Инстинкт

      Дом Сукуны встретил их тишиной: той особой, давящей тишиной, какая бывает в жилище человека, привыкшего жить один. Рёмен не стал включать свет в прихожей: ему хватало ночного зрения, чтобы пройти в спальню, не споткнувшись о порожек и не задев плечом дверной косяк. Тело на плече почти не шевелилось, только дыхание оставалось частым и поверхностным, а пальцы парня всё ещё слабо цеплялись за его куртку, сминая грубую ткань. Сукуна чувствовал жар, исходящий от щенка, даже через одежду: сухой, нездоровый жар, от которого его собственная кожа начинала зудеть.       Он сбросил парня на кровать без особых церемоний. Чужое тело ударилось о матрас с глухим звуком, пружины жалобно скрипнули, и мальчишка издал невнятный стон, перекатываясь на бок и поджимая колени к груди. В тусклом свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь неплотно задёрнутые шторы, Сукуна мог разглядеть его: взъерошенные розовые волосы, поблёскивающая от испарины кожа, искусанные до красноты губы. Одежда на парне была мятой и влажной, прилипала к телу, обрисовывая очертания поджарого, но не тощего торса. Обычный с виду парень, подросток, каких Сукуна сотнями видел в городе, — и всё же не человек. Слишком резко пах, слишком остро реагировал на его присутствие.       Рёмен стянул с себя куртку и отбросил её в кресло. Тяжёлые ботинки полетели следом, глухо ударяясь о пол. Он остался в тёмной футболке и джинсах, и теперь, когда лишняя одежда не мешала, подошёл к кровати.       Мальчишка смотрел на него снизу вверх. Зрачки у него были расширены настолько, что радужка казалась почти чёрной, лишь по краям сохраняя тонкую медовую каёмку. Он дышал ртом — часто, рвано — и Сукуна видел, как вздымается и опадает его грудь, как подрагивают пальцы, вцепившиеся в покрывало. — Посмотри на себя, — произнёс мужчина, и голос его прозвучал низко, почти лениво. — Щенок, у которого первый гон. Ты вообще понимаешь, что с тобой творится?       Юдзи шумно сглотнул, но не ответил. Только блеснули в темноте клыки, когда он облизнул пересохшие губы. Запах его стал резче: мускусный, пряный, с какой-то сладковатой, почти приторной ноткой, от которой у Сукуны непроизвольно раздулись ноздри. Он знал этот запах: феромоны. — Я не… — голос у парня сорвался, получился хриплым и жалким. — Я не знаю, как это остановить. — Остановить? — Сукуна усмехнулся, присаживаясь на край кровати. Матрас прогнулся под его весом, и тело парня слегка сместилось в его сторону, словно притянутое магнитом. — Это не останавливают, щенок. Это переживают. Обычно с самкой. Но её у тебя нет.       Он протянул руку и коснулся чужого лица — не грубо, но и не особо нежно. Просто провёл пальцами по горячей, влажной щеке, стирая дорожку пота, и чуть надавил на скулу, заставляя мальчишку поднять голову и встретиться с ним взглядом. — Давай установим правила, — сказал мужчина. — Ты в моём доме. Ты будешь делать то, что я скажу. Если попытаешься меня укусить всерьёз — я сверну тебе шею. Ты понял?       Юдзи смотрел на него несколько долгих секунд, и что-то в его взгляде было такое, что заставило Сукуну на мгновение замереть: не страх, не злость, а странная смесь растерянности и… облегчения? Словно мальчишка только сейчас осознал, что кто-то другой возьмёт на себя ответственность за происходящее. Что ему не придётся справляться с этим одному. — Понял, — выдохнул он и тут же зажмурился, потому что новая волна жара прокатилась по телу, заставляя выгнуться и вжать затылок в подушку.       Сукуна некоторое время просто смотрел на него. Затем вздохнул — тяжело, раздражённо — и запустил пальцы в собственные волосы. — Чёрт с тобой, — пробормотал он. — Сначала обнюхай меня.       Он наклонился ближе, подставляя шею. Это было необходимо: среди оборотней знакомство с запахом играло ключевую роль. Если мальчишка запомнит его запах, если признает его как нейтральный или даже свой, это снизит уровень агрессии и сделает щенка более управляемым и послушным. Сукуна знал это. Знал он и то, что подставляет уязвимое место тому, у кого во рту имеются острые клыки, способные перегрызть сонную артерию одним движением. Но он также знал, что пацан не нападёт. Не в том он состоянии, чтобы сейчас это делать.       Итадори замер. Он смотрел на открытую шею Сукуны, и его ноздри трепетали, втягивая воздух. Запах у Рёмена был тяжёлый: табак, металл, кожа, что-то древесное и горьковатое, вроде коры старого дуба. Пах опасностью и силой. Но ещё… ещё этот запах странным образом успокаивал. Юдзи не мог объяснить этого. Он просто потянулся носом к чужой шее и вдохнул глубже, чувствуя, как жар внутри на мгновение отступает, сменяясь чем-то похожим на комфорт. — Хорошо, — выдохнул он, сам не зная, к чему это относилось. Сукуна позволил ему обнюхивать себя ещё с полминуты, а затем наконец отстранился. — Теперь раздевайся.       Юдзи замер, переводя на него ошарашенный взгляд. В горле у него что-то булькнуло: не то рык, не то скулёж. Он явно не ожидал такого прямого приказа, и Сукуна заметил, как его пальцы сильнее стиснули покрывало, а кожа на щеках потемнела от прилившей крови. Стыд? Смущение? В его состоянии это было почти забавно. — Я… что? — Раздевайся, — повторил Сукуна тоном, не терпящим возражений. — Твоя одежда мокрая насквозь. Ты в ней спёкся заживо. Снимай, или я сниму сам.       Юдзи колебался ещё пару секунд, а затем, видимо, здравый смысл (или инстинкты) взяли верх. Он начал стягивать с себя толстовку, и это получалось у него до отвращения неуклюже: руки дрожали, ткань застряла где-то на уровне воротника, натянулась, и послышался треск ниток. Юдзи зарычал от разочарования — низко, гортанно — и дёрнул сильнее, высвобождаясь наконец. Толстовка полетела на пол.       Обнажённый торс блестел от пота. Сукуна рассматривал его с профессиональным интересом: ключицы, выступающие не слишком сильно, ровные плечи, грудь, подтянутую, но не перекачанную, с маленькими сосками, уже затвердевшими от холодка, гуляющего по комнате. Живот плоский, с проступающими кубиками и с парой выступающих вен, уходящих под пояс джинсов. Их парень тоже стянул, но с трудом: приподнял бёдра, сжимая зубы от пробегающих по телу спазмов, и наконец освободился от влажной ткани. Нижнее бельё осталось последним — тёмно-серые боксеры, промокшие насквозь, с отчётливой выпуклостью спереди. Их Юдзи снял быстро, почти механически.       