиция нервно чешет затылок, – там не очень много французского.          Генри тоже глубоко задумывается. Ему не верится в эти слова, ибо давно хорошо не спал.          – И когда ты легла? – наконец спрашивает Спэнсер.          – Ну, ты проснулся. Я тогда лежала, но не спала. Ты два часа ходил туда-сюда, в итоге ушел. Еще часа полтора я собирала кубик, а потом уснула.          Загибая пальцы, Генри считает часы. В семь он проснулся. В комнате был до девяти, а потом, в одиннадцать, Фелиция заснула?          – А ночью почему не просыпалась?          – Голова болела. А еще погода была плохая, хотелось спать…          Оправдание так себе, но ни моральных, ни физических сил не было, чтобы допытывать солдата. Маньяк, у которого на лице написана его гнев к миру, зевает. Сегодня, судя по отмеченной дате календаря, у него выходной, что дает ему полное право завалиться спать, не спрашивая разрешения у Фелиции. Он сидит в чем попало, перемешивая элементы одежды, но ему это не помешало достать из-под себя одеяло и, придурошно улыбаясь, положить голову на подушку и закрыть глаза. Глаза Фелиции ужасно болели, поэтому эта поза кажется ей болезненной.          – Ты же не будешь сбивать режим?          – Один раз, – Генри трется щекой об подушку: ему это движение доставляет удовольствие, – не считается. Тем более ты сама решила читать ночью.          Приподнимая брови в духе «ну, я так и думала», Фелиция ложится рядышком.          Только тогда она ощутила всеобщую прохладу. Ветер скользнул по оголенной спине, а не зашторенные окна строго наблюдали за откровениями. Этот свет, некультурный и противный, сильно смущал девушку. Это заставило её, качаясь и шатаясь, встать с места и закрыть дверь, зашторить единственное широкое стекло в белой рамке.          Комната стала снова ощущаться как-то иначе. Она приобрела изначальный уют и тепло, теряя черты авторитаризма. У стен выровнялось дыхание, а простыни снова стали чистыми и удобными. При отражающем прозрачном свете они напоминали мятый фантик от очень невкусной растаявшей конфеты, шурша под мешкающим телом. Сейчас же, как ни ложись, хлопковая ткань приняла свой привычный обещанный вид, будто обнимая раненное тело.          Ранам, кстати, стало легче дышать. Кожа и поверхности выглядели все еще страшно и больно, но Фелиция больше не требовалась в постоянных обезболивающих. На фоне была обещанная Эдвардом слабость, тошнота и головокружение. Часто перед глазами мерцали, точно звезды, чертики после уколов и таблеток. Но постепенно становилось легче и приятнее жить. Спать стало особенно легко и хорошо, что Фелиции нравилось больше всего. ‎      Полноценное, но здоровое одиночество, что тоже за долгие годы жизни были Фелиции привычнее, на данный момент отсутствовало. Она привыкла, что Генри часто уходит и возвращается совсем поздно, когда она не может адекватно мыслить. Но сейчас он, улыбчивый и раскрепощенный, обнимает кусок одеяла, предназначенный для Фелиции. Он был солнечным, когда свет, хоть и не жёлтый, но озарял его уставшее лицо. Компания Фелиции ему не мешала. Наоборот, ему очень нравилось слышать чужое дыхание и представлять медленно движущуюся грудную клетку. Он был раскрыт для нее, как труп для патологоанатома, готовый принять любое действие. Но Фелиция терпеливо смотрела. То на Генри, что так и не смог заснуть, но долго лежал с закрытыми глазами, то на телевизор. Сегодня играл он совсем хорошо, и это было слышно даже с учетом, что звук был практически на минимум. Шло шоу «Том и Джерри» для глухонемых детей, но реклама и музыка были шикарны по качеству.          Несмотря на детские мультик, Фелиция долго пялилась в выпуклый экран. Пока Спэнсер не задремал, а потом и не уснул, полностью погружаясь в сон. Фелиция, смотря на это милое лицо, которое без приторных описаний характеризовать нельзя, тоже снова захотела спать. Это уже было похоже на натуральные мучения. Голова раскалывалась сильнее всего от двадцатичасового сна, а глаза, наверное, закатились на затылок. Девушка трет пальцами виски, но не удерживается и кладёт подбородок на твёрдую подушку. И мгновенно эта подушка становится мягкой до того, что Фелиция тоже закрывает глаза. Перед глазами привычные ей галлюцинации, вызывающее скорее рвоту. Но Фелиция решает скорее пережить эти видения, чем бегать от них.          Затекла шея и сильно болели конечности, сжатые одеялом. Было уже невозможно, противно и грязно спать, но более не оставалось. ‎      Первым просыпается Генри. Впервые он проснулся на спине. Его руки, будто на кресте, раскинулись. На левой руке лежала голова Фелиции, лежащая для Генри слишком низко. Пальцы, естественно, уже онемели и, удивительно, не посинели. Мужчина осторожно высвобождает руку, но монстр все равно просыпается. ‎         – Доброе утро, – улыбается маньяк через зудящую боль. Сколько не чеши виски, неприятное ощущение его не отпускает.          