Моя маленькая дрянь

Второй день нахождения в отеле прошел незаметно для Фелиции. Она много спала, просыпалась от чужого дыхания, от запаха свежей еды и ложилась обратно. Ее тело, закрытое толстенным одеялом, постоянно чувствовало мужские руки. Кожа считывала каждый шрам и ссадину, мозоль и глубокие отпечатки пальцев. Его большая ладонь, намазанная чем-то теплым и горьким, гладила немые раны. Он щупал пульс, делая это скорее от скуки и трогал женскую голову, чтобы убрать лезущие на лицо волосы.          Фелиция отказывалась вставать до следующего утра. Солнце обжигало раны. Болят они уже не так сильно, как днями ранее, но стоял непонятный дискомфорт, который стал причиной пробуждения. На руках остались поверхностные вмятины, а лицо несильно опухло. Кровать промялась под весом девушки, которая поменяла свое положение на сидячее. Волосы приняли нелепую форму, будто ее во сне били током. Она собрала их в хвост, используя оставленную резинку на тумбочке. Она была светлой и очень маленькой, с неровной поверхностью. Белые волосы без проблем собрались в один высокий тугой хвост.          Сидела она практически на краю кровати. Нога свесились и лениво качалась, подобно ветви, бьющиеся об оконное стекло. Тонюсенькая тень легла прямо на Фелицию, минимально прикрывая от солнца. По оранжевому свечению, монстр могла предположить, что проснулась очень рано. Часов в комнате не было, а Спэнсер, падлюка, все не приходил.          Девушка-разбойница из детского садика кидала в дверь клубы пряжи из сумки, что была глубоко спрятана под кроватью. Те, мягкие, но тяжелые, глухим стуком ударялись об деревянную дверь, падая на пол. Фиолетовая пряжа, липкая и твердая из-за капель крови, становится еще одним снарядом. Ее предназначением стало влететь в ничего не подозревающее лицо маньяка. Комок сбил того с толку и практически с ног, несмотря на легкость материала.          Фелиция неловко вжала голову в плечи, откидывая очередной клубок пряжи. Спэнсер, застывший в непонимании, держит в руках свой же кружочек, который нагло использовали против него, и полностью заходит в комнату. Под ногу ему попадает твердый маленький комочек толстой черной пряжи, и Генри, поскальзываясь на нем, шумно падает. Открывшаяся дверь ударяет маньяка по лбу и макушке. Весь этот акт был сопровожден тихим стоном боли и горькой обиды.          –  Боже, –  Фелиция очень шумно выдыхает, подползая к другому краю кровати. Она склоняется над лежавшим на полу человеком, что устало держится за бок.          –  Можно просто: «Мистер Спэнсер, Вы в порядке?», – голос вытянулся и прозвучал по-женски глупо. Генри тянется к протянутой руке, которая скорее тянется к полу под весом мужчины, – Но можно и «Боже», если тебе так привычнее.          Генри в итоге встает, опираясь на спинку кровати. Фелиция виновато сжалась, молча наблюдая за побитым человеком. Он садится на край.          – Как спалось? – гость комнаты осматривает новые владения монстра, в которых творился беспорядок. На полках упали картины и фотографии, книги раскрылись посередине, свешивая одну из сторон. А среди всего этого комки старой пряжи. Те разлеглись на кровати, окольцевав Фелицию. Затем оглянул оставшиеся части комнаты, где клубы уже одиноко валялись в хаотичном порядке.          –  Нормально… – устало шепчет Фелиция, пока Спэнсер зачарованно ахает:          – Матерь божья… – Генри, приоткрыв рот, смотрит на весь беспорядок.          – А я говорила, – хихикает монстр.          Генри удивленно и раздраженно поворачивает голову, пронзив взглядом Фелицию. Она выглядит уже не так напугано, наблюдая за реакцией маньяка. Мужчина не торопится действовать. Он лишь продолжает смотреть и выявлять творческие кляксы Фелиции. И между пряжей он замечает грязь и пыль, что его неприятно смущает. Она же и летает по комнате, и ее частицы светятся на солнце.          – Грязно тут… Давай ты у меня посидишь, а я уберусь? – монотонно тараторит Генри, сверля пыль усталым взглядом.          Фелиция радостно кивает и машет щупальцами, подобно восьмью хвостами. Генри улыбается, радуясь несдержанными эмоциями девушки.          