Сукуна цокнул языком. Мальчишка был возбуждён. Неудивительно. — Вот так, — сказал он, поднимаясь с кровати. — Лежи пока.       Он вышел из спальни, чтобы принести тюбик со смазкой — благо, у него имелся запас на случай, если захочется расслабиться с одной из девиц, иногда скрашивавших его одиночество. Когда он вернулся, мальчишка лежал на боку, поджав колени и обхватив плечи руками. Он выглядел донельзя жалким: дрожащий, раскрасневшийся, с влажными от выступивших слёз ресницами. Увидев Сукуну, он тут же напрягся и попытался принять более собранный вид, но получалось плохо.       Мужчина снова сел на кровать и похлопал ладонью по матрасу рядом с собой. — Иди сюда. Юдзи подчинился не сразу. Он помедлил, разглядывая Сукуну с опаской, принюхиваясь и явно пытаясь считать его намерения по запаху, позе, интонации. Но жар внутри него снова усилился, и он невольно сместился ближе, придвигаясь на коленях к мужчине.       Сукуна помнил, что для оборотней важны не только запахи, но и жесты. Он протянул руку и взял парня за подбородок, не сжимая, но удерживая. Затем наклонился и поцеловал. Не глубоко, без нажима — скорее пробуя на вкус, проверяя чужую реакцию. Губы у мальчишки были сухими и горячими, и он тут же ответил на поцелуй: робко, неумело, но с голодной жадностью, от которой у Сукуны что-то ёкнуло в груди. Щенок явно не умел целоваться. Это можно было понять по тому, как он неуверенно двигал губами, как то и дело замирал, будто ожидая, что его оттолкнут, как неуклюже пытался повторить движение языка, которому Сукуна его учил прямо сейчас.       Когда они разорвали поцелуй, между губами протянулась тонкая ниточка слюны. Юдзи тяжело дышал, глядя на Сукуну из-под полуопущенных век. Зрачки его были совершенно безумными. — Ещё, — прошептал он. — Пожалуйста.       Сукуна усмехнулся. Ему начинал нравиться этот щенок. — Будет тебе «ещё», — пообещал он, отщёлкивая крышку тюбика. — Перевернись на живот. И подними задницу.       Пацан замешкался на мгновение, но инстинкты снова взяли верх над смущением. Он лёг на живот, сгребая подушку под грудь, и приподнял таз, немного неуверенно. Поза получалась уязвимая и откровенная, и Сукуна дал себе секунду, чтобы просто полюбоваться видом: изгиб спины, ямочки на пояснице, две аккуратные половинки задницы, между которыми виднелась сжатая, порозовевшая дырочка ануса. — Хороший вид, — прокомментировал Рёмен, и мальчишка под ним тут же издал сдавленный звук, нечто среднее между рыком и смущённым стоном. Уши у него покраснели.       Сукуна выдавил смазку на пальцы щедро, не жалея. Он знал, что у парня это будет впервые, а с его состоянием любая боль могла стать серьёзным стрессом. Стоило подойти к делу аккуратно. Он провёл влажными пальцами по ложбинке между ягодиц, наслаждаясь тем, как мальчишка вздрогнул и замер, а затем осторожно коснулся входа, размазывая смазку круговыми движениями. — Дыши, — приказал он. — Глубоко и медленно.       Юдзи попытался выполнить указание, но когда первый палец начал проталкиваться внутрь, он всё равно зашипел и невольно сжался, отчего мышцы стали только туже. — Тише, — Сукуна положил свободную руку ему на поясницу, прижимая к матрасу и не давая извиваться. — Расслабься. Я не собираюсь делать тебе больно. — Ага, — выдохнул Юдзи с нервным смешком, — конечно. Меня просто трахает пальцем охотник на оборотней. О чём вообще беспокоиться. — Не ёрничай, — Сукуна надавил чуть сильнее, и палец вошёл до середины. Юдзи задохнулся, вцепляясь зубами в подушку. Внутри у него было туго и жарко, стенки сжимались так, будто пытались вытолкнуть инородное тело. Сукуна замер, давая привыкнуть, а второй рукой начал поглаживать его по спине: вдоль позвоночника, от шеи до поясницы и обратно. — Вот так, — бормотал он, и его голос был ниже обычного, спокойнее что ли. — Ты молодец, щенок. Хорошо принимаешь.       Юдзи всхлипнул то ли от похвалы, то ли от странного ощущения, которое начинало разливаться оттуда, где палец Сукуны осторожно двигался внутри. Это не было больно. Это было… необычно. Инородно. Но вместе с тем странно возбуждающе.       Сукуна продолжал разрабатывать его медленно, методично. Он вводил палец глубже, двигал им, чуть разводил в стороны, растягивая тугие мышцы. Смазки было много, она чавкала при каждом движении, и этот звук казался мальчишке до ужаса пошлым. Он уткнулся лицом в подушку, вдыхая запах чужого постельного белья, и чувствовал, как его собственное возбуждение растёт, как член наливается тяжестью, прижимаясь к матрасу. Он начал машинально двигать бёдрами то ли пытаясь уйти от ощущений, то ли, наоборот, насаживаясь сильнее. — Вижу, тебе нравится, — прокомментировал Сукуна, добавляя второй палец. Юдзи застонал в голос — теперь уже громче, откровеннее. Второй палец вошёл неожиданно легче, несмотря на сопротивление мышц, и Сукуна понял, что может двигаться немного быстрее. — Я… это просто… — мальчишка запнулся, так и не найдя подходящих слов. Всё, на что его хватало, — это сжимать в кулаках простыню и дышать, стараясь не сорваться в крик от переполняющих ощущений. В груди всё горело, между ног было мокро от смазки и собственных соков — его тело вырабатывало их, готовясь к спариванию, — и каждый толчок пальцев внутри него отдавался электрическим импульсом где-то глубоко в животе.       Сукуна тем временем нащупал внутри него ту точку, нажатие на которую заставило мальчишку дёрнуться всем телом и взвизгнуть в подушку. — Вот она, — пробормотал Рёмен с довольной усмешкой. — Теперь будет приятне.       Он надавил снова, и Юдзи закричал — сдавленно, глухо, потому что его лицо было вжато в подушку. Тело его выгнулось дугой, и он замотал головой, не в силах терпеть такой напор удовольствия. — Хорош… — простонал он сквозь зубы. — Сукуна, пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — Рёмен наклонился ближе, не прекращая движений пальцами. — Скажи словами. Что ты хочешь, щенок?       Юдзи всхлипнул. Он никогда в жизни не просил ни о чём подобном, и сама мысль о том, чтобы сказать это вслух, заставляла его щёки пылать. Но тело требовало большего, тело сходило с ума, и жар внутри него становился невыносимым. — Трахни меня, — выдохнул он наконец, и голос его сорвался на жалобный скулёж. — Пожалуйста, я больше не могу…       Сукуна убрал пальцы. Мальчишка тут же заскулил от ощущения пустоты, но Рёмен уже стягивал с себя футболку и расстёгивал джинсы. Ему самому требовалась разрядка: наблюдать за тем, как мальчишка корчится под ним, как сжимает его пальцы, как непроизвольно двигает бёдрами — всё это было чертовски возбуждающе. Член у него стоял как каменный, и головка уже блестела от выступившей смазки. — Перевернись, — скомандовал он, снимая джинсы и бельё. — Я хочу видеть твоё лицо.       