Фелиция отвечает глухим криком, напоминающий скорее стон боли и страданий от внеземных ласк. Генри дает девушке время, чтобы отвыкнуть от уже тягостного сна. Она громко дышит и хрипит, стараясь сменить положение. А маньяк лишь положил голову на руки, разводя острые локти в разные стороны. ‎         – Сколько времени? – спустя время спрашивает монстр, не найдя часов. ‎         – Без десяти восемь, – Генри смотрит будильник с его стороны, что медленно тикал в унисон сломанным часам меж двух дверей.          – Утра?          – Ночи, – без капли сомнения отвечает Генри.          Уверен в своих словах он был из-за оглушающей темноты за закрытым окном. Темень в комнате стояла нечеловеческая.          Фелицию эти слова не обрадовали. Как минимум сейчас её ничего не сможет обрадовать так, как более разнообразный образ жизни. Она изменяет своё положение на сидячее первой, продолжая держаться за больную голову. ‎Генри привстает следом, усаживаясь на самый край, уже готовый встать с кровати. И через время, пошатываясь, он все-таки покидает матрас, начиная расхаживать туда-сюда.          – Предлагаю погулять, – он доходит до термометра, что был на стене балкона. Когда маньяк открыл дверь, прохладный ветер прошелся по мокрой спине, – на улице девять градусов и ветер не сильный, – Фелиция смотрит с недоверием и нежеланием выходить на улицу, и Генри это замечает: – А почему нет? Свежий воздух и не очень холодно. Тебе полезно будет, – он делает паузу, утирая уже замерший нос, – ходишь ты уже лучше. И если что я буду рядом.          Ряд аргументов заставил монстра согласиться на «очень полезную» прогулку. Подобная прохлада ей была действительно не страшна, но темнота была угнетающей. В отличие от Спэнсера, ей не была знакома эстетика ночных прогулок, где тебя в любой момент остерегает опасность.       ‎Она нехотя встает, но более ничего не делает; старик привычно ходил по комнате, мешая и думать, и делать. В конце концов, переставая мозолить глаза, Генри ушёл в ванную. Он необычно для себя дверцы шкафчиков и тумбочек оставил открытыми. И в темноте, стесняясь включить свет, Фелиция закрывала все в комнате, снова делая мебель квадратной, без выступов в виде дверей, что нервно качались и скрипели.          Прошло буквально менее двадцати минут, как из убитого наркомана, горячая вода сделала старого аристократа-джентльмена. Побрившись, маньяк выглядел даже моложе. Розовая выглаженная рубашка уж тем более украсила его лицо и тело. Хоть и в комнате было темно, Фелиция заметила еле ощутимые изменения, и ей они очень понравились. Она, очарованная, стояла на месте, боясь как-либо двинуться.          Для Генри этот ступор считается комплиментом, поэтому он становится гораздо веселее. Он очень быстро дошел до стола, заваленного инструкциями, таблетками и упаковками. На спинке стула, что стоял рядом, висит бордовый пиджак, который Генри с гордостью надевает. Он, статный и счастливый, садится на этот стул, закидывая одну ногу на другую. Он суется во всю гору и выуживает нужные таблетки. Вместе с этим спрашивает:          – Не хочешь принять душ?          Фелиция одобрительно кивает.          Не доделав одно дело, он переходит к другому. Он обратно подходит к ванной комнате и, естественно, ногой, открывает дверь, где после него горел свет. Жёлтая, недавно замененная лампочка светила прямо и уверенно. По этому свету Фелиция ориентировалась и принимала свои новые вещи. Все в своей основе белое или светло-голубое. Отличилось толстое полотенце, раскрашенное узором морской тематики.          Держа на ручках весь этот тканевый груз, девушка глуповато мигала глазками, которые отражали яркий свет. Между ними образовалась пауза, и Спэнсер смахнул ее в сторону ванной, куда и ушла позже Фелиция. ‎         Глазам был до слез непривычен свет, а телу – узкое пространство. В прошлый раз Фелиция не замечала, насколько же здесь мало места. Стены, душевая кабинка и стиральная машинка прижали её со всех сторон, не давая даже развернуться.          Немного потоптавшись на месте и еле заметно смещаясь, Фелиция в конце концов нехотя раздевается, с трудом отлепляя футболку Спэнсера от своей кожи.          Вода была изначально холодной. Прям конкретно ледяной, аж обжигающей. Монстр привыкла к холоду, и ледяная вода ей вовсе не помеха, но подобная смена температур ее чуть не повалила с ног, заставляя провернуть кран в другую сторону до упора. Вода менялась до безумия медленно, но уже где-то на половине она поняла, что абсолютный кипяток ей не в пользу. ‎         Игры с краном в итоге привели к плюс-минус нормальному результату, оставляя воду еле теплой. В кабинке, кстати, места тоже было немного. Вокруг, на пластиковых полочках, стоят рыльно-мыльные средства, которыми Спэнсер разрешил пользоваться в полной мере, но, цитата: «Зелья не варить, не есть, не выливать». А еще: «Два часа не сидеть, воду не наливать, кабинку не ломать» и далее по длинному списку, где еще нужно понять, когда маньяк шутит, а когда – нет.          