Он угрожающе подходит к Фелиции, которая уже нагло тянется к нему, привставая на колени. Она с точностью предсказывает действия человека, который хотел взять ее на руки. Маленькая и неловкая, помещается в двух мужских руках, Фелиция вжимается в прямую грудную клетку. Ее рука осторожно касается груди маньяка, что была спрятана за ужасно тонкой прозрачной футболкой. Она чувствует неровности кожи и уходящий вниз продолговатый шрам. Генри томно выдыхает, но ничего не говорит.          Ногами он вычистил себе путь к двери, которую с трудом открыл. Выходя, нога цепляется за распустившуюся пряжу и та тянется по коридору, прям до самого входа в комнату Спэнсера. Идти, собственно, нужно было не более метра, посему это не было проблемой. Только снова этот же клубок помешал открытию двери, и Фелиция случайно ударилась виском об косяк, пока маньяк злобно боролся с материалом своего хобби. Фелиция обиженно обнимает ладошками побитый висок, а Генри жалобно ее кривляет. Нога, скованная одной нитью, закрывает дверь, оставляя еле заметный пыльный след.          Фелиция с ярким интересом осматривает комнату, что сильно отличалась от всех остальных. Она уже совсем забыла, что сидела на руках у Генри, что она схватилась за его шею, чтобы случайно не упасть. Когда рука стала болеть, та ее автоматически положила на свой недавно вспоротый живот.          – Кидать? – мужчина показывает носом на широкую кровать, где спит. Фелиция, напуганная, согласия не дает; ее хвост трясется под яростным мотанием головой, означающий отрицание. Генри широко улыбается: – А? Хорошо!          И Фелиция, находящаяся во власти Генри, плюхается на постель с легким выкриком, будто летит в пропасть.          Падение оказалось вовсе неболезненным, поэтому та ненадолго зависла, не понимая, почему не чувствует последствие полета. Она неловко приподнимается и садится, поворачиваясь к маньяку. Тот отлепляет от подошвы нитку. Метровая развязанная нить черного цвета летит на Фелицию с приказом «накручивай».          Пока она старательно закручивала нитку обратно, Генри снова говорил:          – Мы либо идем с тобой на кухню завтракать, либо, – Генри показывает на одинокий столик в углу комнаты, – за столом.          Фелиция показывает длинным пальцем на скромную мебель, которую Спэнсер обозвал Столом. Маньяк кивает, радуясь, что не придется носить Фелицию.          – Тогда жди меня через минут десять. Там, – мужчина показывает на дверь рядом с основной, – туалет и ванная. Тут, – рука показала на две палки, образовавшие крест, – костыли, чтобы дойти до ванной. Я так понимаю, тело все еще болит, раз ты не ходишь?          – Немного, – Фелиция немного удивляется резкому уточнению, – Предпочла бы не ходить.          – Если надо, сходишь, – Генри пожимает плечами, – Тогда я пошел, – только старик собрался отвернуться, но резко выхватил клубок из рук Фелиции и ярко продолжил: – Комнату не громить мне, ясно? Если скучно, – он, потянувшись, берет с тумбочки кубик Рубика. Он остался в провернутой до конца позе. Запутанные цвета рябили в глазах, посему желание навести на гранях порядок резко прибавилось. Фелиция еле ловит твердый, по сравнению с пряжей, кубик, прижимая тот к груди. Спэнсер улыбается этой глупости, и молча уходит, послав незамеченный воздушный поцелуй.          Фелиция привычно для себя легла на спину, а кубик уперся в одеяло ребром. Комната будто доминировала над ними с кубиком. Первое, что отличало ее от остальных комнат – кристальная чистота. Белые прямые стены, картины известных художников, натяжные белоснежные потолки и узорчатая черная люстра. Был проведен яркий регулируемый свет, а в углах комнаты, видимо, вместо плинтуса, светлая подсветка. Кровать привычно белая, постельное белье простое, как будто в отеле. У кровати была «крыша», и с нее свисали светлые бархатные шторы. Эта ткань напоминает Фелиции детали ее платья. ‎         В нем, напомним, тоже была основная привычная ткань, а декором была блестящая тряпочка. Кровать по желанию можно закрыть от внешнего мира, что монстру очень нравилось. Будь она не в первый раз внутри, воспользовалась этой возможностью по назначению.          