Юдзи с трудом — тело едва слушалось его — перевернулся на спину, тяжело дыша и глядя на Сукуну снизу вверх. Он был открыт, уязвим, совершенно обнажён; в то же время его тело, несмотря на смущение, реагировало на происходящее самым откровенным образом. Член у него стоял, прижимаясь к животу и оставляя на коже влажную дорожку, яички поджались, а разведённые в стороны ноги открывали вид на разработанную пальцами дырочку, которая всё ещё была влажной от смазки и слегка приоткрытой.       Сукуна взял тюбик, снова выдавил смазку — теперь уже на свой член — и придвинулся ближе. — Будет немного больно, — предупредил он. — Постарайся расслабиться.       Юдзи кивнул, сглатывая. Он был благодарен за предупреждение, но в данный момент он был готов на всё, лишь бы это не прекращалось. Лишь бы Сукуна продолжал к нему прикасаться, продолжал быть рядом, продолжал делать хоть что-то, что приглушало этот сводящий с ума жар.       Головка упёрлась в растянутый вход, и Сукуна начал входить — медленно, миллиметр за миллиметром. Юдзи задержал дыхание, чувствуя, как его наполняют, распирают, заставляют принять в себя то, что по размерам значительно превосходило два пальца. Это было совсем другое ощущение: не просто инородное, а глубокое, полное, почти невыносимое. В уголках глаз скопились слёзы, и одна покатилась по виску, теряясь в волосах. — Тш-ш, — Сукуна наклонился и слизнул слезу с его виска, что заставило мальчишку вздрогнуть и распахнуть глаза. — Всё хорошо. Я не порвал тебя.       Он продолжал входить, пока не погрузился полностью. Юдзи чувствовал его всем телом: как Сукуна заполняет его до предела, как пульсирует внутри, как тяжело он дышит, нависая сверху. Он держался за его бёдра, сжимая пальцами кожу, оставляя синяки, но Юдзи было всё равно. Он смотрел в алые глаза, горящие в темноте, и чувствовал странное, почти болезненное удовлетворение от того, что теперь он не один. — Двигайся, — попросил он охрипшим голосом. — Пожалуйста.       Сукуна не заставил просить дважды. Он вышел почти полностью и вошёл снова: медленно, но с каждым разом набирая ритм, двигаясь всё быстрее и глубже. Смазка хлюпала, звук получался мокрый и непристойный, и в сочетании с их общим тяжёлым дыханием и поскрипыванием кровати он заполнял всю комнату. Юдзи стонал в голос, уже не пытаясь сдерживаться, и его стоны становились громче с каждым толчком.       Сукуна трахал его методично, выцеливая ту самую точку внутри, и когда ему это удавалось, мальчишка под ним срывался на крик, выгибаясь дугой и выпуская когти. Острые кончики царапали спину Сукуны, оставляя красные полосы на коже, но Рёмен только шипел сквозь зубы и продолжал двигаться. Боль его не останавливала. Наоборот, она добавляла остроты ощущениям. — Хороший щенок, — выдохнул он, наклоняясь ниже и вжимая Юдзи в матрас. — Такой послушный… Такой жадный до члена…       Юдзи всхлипнул от стыда и возбуждения одновременно. Ему нравилось, когда Сукуна так с ним говорил. Нравилось быть для него «хорошим щенком». Нравилось, когда его хвалили. Он и не подозревал за собой такого раньше.       Сукуна продолжал трахать его в миссионерской позе до тех пор, пока Юдзи не начал срываться в первые признаки оргазма: он хватал воздух ртом, дрожал всем телом, сжимался вокруг члена в особенно сильных спазмах, и его пальцы судорожно скребли то по простыне, то по коже плеч мужчины. Тогда Сукуна вдруг остановился и вышел из него.       Юдзи заскулил от разочарования так громко и отчаянно, что Рёмен едва не рассмеялся. — Спокойно, — сказал он, переворачивая мальчишку на живот и ставя на четвереньки. — Я просто меняю позу. Хочу посмотреть, как тебе понравится эта.       Он снова вошёл — на этот раз резче, не так осторожно, потому что дырочка была уже достаточно разработана. Юдзи заскулил, вжимаясь лицом в подушку, и его спина прогнулась, а задница подалась навстречу. В этой позе он чувствовал себя иначе: как-то более… правильно. Более инстинктивно. Что-то глубоко в его звериной сути признавало эту позу как естественную, природную, правильную для спаривания. Он неосознанно начал насаживаться на член Сукуны сам, двигая бёдрами в такт движению, и с каждым толчком его стоны становились всё более низкими и гортанными. — Вот как, — прокомментировал Сукуна сдавленным голосом. Его самого происходящее заводило донельзя. — Значит, по-собачьи тебе нравится больше… Кто бы сомневался, пёс…       Юдзи в ответ только зарычал, но рык получился не угрожающим, а каким-то удовлетворённым, почти мурлыкающим. Он подавался назад, насаживался до конца, и его собственный член, оставленный без внимания, раскачивался в такт движениям, разбрызгивая капли смазки по простыне. Сукуна протянул руку и обхватил его, начиная двигать ладонью в такт толчкам — грубо, быстро, без нежности, но именно это и нужно было мальчишке. — Сукуна… я сейчас… я не могу больше… — Кончай, — разрешил Рёмен, сжимая пальцы чуть крепче. — Давай, щенок. Я хочу это видеть.       И Юдзи кончил с громким, надрывным стоном, который больше походил на вой. Его тело сотрясали спазмы, он изливался на простыню, на пальцы Сукуны, на собственный живот, и в этот момент его узел — вздутие у основания члена, характерное для оборотней — набух и напрягся, не находя самки, с которой можно было бы сцепиться. Юдзи неосознанно сжал внутри себя член Сукуны ещё сильнее, и это стало последней каплей: Рёмен кончил следом, выплёскиваясь глубоко внутрь с низким, утробным стоном.       Они замерли так на несколько секунд: Юдзи, обессиленно рухнувший на подушку, и Сукуна, всё ещё прижимающийся к нему сзади, всё ещё внутри. Дыхание у обоих было рваным и частым, сердца колотились так, что это наверняка было слышно в тишине комнаты.       Первым зашевелился Сукуна. Он осторожно вышел, заставляя Юдзи простонать от ощущения опустошённости и чувствительности, и лёг рядом, переворачивая мальчишку на бок и притягивая к себе. — Как ты? — спросил он, и в его голосе, вопреки обычному, не было ни насмешки, ни грубости. Только усталость и какое-то почти неуловимое беспокойство, которое не было свойственно человеку вроде него.       