Гель для душа был в ярко-розовом флаконе, где некрасиво была изображена принцесса. Было видно, что это нетронутая, недавно поставленная бутылка. И нетрудно было догадаться, что это для Фелиции.          Нет смысла описывать весь процесс принятия водных процедур. Фелиция в любом случае вышла чистая, мокрая и пахнущая цветами и фруктами. Запах был детский и незаметный. Его перебивал запах чистой одежды. Гардероб был скуден, зато свой: белое узорчатое платье и гольфы, уходящие под щупальца. Если бы не тапки, кинутые Генри во время принятия душа, ноги были бы совсем мокрые.          Волосы, которые, кажется, стали еще белее, высохли практически полностью сами. Мокрые кончики прилипли к ткани платья, поэтому было принято решение досушить их феном, что неуклюже висит на проводе.       ‎Красота была неописуемая. Фелиция осторожно выходит из ванной, забывая про свет. Она хотела было показаться Генри, но того на месте не было. Пока та не закрыла дверь полностью, где и стоял, вжавшись спиной в стену, маньяк, уже готовый с криком напугать монстра.          Попытка звукового нападения была удачной, и Фелиция, с таким же оглушающим криком, перепугалась до чертиков. И несмотря на не очень хороший поступок, у девушки не отпало желание покрасоваться перед идиотом, что, не сдерживаясь, хихикал, хотя перед этим он очень больно ударился затылком об стену.          Когда старик оправился от травм, начал свою тираду:          – Ну красавица, – восхищенно стонет Генри, встав так, что, кажется, он вот-вот встанет на колено.          Монстр смущенно смеется, не веря в слова мужчины. Но ей было интересно:          – Ты правда считаешь меня красивой?  – в ее голосе звучало скорее беспокойство, чем удивление. Ее ручки, сильно пахнущие чужим одеколоном, гладят целые локоны волос, которые Фелиция старательно пыталась уложить. Взгляд делается хитрым и будто опасным. Она, как змея, выжидает. И следующая жертва – маньяк.          Генри касается ладонью собственных губ. Его слова звучат так, будто он с болью отрывает их от сердца, бросая в Фелицию:          – Ты очень красивая, – страсть во рту бурлит, будто кипяток. А Спэнсер, обжигая рот, продолжает, сильно жестикулируя: – я бы тебя... – смешное молчание усугубляет ситуацию, делая фразу шуткой, и мужчина делает хитрый оборот: – накормил. Пошли завтракать!           Фелиция легко выдыхает, делая очень недовольный вид.       Ей не нравилось то, как маньяк, представивший себя как брутального мужчину, сейчас делает из себя непонятно что, проговаривая стыдливые несмешные шутки из её детства. Но делать нечего. Генри уже несет Фелицию на кухню, сильно возбуждаясь и смущаясь.          Коридор сжимал девушку изнутри, пугая своим давлением. Генри тоже было нелегко, но он пережил этот путь более простодушно, ведь ему было не до тревожности. Показывал кухню он с огромной выпирающей из тела гордостью, открывая дверь и снова скрываясь за ней, пока Фелиция зайдет вовнутрь. ‎         Свет одинокой лампочки еле-еле освещал объемное помещение. Казалось, что мебель, окружающая все стены комнаты, поглощали этот свет. Холодильник, к слову, поглощал все возможное, даже пугающие мысли, иначе не объяснишь, какого хрена он так громко шумит.          Стол не сместился, зато вместо уродской длинной ножки встала обычная ножка того же размера, что другие три. На поверхности стола, на которую постелили новую клеенку, стояли две тарелки. Густой пар мешал разглядеть содержимое, но запах предвещал снова невкусную кашу. Ложка, воткнутая в липкую массу, застыла в одном положении, и даже с нажимом кое-как выуживалась из-под каши.          Расковыряв содержимое тарелки, Фелиция отковыряла чёрные подгоревшие осколки застывшего молока или масла. Она туповато улыбалась, рассматривая то, с чем ей сегодня предстоит справиться. Генри старается не замечать недовольства и недостатки в своих кулинарных шедеврах. В итоге они глупо молчат, утыкаясь прямым взглядом в тарелку, излучая разный уровень желания это попробовать.          Нехотя, но они поели. Молча, пресно и грустно. В первую очередь, потому что маньяк обжег язык и подавился дважды, вызывая ответный хохот, а за ним привычный кашель со стороны уже Фелиции. Тарелки в одну горку поставили на дно раковины, забывая о ней мгновенно.          – Конфетку? – Генри из маленькой стеклянной тарелочки вытаскивает прилипшие сосалки-стекляшки, которые царапали язык и лечили горло. ‎         – Спасибо, – вежливо и радостно улыбается монстр, беря из широкой руки апельсиновую оранжевую конфетку. . . .          – Пальто возьми, – Генри протягивает сложенное вдвое пальто Фелиции. ‎         – Мне будет нехолодно, – мягко, но с упором повторяет та, отвергая верхнюю одежду.          