Пол был практически голый, не исключая пушистый ковер рядом с кроватью и столом. Под кроватью, к сожалению, не оказалось еще одного мешка с пряжей, но были три пары тапочек. Желтые тапочки в виде цыплят лежали друг на друге, оголяя инородную тонкую подошву. Это был показатель самой любимой пары, если, конечно, не обращать внимание на хилый вид «голов» цыплят, хохолки которых потеряли свою форму и цвет. Фелиция достает щупальцами до самой дальней пары, осматривая обувь. Зелено-фиолетовые пушистые тапки грели руки. Было видно и понятно по нетронутым бумажкам, держащим форму, что тапочки так и не обували ни разу. Пахли они старостью, пылью и магазином. Размером они были немного больше размера Фелиции – тридцать восьмого с крупным хвостиком. Девушка старательно убирает принявшие смешную форму бумажки и надевает обувь на свои голые ноги. Ей идут эти тапочки.          Фелиция недолго красуется обувью, а потом ставит их на самое видное место, чтобы не забыть. Далее ей попадает на глаза мебель. Ее огромное количество. Две тумбочки с разных сторон, длинный шкаф с зеркалом, трельяж, небольшой столик в углу и тумбочка рядом с ним, на которой стоит старенький телевизор и лежит удлинитель. Видно, что мебель красили в ручную, ибо даже невооруженным взглядом видно мелкие неровности и плохое качество краски, что за долгое время потрескалась и стала хуже.          Ее глубокий интерес к комнате прерывается на хозяине. Пока он вне комнаты, зато его фотографии висят на когда-то пустой стенке. По старому пыльному прямоугольному следу видно, что маньяк недавно срывал картину с места, оставляя на стене шрам. На оставшихся фотографиях висят люди в халатах и с утками, старики с прямыми осанками и между всем этим хороводом одинокий Генри. Фотография черно-белая с легким желтым цветом.          Мужчина во время вылета птички из объектива камеры, в 1973 году, встал на первую ступень обучения врачом. На фотографии позади виден практически пустой стол. На нем остались пустые стаканы и бутылки, фантики и остатки от закуски. Позади мыльными кляксами пробежали головы товарищей, которых Спэнсер заботливо подписал. Это был день начала обучения – первое сентября.          Генри, как поняла Фелиция, врачом так и не стал. Ее это не интересовало так, как оставшиеся черты лица. Во многом они спустя тридцать семь лет стерлись и обрели иные формы. Не поменялись глаза, цвет волос (неужели еще в свои двадцать он был седой?) и легкая широкая улыбка. Хитрая и до дурачества глупая. Когда улыбается, немного щурится, посему лицо принимает детский вид.          Волосы менее запутанные и более короткие, кончики смотрят в верх, что выглядит аккуратнее, чем сегодняшнее гнездо Спэнсера. Над этим смеется даже сам Генри, рисуя белым мелом на бумаге треугольники в районе головы, имея ввиду неаккуратную прическу. Фелиция улыбается юному маньяку в ответ, боясь прервать улыбку первой.          Ей искренне нравится комната, полная истории в разных вещах. Например, у стенки, где дверь в ванную комнату, есть две метровые полки, на которых висят награды, кубки и медали. Некоторые из свисающих медалей сделаны своими руками, будто детскими. Фелиция, продолжая тепло улыбаться, думает, как маленький ребенок мог надевать эту медаль на маньяка, если он ее не сделал специально для себя. Кубки были тонкие и будто с тех самых неофициальных конкурсов, в примере которым Фелиция помнит песенный конкурс в школе. Они сделались совсем хрупкими и будто бумажными из-за старости. Позади стоящих статуэток – гордая стена из грамот, рисунков и странных чертежей. Женщина опасно приближается к краю кровати, чтобы оттуда разглядеть спрятанные картинки. С ее места линии смущенно сливались в странное нечто, и разобрать кости творения было невозможно. ‎         От внимательного осмотра полочек ее отвлекает Генри, что очень неаккуратно вошел в комнату, шумно ударяя дверь об стену. Сила удара сбивает одну из картин, и будто даже стекло трескается перед тем, как шумно упасть на пол. Мужчина, уже ставящий поднос на стол, не замечает утраты. Зато его привлек интерес Фелиции к его вещам, чему он был несказанно рад: ‎         – Интересно?           – Да... Это кто тебе делал? – Фелиция не торопится к еде, что, судя по густому пару, очень горяча.          – У Эдварда, – Генри говорит так, будто монстр всю жизнь знакома с евреем, – есть дети. Их всего пять, но троим уже под тридцатник. И вот они делали мне медальки, – Спэнсер останавливается, чтобы взять Фелицию на руки. Подняв не такую уж и тяжелую девушку, он продолжает, идя к столу: – Раньше мы проводили вместе очень много времени, посему у меня много их поделок и детских идей, – Фелиция кивает, – Последнюю медальку дали за то, что я, лет в тридцать пять, свои конфетки решил делать. Маленькие, очень сладкие и недорогие, но покупателей у них не было. Скорее всего, потому что в составе был свинец.          Фелиция от удивления приоткрыла рот.          – Ты серьезно?           Мужчина кивает, гордясь своей затеей. Фелиция раздраженно закатывает глаза, не зная кричать на Спэнсера или побаиваться его. ‎. . .          После завтрака день проходил лениво. Генри постоянно входил и выходил из комнаты, не то ударяясь, не то путая вещи, чтобы потом вернуться и опять что-то напутать. Фелиция лежала весь день, слушая сначала телевизор, а в перерывах на рекламу приходящего Спэнсера. В какое-то странное время он приходил с лекарствами, уколами и пугающими пилюлями. Пичкал всем этим монстра и уходил. К старым таблеткам прибавились еще и очень болючие уколы, после которых ужасно сильно жгло кожу. Раны практически не болят, замотанные марлей. На спине, скорее изрезанной веточками и острой сетью, решетка из йода.          В новостях оглашают начало шестого вечера. В странной позе, избегая контакта спины с постелью, Фелиция, упираясь щекой в простыню, пялится в экран. Телевизор квадратный и очень старый, звук частенько искажается и делается болезненным, но через десять часов просмотра привыкаешь к частым заиканиям уставшего ведущего новостей. Фелиция плохо понимает его акцент, особенно в таком формате, что немного ухудшает ситуацию. Еще до вечера голос в коробочке стал простым надоедливым шумом в комнате, и нелепые приходы Спэнсера веселили Фелицию больше. Под конец дня мужчина стал оставаться на подольше в комнате, уходил в ванную или долго стоял на балконе.          – Что там в новостях?  – маньяк простодушно заглядывает сначала в выпуклый экран телевизора, а потом в полузакрытые глаза Фелиции.          – Опять кто-то кого-то захватил, зарезал и украл, – девушка зевает, показывая максимальную скуку.          – Тут есть еще четырнадцать каналов. Если хочешь, – Спэнсер кидает на постель небольшой пульт, – можешь еще что-нибудь посмотреть. ‎Фелиция, дрожа, привстала на локоть, чтобы посмотреть на Генри. Ее взгляд сделался злой.          – А ты не мог это сделать десять часов назад?           Спэнсер неловко мигает глазами в ответ, а уши его краснеют. Он чешет затылок и туповато смотрит на пульт.          – Ну, ты не просила...          Фелиция все еще выглядит агрессивно, но решает не продолжать этот диалог. Ей было натурально жалко запыхавшегося человека. Она молча берет пульт и нажимает на мягкие кнопки, переключая каналы. Резина потеряла прежнее качество, посему стало испытанием нажать на нужную кнопку. Под конец остался на большом пальце след, но теперь из телевизора звучит испанский фильм с кривыми английскими субтитрами.          – А есть что-то на нашем?           – Война и Мир, – с легкой усмешкой отвечает маньяк, выуживая книги русского писателя.          Толстый кирпич в замызганной обложке падает на кровать, пугая Фелицию. Книга и ее история ей была практически неизвестна, но внушительные размеры напрягли.          – Ты издеваешься?          Спэнсер принял официальный вид:          – Не я управляю программой. Здесь на нашем языке только мультики будут, – мужчина эмоционально размахивает руками, хотя его лицо остается неизменным, – тем более новости то на нашем. И фильм на девятом канале. Меня же ты понимаешь, в чем проблема этого? – Спэнсер показывает пальцем на телевизор.          – Ты говоришь четко, спокойно и без заиканий. А телевизор твой так не умеет. ‎         Генри почему-то готов это принять как собственное оскорбление. Он туповато осматривает телевизор, уходящие в пол провода и смотрит в окно: погода стояла откровенно плохая.          – Погода плохая. Обычно он не такой тупой, – Генри пинает бок телевизора, который на удар ничего не ответил. Ни стона, ни удара в ответ.          Фелиция грустно кивает, ложась обратно. Пылкий характер Спэнсера, открывшийся сейчас, ее расстроил и немного напугал. Заметив это, человек медленно подошел к Фелиции, положил ладонь, пахнущую табаком, на голову. Он не торопится и совсем не хочет говорить и считает, что жеста будет достаточно. Лицо монстра немного расслабляется под давлением нежности, правда ситуация со скукой не улучшается. Она играется с мягкими кнопками пульта, терроризируя телевизор. Генри, пожимая плечами, снова уходит. ‎         Через время, игнорируя ужин, Фелиция снова засыпает. Она просыпалась моментами и засыпала снова, не чувствуя сытости. Перед мыльными глазами мелькал силуэт Генри. Его запах и противный табак витали в прохладном воздухе. Дождь меж этим тарабанил по стенам, окнам и крыше отеля, создавая свой неповторимый ритм. Фелиции было очень уютно здесь: все было полно теплом, заботой и простотой. Ей уже было не стыдно лечь глупо и не элегантно, не следила за волосами, ведь Генри, если посчитает нужным уберет с мокрого от пота лица лезущие локоны. Мужчина и его комната стали резко всем миром перед Фелицией, делая ее жизнь легкой и счастливой. ‎         Живот надоедливо урчал, и хотелось в туалет. Монстр очень медленно поднимает голову на маньяка. От того пахло очень хорошо и ярко, кожа лица была розовой и будто новой. Он по-хозяйски лежал на краю кровати в халате, закинув одну ногу на другую. В телевизоре знакомый голос что-то рассказывал, нечетко, из-за фильтра, озвучивая вопросы викторины. ‎Спэнсеру понадобилось время, чтобы увидеть проснувшуюся Фелицию. Он медленно поворачивает голову и кратко улыбается ртом, когда глаза остались в том же стиле «ни горячо-ни холодно»:          – Как спалось?  – Генри убавляет громкость телевизора, ведь сейчас придется сильно вслушиваться.          – Нормально, – Фелиция сильно напрягает горло, чтобы звучать громче, – а поесть есть что?           Генри кивает и молча встает с кровати. В этот раз не прозвучало его «жди через двадцать минут», он лишь покашлял, держась за грудную клетку, когда открывал дверь.          От удара упали два костыля. Ловкие, но медленные щупальца подобрали черные палки с силиконовыми концами. Фелиция, опираясь на палки, встала. Ни боли, ни резкого жжения не было, даже мышцы не ныли, когда девушка очень медленно встала на стопы полностью. Но движения были трудны настолько, что казалось, что идешь сквозь воду, не имея как таковой опоры. В общем, ходить просто было трудно.          Прошло, наверное, минуты три. Фелиции постоянно казался этот акт хождения сильно унизительным, и она боялась быть прибитой дверью или что ее в таком образе застукает Спэнсер, какой еще даже не планировал приходить. Фелиция наконец доходит до ванной комнаты, открывая дверь. Свет был внутри уже был включен.          Спэнсер, по ту сторону отеля, растерянный, бьется об открытую дверцу шкафчика. На лбу остался красный отпечаток. На руки попадают капли бурлящего кипятка, вызывая у маньяка шумный вскрик. Неотрывная струя воды наполняет маленькую чашечку, и ее цвет меняется на коричневый. Это был крепкий черный чай. Спэнсер кофе не переносит на дух.          Он заботливо перемешивает сахар, а затем, не прерываясь, льет молоко. Ранее он эту комбинацию не любил, но теперь, отпивая немного, восхищенно облизывает губы. А пока на сковороде шкворчит кучка наггетсов из морозилки. На деревянной дощечке нарезаны нередкие овощи соломкой. ‎Спэнсер упирается спиной в столик, а затылком в навесной шкафчик. В руках горячая чашечка, мысли сплетаются с паром. Жить стало будто проще. С появлением нового существа рядом Генри тот почувствовал себя живым. Уже даже наступающая бедность не пугала. И вся недавняя зарплата ушла на вещи монстру и на еду.          