Юдзи не ответил. Он уткнулся носом в грудь мужчины, вдыхая его запах, и прикрыл глаза. Жар внутри него немного отступил, но он знал: это ненадолго. Гон продлится ещё несколько дней, и ему понадобится помощь. Но сейчас, в этот момент, ему было спокойно. И он позволил себе просто полежать в чужих объятиях, слушая размеренное биение сердца и чувствуя, как большая ладонь гладит его по голове, перебирая спутанные розовые пряди.       Он не заметил, как уснул.       Проснулся Юдзи от того, что его тело снова горело.       В первые мгновения он даже не понял, где находится. Чужая кровать, чужой запах, чужое тепло рядом — всё это сбивало с толку, заставляло напрячься и принюхаться. Но уже через секунду вчерашние события нахлынули на него удушливой волной, и он зарылся лицом в подушку, чтобы хоть как-то спрятаться от самого себя. Он помнил всё: как тёк по его вискам пот, как он просил трахнуть его, как выгибался под чужим телом и стонал в голос. Помнил, как кончал, как вскрикивал, как позволял делать с собой всё, что угодно. Всё это было до одури стыдно, но вместе с тем от воспоминаний по телу пробегала предательская дрожь, а внизу живота снова начинало разливаться знакомое, сводящее с ума тепло. Гон не закончился. Гон и не думал заканчиваться.       Он осторожно повернул голову. Сукуна лежал рядом на спине, закинув одну руку за голову, другую вытянув вдоль тела. Спал ли он? Было не похоже. Скорее, дремал — вполглаза, вполуха, как, должно быть, привык за годы охоты на оборотней. Юдзи задержал дыхание, разглядывая его. Огромный даже во сне, Рёмен занимал собой добрую половину кровати. Накачанные плечи, рельефная грудь с тёмными сосками, выступающие мышцы живота, уходящие вниз к тому месту, которое сейчас было скрыто одеялом. Его правая сторона лица, та самая, обезображенная шрамами, была обращена к Юдзи, и мальчишка впервые мог как следует разглядеть ожог при свете ночника, оставленного включённым с вечера. Кожа там была неровной, стянутой, багрово-розовой, с белёсыми прожилками. Сукуна не пытался это скрыть — да и как скроешь половину лица? — и Юдзи вдруг подумал, что шрам этот его не уродовал. Он делал его опаснее. Делал его тем, кем он был: выжившим, монстром, двуликим демоном.       Словно почувствовав чужой взгляд, Сукуна приоткрыл глаза. Алые, даже в полутьме, они уставились на Юдзи с ленивым прищуром, и по губам мужчины скользнула усмешка. — Проснулся? — его голос прозвучал хрипловато спросонья. — Я думал, ты проспишь дольше.       Юдзи промычал что-то невразумительное и снова уткнулся в подушку, пряча лицо. Говорить было стыдно. В глаза смотреть — тем более. — Да ладно тебе, — Сукуна перекатился на бок, и его ладонь легла Юдзи на затылок, пальцы зарылись в розовые пряди. — Чего ты стесняешься? Вчера орал на весь дом, а теперь в подушку прячешься? — Вчера было другое, — пробубнил Юдзи, и его голос прозвучал глухо из-за того, что он так и не поднял лица. — Вчера я вообще себя не контролировал. — А сейчас контролируешь?       Вопрос прозвучал почти невинно, но Юдзи сразу почувствовал подвох. Он поднял голову и тут же наткнулся на внимательный, выжидающий взгляд. Сукуна смотрел на него так, словно проверял — действительно ли контролирует? Действительно ли может сейчас отвечать за свои слова и поступки?       Юдзи прислушался к себе. Жар в теле пока что был терпимым — тлеющим, а не пылающим. Наверное, это было то самое «затишье» между волнами, о котором он слышал от старших оборотней в стае. Перерыв, который давался организму для восстановления сил перед следующим раундом. — Контролирую, — ответил он честно. — Пока что. — Хорошо, — Сукуна убрал руку с его затылка и сел на кровати, потягиваясь. Позвоночник хрустнул, мышцы перекатились под кожей. — Тогда вставай. Пойдём завтракать.       Юдзи удивился. Он ожидал, что Сукуна снова завалит его в постель и продолжит с того, на чём они закончили ночью, но, видимо, Рёмен рассудил иначе. Это сбивало с толку. Юдзи ещё не понимал его: не понимал логики этого человека, его привычек, его настроения, которое менялось непредсказуемо. Он только начал изучать своего временного… кого? Партнёра? Хозяина? Охотника, который не стал убивать? Ни одно слово не подходило под описание.       Они оделись — вернее, Юдзи оделся в то, что нашёл на спинке стула. Его собственная одежда всё ещё была влажной, поэтому он натянул первую попавшуюся футболку Сукуны и его же шорты, подвязав их на бёдрах, чтобы не сваливались. Футболка висела мешком, доходила почти до середины бедра, ворот сползал с плеча, открывая ключицы. Когда Юдзи вышел на кухню, Сукуна, уже стоявший у плиты, повернулся и замер с лопаткой в руке.       Несколько секунд он просто смотрел. Потом втянул воздух сквозь зубы и отвернулся к плите. — Чёрт, — выдохнул он тихо, но Юдзи всё равно услышал. — Что? — забеспокоился он. — Я что-то не так надел? — Всё так, — Сукуна не обернулся. — Просто… садись, ешь.       На столе уже стояла тарелка с яичницей и беконом, а также нарезанный хлеб и масло. Юдзи уселся, поджав под себя одну ногу, и принялся за еду. Голод у него был зверский: организм требовал восполнить потраченную энергию, и он умял половину порции быстрее, чем Сукуна успел налить им обоим кофе. Когда Рёмен наконец сел напротив, он застал мальчишку за тем, как тот подбирал хлебом остатки желтка с тарелки. — Неплохой аппетит, — заметил он.       Юдзи замер с хлебом в руке. Потом сглотнул и посмотрел на Рёмена виновато. — Извини. Я быстро ем. — Я заметил, — Сукуна отхлебнул кофе. — Не извиняйся. Ешь сколько хочешь.       Юдзи кивнул и снова уткнулся в тарелку. Сейчас, при свете дня, он вёл себя совсем иначе, чем ночью: больше смотрел, больше слушал, больше осторожничал. Сукуна это видел. Пацан будто прощупывал границы дозволенного — как далеко можно зайти, за что получишь по лбу, а за что, возможно, погладят. Оборотень, но с повадками щенка, которого только-только подобрали с улицы.       После завтрака Юдзи вызвался помыть посуду. Сукуна не спорил. Он стоял у окна с чашкой кофе и наблюдал, как мальчишка возится у раковины: тщательно намыливает губку, трёт тарелки до скрипа, ополаскивает проточной водой. Движения у него были аккуратные, даже дотошные — неожиданная черта для того, кто ещё ночью рычал и выл в его постели. — Ты часто готовишь? — спросил Сукуна.       