Отшитый с этим никудышным предложением третий раз, Генри тяжко вздыхает и вешает новенькое пальто на вешалку, нервно качающуюся в шкафу. ‎         Фелиция тем временем приглаживает волосы и смотрит на себя со всех сторон, пока старик перечисляет, куда можно сходить:          – Можем посидеть на крыше отеля. Туда идти быстрее, чем вниз, но не разгуляться, – между тем Фелиция кивает, – или у берега и по прямой. Но это спускаться и идти, а у берега всегда прохладнее. А еще можно погулять по отелю и сходить на задний двор, где теплее и, наверное, лучше.       ‎Включились сложные мыслительные процессы в голове Фелиции, и та начала сравнивать. На крыше и в темноте, с непонятным мужчиной (непонятно, как у нее поднимается язык назвать непонятным человеком того, с кого она полчаса назад смеялась чуть ли не до удушения комком каши и с которым уже пару дней делит кровать)... Монстра и ее предчувствие это не устраивало. А отель, непостоянный и жуткий, был не готов принять Фелицию, а она была не готова принять его. Так они бегали друг от друга; стены задерживали дыхание, а Фелиция поджимала к себе локти, чувствуя давление вокруг.          – Давай у берега пройдемся, – отвечает через время та, боясь своего ответа. ‎         Генри, пожимая плечами, кивает, хоть и видно, что он расстроился.          На пиджак он накинул своё черное пальто, не трогая крупные тёмные пуговицы. Он переобувается, обувь – длинные чёрные сапоги, что вмещались в маленькую обувную полку только боком. Фелиция, хлопая глазками, ждет свою пару ботинок. Не пойдет же она в тапках.          – В этих не судьба?  – обе руки были заняты дерзкой обувью, поэтому Генри свободно махнул на ноги Фелиции. После простодушного вздоха в ответ, тот выудил из-под полки маленькие коричневые ботинки, набитые внутри пухом.          – Нормальные?          Фелиции было неловко говорить открыто о своих претензиях, но тут она обоснованно пожаловалась:          – Немного жмут.          – Ну, это нормально. Они новые совсем.          Монстр улыбалась. И продолжала улыбаться, когда шмыгнула между дверью и косяком, выходя из комнаты первой. Генри мешкает, когда выключает свет, а потом закрывает дверь. Пока дверь закрывают, Фелиция топает и смотрит на симпатичные сапожки.          – Как ты почти идеально угадал мой размер?  – пытаясь смотреть маньяку в глаза, спрашивает та.          – Мне никто не запрещал использовать твою ногу в своих целях, – Генри кладёт свою руку на спину Фелиции, будто поддерживая позади, – пока ты спала. ‎         Фелиция, охая глубоко в душе, продолжает, превращая все в шутку: ‎         – И что ты еще делал с моим телом, пока я спала?          – Тебя от такого стошнит.          Фелиция не знала, как расценивать подобный ответ, но после этого весь интерес улетучился. Она, чувствуя спиной теплую тяжёлую руку, медленно идет вперед, рассматривая длинные коридоры, уходящие во тьму.  Генри, будто с факелом Чести и Правды, зажигал лампочки у стен, тем самым освещая дорогу. За спиной вновь все через время гасло. ‎И так до того, как они дошли до лифта, который выбрали спором вместо долгой скользкой лестницы.          Под ногами лифт не просто содрогался, а было ощущение, что его били током, и он судорожно, подобно змее, извивался. Он стремительно летел вниз, ударившись об пол, заставляя все кнопочки лифта дрожать. И, скрипя, лифт открылся, оголяя ромбовидную решеточку, застрявшую из-за ржавчины.       Генри пнул решетку, и та послушно последовала за пластиковым чехлом в виде двери.          Фелиция, держась обеими руками за Спэнсера, выходит первая. Ей было так хорошо ощущать землю под ногами! но ещё некоторое время у неё было ощущение тряски и тягучей тошноты.          – Что-то плохо как-то, – еле шепчет монстр, хватаясь за холодный лоб.          – Выйдем, будет лучше, – Генри сам шатается, держась за стенку.          Яркой вывеской встречала их стеклянная дверь отеля, но неожиданно для всех, маньяк вильнул к непонятному черному выходу. ‎Они вышли из тонкой дверки прямиком на извилистую лестницу. Пройдя по ступеням, они вышли на мокрую траву. Фелиции казалось, что берег был намного ближе к отелю, но, стоя рядом с отелем, берега даже не было видно.          – Далеко идти?          – Метров сорок, – чешет голову Генри, тоже смотря вдаль. . . .          Фелиция шла до невозможности медленно, что дало Спэнсеру наслаждаться моментом. Погода была истине темной и теплой. Ветер уже давно лег спать, беспокоя скорее вершины елей, чем низкую траву. Все вокруг мокрое и завывающее, предсказывающее первый ноябрьский снег. Но пока все тихо. ‎         – Красиво, – шепчет Фелиция, смотря на успокоившуюся гладь воды. В ней отражалась яркая луна, практически готовая к полнолунию.          – Ага, – кивает маньяк, смотря также далеко и глубоко.          