Он был готов тратить все финансы и продолжать голодать. Где-то в голове Генри понимал, что Фелиция, сильная и независимая, сбежит при первой же возможности, но думать он об этом не хочет. Пока Фелиция не может ходить, а за это время маньяк постарается привязать ее к себе. Он не в первый раз управляет женской душой, телом и разумом, но монстра видит он впервые. И его пугает факт, что Фелиция ему скорее всего будет не подвластна.          Даже эта мысль не отпугивала его романтичное настроение. Хотелось съесть чертовку вместо подгоревших наггетсов.          Генри, напуганный, хватается за сковородку. У кусочков перемолотого мяса осталась коричневая хрустящая корочка. Повезло не испортить ни ужин, ни впечатление о себе как о поваре. Спэнсер в виде цветов раскладывает на тарелочку наггетсы, под рисунок листья салата, по бокам кладет разноцветные овощи. Середина цветка – соус.          Довольный результатом, Генри несет очередной поднос в комнату. Фелиция лежит уже на постели. В ванной она заметила на стиральной машинке флакон парфюма. Он полон лишь на половину, а персикового цвета водичка смешно бьется о стекло в руках. Она пользуется случаем и пользуется парфюмом, оставляя часть Спэнсера на запястье. Резкий запах вывел из себя, вызывая резкую боль в висках. Перед глазами предстал знакомый образ мужчины. Брутальный, неспокойный и смешной, а еще очень приятно пахнет.       И Фелиция сама не помнит, как оказалась на кровати. Но сейчас она лежит, прикладывает запястье к носу и ждет очередного приема пищи. ‎Спэнсер-лучик, подобно упомянутому солнцу, открывает дверь ногой. Поднос он ставит на крышку телевизора, продолжая шоу, в котором он использует ноги не по назначению. Быть уж честным, Спэнсер отлично держался на носочках и имел отличную растяжку, какой Фелиция восхищалась. Она про себя хихикала над солнечным образом маньяка, что делал все так просто и легко, будто они были беззаботными подростками, которые сбежали от тиранов-родителей. ‎         – Bon appétit, chérie, – хихикает сам себе маньяк, ставя поднос прям на кровать. Подвернулся отличный случай похвастаться базовым уровнем иного языка.          – Merci, mon coup de foudre. Je t'adore, – голос приятно скользит, и остается липкий сладкий отпечаток в ушах. Фелиция учила французский в школе вместо немецкого и очень любила учительницу французского, которую тоже звали Фелицией. Благодаря ей, монстр полюбила свое имя.          Генри придурковато улыбается. Он ничего не понял.          Фелиция смущается, а стыд становится постепенно колким и горячим. Было рисково признаваться в легкой детской симпатии. Мужчина ничего не понял, но ему однозначно понравился тон, посему он, хлопая светлыми ресницами, пытается выбить у девушки ответ. От его напора появилось ощущение, будто Генри все понял и просто издевается. Фелиция решила отвлечься на пищу, даже не смотря на прилипшего Генри.          В конце концов и ему надоело, тогда он взял свою чашку и, уверенно смотря в телевизор, медленно отпивает. Всему раствору не хватало немного сахара, что делало чай практически невкусным. Маньяк случайно выпил все за несколько больших глотков, и руки быстро освободились. Фелиция рядом ела медленно, с аппетитом разгрызая пригоревшие наггетсы. Спэнсер, пользуясь случаем, выхватывает самый ближний к нему наггетс и, не пользуясь соусом, кусает. Женщина от возмущения и смешного удивления приоткрывает рот. Генри, делая вид, что так и должно быть, еле заметно улыбается. Он старательно кусает щеки, чтобы оставить прежний ширм. Но в итоге не выдерживает под таким же смешным и строгим взглядом, тихонечко хихикая. Фелиция, вжимаясь в плечи, сдержанно смеется. Ее смех становится громче, хотя как таковая смешинка-минутка шла совсем недолго. ‎         В итоге девушка пододвигает тарелку ближе к маньяку. Далее они сидели молча, смотря в одну светящуюся точку. Было столько вопросов и слов, но будто сейчас не время для них. Все еще впереди, если кто-то из них не умрет.