Юдзи пожал плечами: — В стае все по очереди готовят. Я люблю возиться на кухне. — Хорошо. Завтра приготовишь завтрак.       Юдзи повернулся к нему, и на его лице на мгновение мелькнуло удивление. Он явно не ожидал, что Сукуна заговорит о «завтра» — то есть о том, что он всё ещё будет здесь и завтра. Что его не вышвырнут сразу после окончания гона. Что ему позволено остаться. — Ладно, — сказал он просто и отвернулся к раковине.       День прошёл в странном, почти сюрреалистичном спокойствии. Жар внутри Юдзи нарастал постепенно — не так резко, как вчера, но верно и неотвратимо. Он чувствовал его приближение, как чувствуют приближение грозы: сначала тяжесть в воздухе, потом первые, ещё далёкие раскаты, а затем уже обрушивающийся ливень. Пока что были только тяжесть и тлеющее тепло внизу живота, но он уже знал, что к вечеру всё повторится.       Они с Сукуной почти не разговаривали. Рёмен занимался какими-то своими делами: сидел за ноутбуком, просматривал документы, кому-то звонил и говорил короткими, резкими фразами. Юдзи не вслушивался. Он бродил по дому, изучал обстановку, принюхивался к углам. Дом у Сукуны был большой, двухэтажный, с несколькими спальнями, кабинетом и гостиной на первом этаже. Мебель добротная, но без излишеств. Минимум декора. Никаких фотографий на стенах, никаких безделушек на полках — только функциональные вещи. Дом человека, который живёт один и не планирует никого сюда впускать.       К вечеру мальчишку снова начало лихорадить. Он сидел на диване в гостиной, кутаясь в плед, пока Сукуна допивал вторую чашку кофе. Волны жара накатывали с промежутками в несколько минут, сбивая дыхание и заставляя сердце биться быстрее. Юдзи кусал губы. Пальцы сами собой скребли по обивке дивана, и он вовремя заметил, как начали выдвигаться когти — длинные, загнутые, острые. — Опять, — выдохнул он.       Сукуна поставил чашку на стол и поднялся с кресла. — Пошли, — сказал он коротко. — На этот раз начнём по-другому.       Он отвёл Юдзи в ванную. Пока наполнялась просторная душевая кабина, Сукуна разделся сам и помог раздеться мальчишке — тот уже снова начал терять контроль над телом и путался в собственных руках. Горячая вода ударила сверху, заливая их обоих, и Юдзи чуть не застонал от облегчения: вода немного притупляла жар, расслабляла напряжённые мышцы. Он встал лицом к стене, упираясь ладонями в кафель, и опустил голову, позволяя потокам воды струиться по спине и плечам.       Сукуна встал сзади. Его руки легли на плечи Юдзи, помассировали немного, прошлись вниз по позвоночнику, разминая узлы напряжения. Затем скользнули ниже — к пояснице, к ягодицам. Юдзи задышал чаще, чувствуя, как пальцы Сукуны разводят его половинки и касаются всё ещё припухшего, чувствительного после вчерашнего входа. — Сегодня будет полегче, — произнёс Сукуна ему на ухо. — Ты уже разработан. Но всё равно скажи, если будет больно.       Юдзи кивнул, не поворачиваясь. Он был благодарен за эту позу — лицом к стене, спиной к Сукуне. Так было проще прятать смущение. Так было проще принимать то, что с ним делали. Так было проще стонать, не боясь чужого взгляда.       Сукуна снова подготовил его пальцами — на этот раз быстрее, увереннее, уже зная, что мальчишке нравится, а что нет. Он добавлял смазку щедро, хотя вода почти сразу смывала её, поэтому приходилось выдавливать ещё и ещё. Два пальца вошли без особого сопротивления, три — с небольшим, но Юдзи только зашипел и толкнулся бёдрами назад, насаживаясь глубже. — Нетерпеливый, — прокомментировал Сукуна, но в его голосе не было осуждения. Скорее, удовлетворение.       Он убрал пальцы и приставил член ко входу. Вошёл — медленно, давая привыкнуть, — и Юдзи застонал, упираясь лбом в мокрый кафель. В этой позе, стоя, проникновение ощущалось иначе: глубже, теснее, с каким-то особенно острым чувством наполненности. Вода продолжала литься сверху, стекая по их телам, делая кожу скользкой и гладкой. Сукуна двигался размеренно, держа Юдзи за бёдра, и его большие пальцы надавливали на выступающие косточки таза, оставляя синяки. Юдзи это даже нравилось. Прикосновения, даже грубые, давали ему чувство опоры. — Хорошо? — спросил Сукуна, наклоняясь ближе и кусая его за плечо — не сильно, но ощутимо, до красного следа. — Да… да, блядь… — Юдзи уже почти не контролировал речь. — Глубже…       Сукуна подчинился. Он начал входить резче, глубже, почти полностью вынимая член перед каждым толчком и снова погружаясь до основания. Звук шлепков смешивался с шумом воды; кафель под руками у мальчишки был скользким и холодным, и это создавало странный контраст с жаром внутри него. Он чувствовал, как приближается к краю, — быстро, неумолимо, — и когда Сукуна одной рукой обхватил его член, этого хватило, чтобы он рухнул в оргазм с громким несдержанным стоном. Сперма выплеснулась на кафель, тут же смытая водой, а его тело сотрясла крупная неконтролируемая дрожь.       Сукуна не остановился. Он продолжал вбиваться в сжавшееся, сверхчувствительное тело, растягивая оргазм Юдзи, делая его почти болезненным, но в то же время невероятно острым. Пацан скулил, царапая когтями кафель, и ждал, пока Рёмен кончит следом — что тот и сделал спустя несколько особенно сильных толчков, изливаясь глубоко внутрь.       Они постояли так ещё немного, переводя дыхание. Затем Сукуна вышел из него и развернул мальчишку к себе лицом. Юдзи выглядел разморённым, обессиленным, но в его глазах больше не было того дикого, безумного жара. Только усталость и странное, почти щенячье удовлетворение. — Спасибо, — выдохнул он.       Сукуна хмыкнул и потянулся за мочалкой. — Давай-ка теперь нормально помоемся.       Юдзи коротко кивнул.       Третье утро началось для Сукуны с прилетевшей по лицу руки.       Он открыл глаза ещё затемно, разбуженный не столько ударом, сколько собственным рефлексом. Ладонь парня лежала на его шраме, а сам Юдзи был развёрнут поперёк кровати: голова где-то в ногах, одна нога свесилась на пол, одеяло скомкано и зажато между бёдер. Рёмен смотрел на него секунд десять, пытаясь осознать, как вообще можно так извернуться во сне на кровати шириной в два метра. Потом протянул руку, сграбастал щенка в охапку и притянул обратно к себе, фиксируя поперёк груди. Мальчишка что-то промычал спросонья, но глаз не открыл и через минуту захрапел снова — тихо, с присвистом, уткнувшись носом в плечо Рёмена.       