Они крепко держались за руки, сжимая пальцы в сухой и тёплый замок. Но никто не мог решиться начать диалог, лишь иногда делая глупые попытки описания местности.          Отошли они от отеля недалеко – по просьбе Фелиции – и уже возвращались назад, собираясь делать подобные круги постоянно, пока не устанут. Из-за этого громадный отель показался во всей красе, угрожающе маня к себе.          – Красавец, – показывая на отель, говорит восхищенно Фелиция.          – Это мне матушка подогнала, – гордо отвечает маньяк, сам чувствуя восхищение, смотря на свой дом.          – Это отель твоей матери? Обычно такие вещи передаются от отцов.          – Ну, можно сказать, что и от папаши, – Генри неприятно кусает губы, напрягаясь.          – Я так понимаю, отель передался матери от ее семьи, да?  – Фелиция улыбается, радуясь, что диалог начинает выстраиваться.          – Они из одной семьи, – когда монстр, не понимая, посмотрела на Генри, тот простодушно ответил: – родственники.          Это оставило не только массу вопросов, но теперь и шоковое состояние, будто Фелицию ошпарило кипятком.          – ... Что?           Осознав всю тяжесть сказанных слов, Генри подавился слюной и резко начал оправдываться.          – Подожди!  – выставив между ними барьер в виде рук, крикнул Спэнсер. Когда они оба успокоились, сделав вид, что все хорошо, тот наконец продолжил: – они очень дальние родственники. Чет-ве-ро-ю-род-ны-е брат и сестра, – говорит по слогам Генри, но не от строгости, а от собственной глупости и невозможности выговорить слово без ошибок.          – А, – зачарованно мычит Фелиция, отходя от неприятного шока.          – На меня это почти не повлияло, в принципе...          – Почти?           – В ДНК каждого человека есть мелкие разрывы. И когда он сходится с другим человеком, эти недостатки залепляются, и в итоге ребенок здоров. А когда сношаются родственники, особенно близкие, эти разрывы не залепляются, и у дитя появляются дефекты, – начал издалека маньяк. – Мои же не близкие родственники, посему больших и видных дефектов у меня нет. Я бы даже сказал, что их вообще нет. Просто есть болезни, которые передались от родителей, – и дабы перевести все в шутку, Генри добавляет: – в общем, я удачливая жертва инцеста.          Подобная информация воспринималась поистине тяжело, и Фелиция, смотря туповато вниз, уже искала ответ.          – По тебе видно, – тепло улыбается монстр.          Генри, до этого тепло улыбавшийся от непонятного чувства в груди, замер. Он сказал ломанную странную вещь, и шутка вовсе не вышла ни смешной, ни нормально построенной по правилам языка. Это была просто выхваченная из горла фраза, на которую не нужно было отвечать, и когда Фелиция вполне серьезно дала на это самый неожиданный ответ, это застало маньяка врасплох.          –... Что? – голос стал нервным, злым и особенно оскорблённым.          Фелиция изначально не поняла, что сказала, ибо от сказанной Генри информации отлетела далеко, слушая его лишь наполовину. Только через время, когда маньяк от шока и обиды раскраснелся, монстр начала оправдываться, как делал это маньяк ранее:          – Я не это имела ввиду!!          – А что ты имела ввиду!? – в ответ кричит оскорбленная жертва. Его ощущения передать сложно: он вроде бы сильно оскорбился, но до конца не верил и знал, что это какое-то недоразумение.          – У тебя очень яркие глаза!           Спэнсер снова, ничего не понимая, застыл в недоумении:          – И чë?          – Ну, – Фелиция чувствовала себя глупо, – я слышала, что люди с голубыми глазами зачастую связаны с инцестом.          – А-а-а... – завыл маньяк, – не всегда, не всегда... Но у всех голубоглазых один общий предок. У нас же просто у всей семьи такие глаза.       – А мне говорили.., – начала Фелиция, но ей не дали договорить:       – Это миф, – старик предугадал, – при инцесте высок шанс возникновения и генетических болезней, и рецессивных признаков. Голубые глаза тоже рецессивный признак, и почему-то какая-то каста решила, что раз при инцесте высока вероятность рецессивного признака, то и, значит, это касается голубых глаз, – Генри говорил легко, будто готовился к диалогу всю жизнь, – это откровенный бред.          Генри чешет затылок. Аргумент Фелиция все равно звучал правдиво, будто Фелиция так и думает, но биологической правды здесь совсем не было.          – Дети, рожденные в результате инцеста, спокойно могут иметь другой цвет глаз, переданный от родителей. Особенно со случаем нашей семьи.          – Понятно, – протягивая гласные, отвечает Фелиция.          После этого осталась и продолжилась болезненная тишина, протеснился неприятный осадок, и срочно нужно было что-то делать!           – Так, а почему, если у твоих родителей общие родственники, почему отель именно матери?           – Матушку я люблю больше, – зевая, отвечает маньяк.          – А почему?           – У нас все поехавшие были слегка, – снова начинает издалека Генри, – и я, конечно, лет до тринадцати думал, что это нормально. Но отец переплюнул всех нас.          Фелиция, все еще не понимая, что он сделал, нетерпеливо поджала губы.          – Он гонял меня по всему отелю крепким таким пинком, что я своими позвонками ежедневно пересчитывал ступени лестниц.          – Мразь, – прошептала девушка, крепче сжимая свою ладонь.          – Та еще, – не сомневаясь, отвечает старик, – но, будем честны, гонял он так всех. Просто мне доставалось больше, потому что я был в детстве маленький, болезненный и пугливый, – после ответного «а-а-а», мужчина продолжает: – да... Матушка прозвала меня из-за этого «козленочек».          – Она тебя тоже била? – с сочувствием уточняет Фелиция.          – Меня? О-о, она меня наоборот защищала. Когда я прятался за юбкой матушки, я чувствовал себя тут самым главным. Все вокруг начинали говорить со мной так ласково, – с теплотой вспоминает маньяк.          – Это радует, – легко выдыхает монстр.          – Несомненно, – также просто отвечает Генри.          Они снова коротко улыбаются друг другу, сжимая руки крепче. Было тепло и мягко, но кончики пальцев болели от наступающего морозного воздуха.          – А у тебя что там по семье? Живые остались?          – Я свою мать не знаю...                 – Умерла?           – Говорю же: не знаю. Ни разу её не видела. Меня воспитывал добрый воспитатель, который брал детей из неблагополучных детских домов.          – А как ты оказалась в детском доме?          – Я тоже не знаю. Когда ко мне пришло самосознание, я уже была там, – тяжело вздыхает Фелиция.          – А отец что?          – Отец был добр ко всем нам. Нас было шестеро, и я была почти самая младшая. ‎         – О, – резко втискивается Спэнсер: – нас тоже было много, и я был младшим, – Фелиция посмотрела вопросительно, и тот ответил: – одиннадцать человек! ‎         – Круто, – легко улыбается та, и снова начинает про себя: – мы жили в двухэтажном доме. Когда он меня взял, там все еще проходил ремонт. ‎         – Это как он смог удочерить тебя, если у него нет целого дома, где бы ты жила?          – Нет, дом был. У нас же было два этажа, а во время ремонта я спала со старшей сестрой, – пауза и шепот: – ненавижу её.          – Почему?           – Когда мне было четыре года, ей было тринадцать. Она постоянно называла меня слизнем и пыталась отрезать щупальца. А еще она постоянно уходила из дома, – Фелиция чешет затылок, – в общем, была проблемной.          – Она тоже из детдома?           – Да, все мы. Отец не мог иметь детей, а его друг владел детским домом, который был переполнен.          – Ну, ладно, – Генри неловко смотрит на луну, что скрылась в облаках, – и как детство прошло?          – Спокойно... Но я была бунтовщицей и тоже сбегала из дома, – глупо моргает та, вспоминая сестру, – но у меня реально были причины. ‎         – Какие?          – Важные, – нехотя отвечает Фелиция, начиная вспоминать другое.          – Ужас, – Генри тяжело поднимает другую руку, чтобы растормошить волосы Фелиции.       Фелиция показала язык, пытаясь поправить свою прическу. Из носа выходил еле заметный пар. Генри прижимал холодные ладони к губам, пытаясь согреть не то кожу рук, не то зубы.       – Может, пойдем уже?          – И зачем мы вышли на двадцать минут? – с некоторой злобой уточняет монстр.          – Я замерз, – уточняет маньяк.          – Надо было тебе взять второе пальто, – цокает девушка, но соглашается: – пошли.          Под массой длительных диалогов, парочка ушла далеко, посему осталось время для еще парочки вопросов:          – А почему мы так резко ушли?  Тебе не понравилась моя история про семью? ‎         – Я замерз, – холодно отвечает Генри, – я тебе это хотел сказать еще минут пять назад. В отеле продолжишь.          – Точно?          – Клянусь, – сухие холодные губы расплываются в теплой улыбке.       ‎Дорога в номер была долгожданной и желаемой для Генри. У него ужасно замерзли ноги, несмотря на теплые штаны. Пальцы стали чужими и твёрдыми, без возможности согнуть их.          – Не охолодала?  – сквозь ванную спрашивает Генри, где с прерывистым стоном греет руки с помощью горячей струи воды из-под крана.          – Даже не почувствовала, – с гордостью отвечает Фелиция, не выпуская из рук стакан с кипятком.          – Вижу.          Когда мужчина вышел, вытирая руки об полотенце, его встретила картина, как Фелиция, вжимаясь в пуховое одеяло и держа в руках кипяток, предназначенный Генри, смотрит в телевизор в упор. Увидев жаркий интерес старика, та отвечает:          – В отеле прохладно.          Закатив глаза как можно выше, мужчина улегся на свой край постели, используя вместо подушки свои руки.          – Че там по семейству твоему?  – наконец спрашивает маньяк.          – Ну... А на чем я остановилась? – устроила быструю проверку Фелиция, скрещивая руки на груди.          – Э-э, – мычит мужчина, почесывая затылок, – вы там, типа, с сестрой по всякой фигне из дома сбегали.          – Не по всякой!  – перебивает та, хлопая себя по щупальцам, – я просто не помню.          – Ну конечно, – кивает сосед, жалко насмехаясь над Фелицией.          – Ну так вот, – обиженно мычит та, – у меня была бунтарская жизнь... Иногда я была дурой, признаю.          – Все мы были дураками, – просто отвечает Генри.          Его глаза, до этого прямолинейные и пустые, стали сверлить Фелицию, которая мешкала на поверхности кровати, образуя волны. Обладатель морской болезни поставил отнятый кипяток, которым хотел позже запить таблетки и насильно, давя на виски монстра, положил Фелицию на плечо. Он внушил себе, что в ней резко проснулась подросток-бунтарка, о которой сейчас шла речь. Потому что уже взрослая женщина, у которой можно разглядеть очертание морщин, после сопротивлений мягко хихикала, протянув обе руки к шее Генри, будто младенец хочет изучить качающиеся перед ним планеты.          Когда Фелиция успокаивается, Облапанный продолжает:          – Я вон тоже и сбегал, и прятался, и дрался. Пытались воспитывать: в лицей отдали, балету обучили, к математике приучили, – смотря, как монтр с интересом слушает, не поднимая голову с руки, тот дополняет речь: – и палками били, и убирался я ежедневно в отеле. Короче всякой всячиной действовали на меня. Один хер: дело не продолжил, жену не родил, за детей не вышел. ‎         Когда Фелиция тихонечко захихикала, Генри скривился и высунул самый кончик белого языка. По ощущению, будто на нём остался волос, и это сильно беспокоило маньяка.          – Подожди, – успокоившись, останавливается монстр, – ты занимался балетом? ‎         Генри наигранно тяжело выдохнул и закатил глаза в стиле «это единственное, что тебя заинтересовало?» и честно ответил:          – Полгода в детстве. Там даже не балет, – свободная рука чешет затылок, – э-э... Там просто, знаешь, типа тренировок. Вытягивать лапки учили, прыгать, на носочках там. В общем, база такая. ‎Фелицию ничем не запутать, и та продолжает давить:          – А ты что-нибудь помнишь из этого?          Девушка обнимает со всех сторон костлявую руку Спэнсера. Ее щека терлась об прозрачную кожу, создавая тепло.          – У меня хорошая растяжка. Но это не плод балета, конечно. Он просто дал мне понимание, что я так... Умею? – глупо моргает маньяк: – умею садиться на шпагат и так далее. При первой же возможности я свалил с этого дурдома, но был благодарен открытым навыкам.          Не предупреждая, правая нога Генри взмыла вверх точным рывком, разгоняя сухой воздух. Носок, отточенный временем, гордо упирается в потолок, а нога, хоть и слабо дрожит от непривычки, напоминает длинную стрелку часов, показывая, что уже начало другого часа.          Второй фокус был показан сразу: мужчина, не стесняясь, что широкие штаны стали обтягивать в некоторых местах, осторожно, без помощи рук, поднимает ногу в сгибе колена, приводя все к одному и тому же. ‎Его лицо не дрогнуло, а мышцы и связки не почувствовали ничего нового. Генри смотрел на Фелицию, будто актриса в интересном кино хочет продемонстрировать свои гениталии. Только мужчина уже положил конечность на место.          Фелиция, удивленно ахая, застыла. Ей нужно было время, чтобы отойти от фокуса с поднятием ноги с такой точностью и скоростью, что было неестественно для старика.          – Короче, да. Балет не принёс мне никакой пользы, кроме напоминания, что мое тело тоже имеет гибкие свойства. А так я просто от скуки занимался растяжкой, – без умолку болтает Генри, – иногда она мне помогала: я мог сбегать с узких мест, где надо было ногу на плечо закинуть, – беззаботно смеется тот.          А Фелиция, так и не найдя слов, восхищенно улыбается.          – А меня научишь? – единственное, что она смогла выдать через время.          Генри, удивляясь, поднимает брови также высоко, как и поднял ногу. У него на языке крутилась старая пошлая шутка, которую он так и не произнес.          – Без проблем.          Фелиция мечтательно вздыхает и упирается взглядом в потолок. Но тут её резко посетили мысли, которые она сразу же озвучила:          – Как мы с моего бунтарского поведения перешли на то, что ты занимался балетом, любишь растяжку и научишь меня этому?          – Мы с тобой два дурака, – пожимает плечи маньяк, – почему мы не можем скакать с темы на тему? Я всю жизнь нарушал закон и этот с удовольствием нарушу.          Мужчина сгибает руку в локте, заключая шею Фелиции в объятие сустава. Ее нос упирается в бок Генри скорее не с болью, а со смехом. По груди распространилось какое-то общее тепло, незнакомое обоим ранее. Оно будто ударило током в самую душу, заставляя отстраниться друг от друга. Но вот только осадок в виде ощутимой взаимной доброты и заботы остался витать в кислороде. Его гоняли между двух тел, которым этика мешала слиться в одно. Только разговоры рыли пути к воссоединению:          – Мне еще долго на игле сидеть? – в манере Спэнсера спросила Фелиция. ‎Это было так близко к нему, что мужчина в начале даже не понял, что она имела ввиду. Через время тот ответил:          – Минимум месяц, – широкие свинцовые глаза Фелиции снова заставили оправдываться: – это не я придумал. Там большой список витаминов, и я их колю по-разному, чтобы они там друг с другом не убили тебя, – Фелиция ничего не понимает, поэтому требуется объяснение: – есть некоторые витамины, которые при взаимодействии друг с другом нейтрализуются или вызывают судороги и прочую ненужную нам хрень. Таких витамишек у нас жопой жуй, поэтому я их колю через день, меняя. Из-за их количества все это затянется на месяц другой.          – А если б это можно было смешивать, за сколько курс закончился?          – За недели две-три. Но мы не будет проходить галопом по Европам. ‎         Фелиция разочарованно вздыхает и снова ложится на спину, раскинув руки в разные стороны. Подобный ответ ее не устраивал  до жжения кожи в месте укола. Вместо этого она снова смотрит на непринужденного Генри, который не то делает вид, не то действительно сейчас такой бесстрастно спокойный. Внутри Фелиции же все бурлило и перемешивалось от ощущений и слов, от голосов и запахов. Это ее сводило с ума не хуже уколов, что вызвало какие-то подозрения.          – Ты хоть сам знаешь, что ты мне колешь? – Фелиция снова перевернулась на живот, продолжая качать поверхность кровати под собой.          – Ну, мне Эдвард дал указания... Я ничего сам не придумываю, – чешет затылок маньяк.          – А Эдвард может меня ненавидеть? – презрительно уточняет монстр, прищуривая глаза.          – Возможно, – задумался маньяк, – но операция заняла много времени. Сомневаюсь, что после этого он бы захотел, чтобы тебя не стало. Труд впустую, считай.          Фелиция искренне удивилась количеством потраченного на неё времени. Что они, спрашивается, делали целых четыре часа с ней? ‎         – Чем вы занимались столько времени?           Чувствуя осуждение сбоку, Генри отмахивается, как от надоедливых насекомых:          – У нас из медицинского были кушетка, шприцы и анестезия. Все! Мы тебя резали столовым ножом и вилкой!          Лицо монстра искривилось от этой информации. Ей казалось это некачественной шуткой , хотя маньяк выглядел обиженно и очень серьезно.          – А зачем вы меня резали, если меня надо было зашивать? – оскалившись, поднимает крик монстр.          Уже было не так весело и интересно, как пару секунд назад, но все еще казалось, что они жестоко шутят, ведь почему-то по-садистски друг другу улыбались.          – Ну я откуда знаю то!? Я не участвовал в операции равномерно. Я просто следил и поддерживал общее твое состояние, – его снова встречает хищный взгляд, – ну, чтобы дышала, жива вообще была. И инструменты в водке обрабатывал.          – Ну ладно, – потише отвечает Фелиция, сжимая одеяло в ладони. Она призадумалась и вновь стала говорить, дабы успокоить фантомные боли разрезанного вилкой живота: – а ты делал мне искусственное дыхание?          Генри туповато улыбался, и эта беззаботная усмешка осталась на его лице, когда глаза сделались злые и мрачные. Улыбка, в отличие от взгляда, была правдивая и желающая продолжение цирка. Его не устраивал подкол, но он был рад услышать колкий комментарий, который требовал, чтобы его подробно разобрали.          Все выдуманное событие было спроектировано в голове за несколько секунд и доведено до реальных деталей. Пока от тéльца отрезали мелкие кусочки разорванных тканей и доставали куски одежды и комки грязи, старик, устроивший всю эту ахинею жестко и беспрекословно целует раненную нимфетку в губы, особо не переживая за приличия. ‎Генри, что завис на секунды две, развивает эти мысли мотанием головы, думая о том, как это было отвратительно. Он переводит взгляд на Фелицию, что, щурясь, улыбалась.          Мужчина нелепо положил голову на подушку полностью, убирая вторую руку на грудину. За футболкой он что-то щупает, и его пальцы протяжно ведут по чего-то не сильно выраженного. Это было действие во время рассуждения, которое не имело ни смысла, ни оригинальной идеи. Фелиция терпеливо наблюдает за пальцами, не моргая. Им обоим скучно, поэтому это было необходимо.       Потерев руки, Генри утвердительно кивает шутке и тупо улыбается.       – Я бы хотела, чтобы все это прошло так быстро, – Фелиция снова обнимает Спэнсера.       Волосы упали на нос, заставляя вдохнуть сладкий запах шампуня. Это было прекрасно. Как и рука Генри, тепло оглаживающая горбатую спину.       – Ты забудешь обо всем, как о страшном кошмаре, – бархатный голос звучал комфортно и спокойно.       – Надеюсь.