Сукуна полежал ещё немного, глядя в потолок. За окном только начинало сереть. Он чувствовал чужое тепло под боком, чужое дыхание у своей ключицы, чужие пальцы, которые сейчас, во сне, сгребли его футболку в кулак и держались за неё, будто боялись, что их отцепят. Он помнил, как три ночи назад щенок рычал на него и пытался сбежать. Помнил, как тот дрожал, как кусался, как не мог смотреть в глаза. Сейчас этот же самый парень спал у него под боком в позе, которую уместнее было бы назвать бесстыжей, и храпел так, что стены дрожали.       Завтракать они устроились на кухне около девяти. Юдзи в своей привычной манере — в шортах, которые он подвязывал на бёдрах, и в очередной футболке Сукуны, которая была ему велика. На этот раз чёрная, с рукавом до локтей. Выглядел он в этом до невозможности домашним. У Сукуны дёргался глаз каждый раз, когда мальчишка наклонялся над столом и футболка сползала с плеча, оголяя шею и часть ключиц с приметными засосами. Они, эти засосы, расцвели за ночь багровыми разводами. Рёмен помнил каждый из них. Помнил, как ставил.       Юдзи готовил быстро и уверенно: нарезал овощи, взбил яйца, бросил на сковороду остатки бекона. На плите что-то шкварчало и пахло настолько хорошо, что желудок Сукуны свело голодным спазмом. Рёмен сидел за столом, пил чёрный кофе и наблюдал. Когда тарелка со скрэмблом и тостами приземлилась перед ним, он не стал ждать. Попробовал. Прожевал. Кивнул. — Неплохо.       Юдзи, уже наворачивавший свою порцию так, будто его не кормили неделю, поднял глаза и промычал с набитым ртом: — Я знаю.       Он действительно знал. В стае, где каждый третий мог сожрать сырую вырезку и не поморщиться, его умение готовить было единственным, за что хвалили даже старшие. Особенно Мегуми — тот вообще был привередлив в еде и соглашался есть только то, что приготовил Юдзи.       После завтрака Сукуна вышел на балкон покурить. Дверь он прикрыл, потому что помнил про обострённый нюх оборотня. Курил он мало, две-три сигареты в день, но эта привычка была одной из немногих, от которых он не собирался отказываться. Он стоял, опершись локтями о перила, смотрел на серое небо и думал. О том, что мальчишка за три дня освоился в его доме. О том, что больше не рычит у миски. О том, что вчера, когда Сукуна зашёл на кухню и случайно потянулся за салфетками рядом с его тарелкой, щенок просто подвинулся, давая доступ, вместо того чтобы оскалиться. О том, что «извини» теперь звучало раньше, чем рык — если вообще звучало.       Он потушил сигарету о жестяную банку, заменявшую пепельницу, и вернулся в дом. В гостиной никого не было. Это сразу насторожило.       Он прошёл по коридору. Дверь в кабинет была приоткрыта — ровно настолько, насколько он её никогда не оставлял.       Сукуна остановился, прислушался. Из кабинета доносилось тихое шуршание: бумаги, ящики. Он бесшумно шагнул ближе и заглянул в щель. Юдзи стоял спиной к двери, склонившись над его столом. В одной руке он держал папку, другую запустил в верхний ящик, где лежали распечатки последних отчётов. Хвоста у него не было, но Сукуна готов был поклясться, что если бы был, то сейчас подрагивал бы от азарта.       Он не стал окликивать. Он просто вошёл — быстро, в два шага — и схватил мальчишку за загривок.       Юдзи взвизгнул — по-настоящему, как щенок, которого застукали за погрызенным ботинком. Папка вылетела из его рук, бумаги веером рассыпались по полу. Сукуна развернул его к себе лицом, не отпуская загривка, и прижал к стене — не сильно, но достаточно, чтобы дать понять: бежать некуда. — Какого хрена, — проговорил он медленно, тяжело, — ты забыл в моём кабинете?       Юдзи дышал быстро, с присвистом. Глаза у него были расширены, зрачки — две чёрные дыры. Он явно не ожидал, что его поймают. И он явно не знал, что сказать в своё оправдание. — Я… я просто… — Просто что? — Сукуна встряхнул его, не сильно, но ощутимо. — Рылся в моих вещах? Искал, что можно доложить своим? Думал, раз я тебя трахаю, то можно совать нос куда не надо? — Нет! — Юдзи почти выкрикнул это. — Нет, я не… — Ты не что? — Рёмен наклонился ниже, так, что их лица оказались почти вплотную. Его голос упал до шёпота — и от этого шёпота у Юдзи по спине пробежали мурашки. — Послушай меня, щенок. Я дал тебе крышу. Я дал тебе тёплую постель и горячую еду. Я дал тебе помощь, когда ты в ней нуждался. Но если я ещё раз увижу тебя в этом кабинете — я сверну тебе шею. Понял?       Юдзи смотрел на него снизу вверх огромными, блестящими глазами. В них не было злости. В них было что-то странное: смесь вины, страха и какой-то почти детской обиды. Словно его отругали за то, чего он на самом деле не делал. Словно он сам не до конца понимал, зачем полез в этот грёбаный кабинет. — Понял, — выдохнул он. — Я понял. Извини.       Сукуна ещё несколько секунд держал его за загривок. Потом отпустил.       Юдзи тут же отшатнулся, отступая от стены и от него разом. Его трясло — Сукуна видел, как подрагивали кончики пальцев. Он неловко наклонился, собрал рассыпанные бумаги, положил папку на стол криво, не глядя. Потом быстро, бочком, вышел из кабинета. Скрылся в коридоре. Через минуту хлопнула дверь в спальню.       Сукуна остался стоять посреди кабинета. Смотрел на криво лежащую папку, на выдвинутый ящик, на бумаги, собранные впопыхах. И чувствовал себя так, будто пнул щенка, который просто хотел поиграть. Глупо. Чувство было глупое и неуместное, но оно поселилось где-то под рёбрами и теперь противно ныло.       Он поднял папку, убрал её в стол, задвинул ящик. Вышел из кабинета. В спальню идти не стал — вместо этого зашёл на кухню, налил себе стакан воды и выпил залпом. Из спальни не доносилось ни звука.       Жар накатил снова ближе к полуночи.       Юдзи лежал в постели, свернувшись калачиком на своей половине, и молчал. Он не тянулся к Сукуне, не просил помощи, хотя по его дыханию было понятно: началось. Сукуна лежал на спине, глядя в потолок, и слушал, как щенок пытается дышать ровно. Получалось у него, мягко говоря, хуёво. Дыхание сбивалось, становилось чаще, потом снова выравнивалось — и снова сбивалось. — Юдзи, — позвал он.       Молчание. — Иди сюда.       На этот раз ответ пришёл не сразу. Сначала Сукуна услышал, как шуршит одеяло, как скрипят пружины. Затем тёплое тело прижалось к его боку, неуверенно и робко. Юдзи положил голову ему на плечо и замер, будто ожидал, что его оттолкнут. — Ты злишься? — спросил он тихо. — Нет, — ответил Сукуна. И это было правдой.       Юдзи выдохнул. Его рука, лежавшая на груди Сукуны, чуть подрагивала. Затем он медленно, осторожно провёл пальцами вниз — по животу, коснувшись края резинки его боксеров. Это было не требование, а скорее вопрос. Можно?       Сукуна перехватил его руку и поднёс к своим губам. Поцеловал костяшки пальцев — сначала одну, потом другую. Мальчишка замер, глядя на него округлившимися глазами. — Ты можешь просить, — сказал Сукуна. — Можешь говорить, что тебе нужно. Тебе не обязательно ждать, пока жар станет невыносимым.       Юдзи облизнул губы. Его зрачки были расширены, но в них читалась всё та же осторожность: привычка не показывать слабость, не просить лишнего, не обременять. — Мне… — он запнулся, пересиливая себя. — Мне нужно, чтобы ты меня трахнул. — Хорошо, — Сукуна перекатился на бок, нависая над ним. — Тогда начнём.       Он стянул с Юдзи футболку и провёл ладонями по его груди, чувствуя, как мальчишка реагирует на прикосновения: как напрягаются мышцы, как бусинки сосков становятся твёрже, как учащается пульс под рёбрами. Он наклонился и поцеловал его — глубоко, влажно, с языком. Юдзи ответил сразу, жадно, и его руки обвились вокруг шеи Сукуны, притягивая ближе. Целоваться он за эти дни научился заметно лучше: больше не замирал, не путался, а двигал губами в такт, отвечал на ласку языка, даже сам начинал исследовать. Когда они разорвали поцелуй, он тяжело дышал и глядел на Рёмена из-под полуопущенных век. — Ты вкусный, — пробормотал он и тут же покраснел, словно сказал что-то до невозможного глупое.       Сукуна хмыкнул и поцеловал его в шею — туда, где кожа была особенно чувствительной, а пульс бился прямо под языком. Юдзи застонал и выгнулся, подставляясь. Шея действительно была его слабым местом: достаточно было легонько прикусить, как он тут же начинал дрожать и выпускать когти, царапая плечи Сукуны. — Хороший щенок, — прошептал Рёмен, облизывая место укуса. — Такой чувствительный.       Он продолжал покрывать поцелуями его шею, плечи, ключицы, спускаясь ниже, пока его губы не коснулись соска. Юдзи выгнулся сильнее, почти скуля. Сукуна обвёл языком розовый кружок, затем втянул его в рот, посасывая. Юдзи запустил пальцы в его волосы и сжал, но не отталкивал — наоборот, прижимал к себе, требуя большего.       Сукуна дал ему большее. Второй рукой он стянул с него шорты, оставив полностью обнажённым. Член Юдзи уже стоял, прижимаясь к животу, головка блестела от выступившей смазки. Сукуна провёл по нему ладонью — нежно, почти дразняще, — и мальчишка под ним застонал, толкаясь бёдрами навстречу. — Пожалуйста, — выдохнул он. — Пожалуйста, Сукуна… — Потерпи, — Рёмен убрал руку и потянулся за смазкой. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо.       Он снова подготовил его пальцами — на этот раз в положении на спине, чтобы видеть лицо Юдзи, его расширенные глаза и искусанные губы. Когда первый палец вошёл внутрь, мальчишка зажмурился и закусил губу, но почти сразу расслабился, привыкая. Второй палец вошёл легче. Третий — совсем без сопротивления. — Смотри на меня, — приказал Сукуна.       Юдзи открыл глаза. В них стояли слёзы, но не от боли, а от переизбытка ощущений. — Ты готов?       Юдзи кивнул. Сукуна убрал пальцы и приставил член ко входу. Вошёл — медленно, как и в прошлые разы, — и Юдзи застонал, обхватывая его ногами за талию. В этой позе проникновение было глубоким, почти предельным. Сукуна чувствовал, как мальчишка сжимается вокруг него — туго, жарко, влажно. Он начал двигаться, сперва размеренно, а затем быстрее, глубже, вколачиваясь в тело, которое принимало его так, словно было создано для этого.       Юдзи стонал, не сдерживаясь. Его ногти царапали спину Сукуны, оставляя красные полосы — Рёмен чувствовал, как кожа горит там, где проехались когти, но это только распаляло его сильнее. Он наклонился и поцеловал Юдзи в губы — жёстко, кусая, — и мальчишка ответил с той же жадностью, лихорадочно двигая языком, цепляясь за него, стараясь быть ближе.       Сукуна резко вышел из него, заставив Юдзи заскулить от неожиданности, и перевернул на живот, поставив на четвереньки. Вошёл снова — на этот раз резче, глубже, — и мальчишка закричал, вжимаясь лицом в подушку. Эта поза по-прежнему была его любимой: в ней он полностью раскрывался, подставлялся, отдавал себя. Сукуна трахал его долго, меняя ритм: то быстро и яростно, то медленно и тягуче, почти выходя полностью, чтобы затем снова войти до конца. Юдзи дрожал, сжимался вокруг него, всхлипывал, и эти звуки были для Сукуны слаще любой музыки. — Тебе нравится, когда тебя берут, как суку? — прошептал Сукуна ему на ухо. — Нравится чувствовать меня так глубоко? — Да… да, блядь… — Юдзи почти рыдал от наслаждения. — Пожалуйста, не останавливайся…       Сукуна не остановился. Он продолжал вбиваться в него до тех пор, пока Юдзи не напрягся всем телом и не кончил с громким стоном, изливаясь на простыню. От ощущения сжимающихся вокруг него мышц Сукуна кончил следом, выплёскиваясь внутрь, и на несколько секунд мир вокруг него сузился до одной только пульсирующей точки удовольствия.       Они рухнули на постель одновременно. Юдзи лежал на животе, тяжело дыша и прижимая к груди подушку. Сукуна лежал рядом на спине, глядя в потолок и пытаясь выровнять сердцебиение. Из приоткрытого окна тянуло холодом, но сейчас это было приятно. — Сукуна, — подал голос Юдзи через несколько минут. — М? — Ты правда не злишься? За кабинет?       Рёмен повернул голову и посмотрел на него. Мальчишка глядел исподлобья, всё ещё прижимая к себе подушку как щит. Мокрые ресницы слиплись. На шее алел свежий засос. — Правда, — сказал Сукуна. — Но если полезешь снова, получишь.       Юдзи кивнул. Потом, помедлив, перекатился ближе и положил голову ему на грудь. Сукуна вздохнул, но руку на его затылок положил.       Юдзи всё чаще тянулся к нему. Не то чтобы Рёмен жаловался — наоборот, он находил это неожиданно приятным, хотя никогда не признался бы в этом вслух. Но мальчишка оказался на редкость тактильным. Сначала это были редкие, почти неуловимые прикосновения: задел плечом, проходя мимо; коснулся пальцами запястья, когда передавал чашку; прислонился спиной к боку, пока они смотрели телевизор. Затем — смелее. Юдзи клал голову ему на колени, запускал пальцы в его волосы, когда целовался, тёрся щекой о ладонь, если Сукуна гладил его по голове. А ещё он лизался. Это была, пожалуй, самая странная привычка, которую Сукуна наблюдал у оборотня. Юдзи любил лизать его губы — медленно, чувственно, пробуя на вкус. Иногда он оттягивал нижнюю губу Рёмена пальцами и проводил языком по ряду зубов, словно изучая, и от этого простого жеста у Сукуны неизменно темнело в глазах. В такие моменты он понимал, что мальчишка метит его, помечает своим запахом, делает частью себя.       Они трахались на кухне. Это случилось спонтанно — Юдзи нарезал овощи для рагу, и Сукуна, проходивший мимо, вдруг остановился и прижался к нему сзади. Мальчишка замер с ножом в руке, потом медленно отложил его и повернул голову, встречая поцелуй. Через минуту его шорты уже были спущены до колен, а Сукуна трахал его, прижимая к кухонной стойке. Юдзи вцеплялся когтями в столешницу, оставляя на дереве длинные царапины, и стонал сквозь зубы, пока Рёмен вколачивался в него сзади, зажав его загривок в кулаке. Овощи так и остались лежать ненарезанными.       Они трахались в душе, прижимаясь к мокрому кафелю. Юдзи обхватывал Сукуну руками за шею и обвивал ногами его талию, а Рёмен держал его на весу, ритмично входя снизу. Так было труднее — мышцы напрягались, требовалась выносливость, — но Юдзи нравилось. Он любил ощущать его силу. Любил, когда Сукуна прижимал его к стене и брал, как хотел.       Они трахались на диване в гостиной, пока по телевизору шёл какой-то старый боевик. Юдзи сидел на Сукуне верхом, придерживаясь за его плечи, и двигался сам: сначала медленно, неуверенно, потом всё быстрее, находя ритм, который им обоим нравился. Его взгляд в такие моменты становился совершенно дикимм, голодным. Сукуна смотрел, как мальчишка насаживается на его член, как запрокидывает голову, как двигаются его бёдра, — и низко, утробно рычал от наслаждения. — Хороший щенок, — выдыхал он. — Мой хороший щенок. — Да-а… — соглашался Юдзи, и это было единственное слово, на которое его хватало.       К пятому дню Юдзи освоился в доме настолько, что начал вести себя как у себя дома. Он знал, где лежат полотенца и какая кружка принадлежит Сукуне, а какая — ему (он всё равно пил из кружки Рёмена). Знал, что сахар хранится в верхнем шкафу слева, а кофе — в жестяной банке на столешнице. Знал, что Рёмен не любит громких звуков по утрам и не терпит беспорядка на кухонном столе. Он даже тёрся об углы — да, именно тёрся плечом или боком о дверные косяки, оставляя свой запах на дереве. Сукуна замечал это, но молчал. Если щенку надо метить территорию, пусть метит. Дом от этого не развалится.       Однажды утром Рёмен вышел на балкон перекурить, плотно прикрыв за собой балконную дверь. Курил он обычно минут пять-семь, не больше. Когда он вернулся в спальню, его встретила картина, от которой он на мгновение замер в дверях. Юдзи лежал на его половине кровати — полностью обнажённый, раскинувшись на смятых простынях, — и дрочил. Медленно, чувственно, с прикрытыми глазами и приоткрытым ртом. Его пальцы сжимали член у основания, двигались вверх, обхватывали головку, задерживались на ней, растирая смазку. Бёдра чуть подрагивали. Дыхание было частым и сбивчивым.       Сукуна прислонился к дверному косяку и скрестил руки на груди. Он не собирался мешать. Ему было интересно, заметит ли мальчишка его присутствие или он был настолько погружён в процесс.       Заметил. Юдзи открыл глаза через минуту — и, встретившись взглядом с Рёменом, замер. Румянец залил его щёки и спустился на шею, но руку с члена он не убрал. Наоборот — чуть сжал, заставляя себя застонать. — Сукуна… — его голос был жалобным, плаксивым. — Ты долго… — Я на пять минут вышел, — усмехнулся Рёмен, отлипая от косяка и подходя к кровати. — Ты настолько не можешь терпеть? — Не могу, — Юдзи смотрел на него глазами, полными влажного блеска. — Пожалуйста…       Сукуна стянул футболку и улёгся рядом, притягивая мальчишку к себе. Рука Юдзи всё ещё была на его члене, и когда Сукуна накрыл её своей ладонью, задавая более быстрый ритм, мальчишка заскулил от удовольствия. Рёмен дрочил его медленно и тщательно, наблюдая, как розовеют щёки, как вздрагивают ресницы, как приоткрываются губы. Запах стоял густой, пьянящий. — Кончи для меня, — прошептал он на ухо Юдзи. — Давай.       И Юдзи кончил — с громким стоном, изливаясь на свой живот и на пальцы Сукуны. Несколько секунд он лежал неподвижно, потом разомкнул веки и посмотрел на Рёмена с какой-то почти щенячьей благодарностью. — Теперь ты, — сказал он. — Я хочу попробовать по-другому.       Сукуна вопросительно поднял бровь. Юдзи соскользнул вниз по его телу, пока его лицо не оказалось на уровне паха мужчины. Минет они ещё не пробовали — Юдзи до этого не проявлял инициативы, а Сукуна не давил. Но сейчас мальчишка явно решился на что-то новое. — Только скажи, если сделаю больно, — предупредил он, облизывая губы. — У меня клыки острые. — Знаю, — Сукуна погладил его по голове и взъерошил волосы. — Не переживай.       Юдзи кивнул и опустил голову. Его язык сначала коснулся головки — робко, пробующе. Затем он лизнул длинную полосу от основания к вершине, и Сукуна зашипел сквозь зубы. Язык у щенка был горячим и шершавым — не как у человека, а как у оборотня, — и ощущения от него были совершенно особенными. Юдзи, осмелев, обхватил член губами и взял в рот, сколько смог. Он не умел, но старался: двигал головой, помогал себе рукой, пытался не задевать клыками. Получалось неловко, мокро, но до одури искренне. Сукуна смотрел, как его член исчезает в горячем рту мальчишки, и чувствовал, что долго не протянет. — Достаточно, — выдохнул он, отстраняя Юдзи. — Иначе я кончу быстрее, чем хотелось бы.       Он уложил Юдзи на спину, развёл его ноги в стороны и вошёл без долгих прелюдий — мальчишка был готов, смазка ещё оставалась после вчерашнего. Трахались они теперь чаще, и тело Юдзи привыкало. Уже не требовалось столько подготовки. Мышцы расслаблялись быстрее, боль уступала место удовольствию почти сразу, а растянутая дырочка принимала член Сукуны с голодной жадностью. После каждого раза она была красной, припухшей, и из неё сочилась сперма, смешанная со смазкой, — зрелище, которое каждый раз заставляло Рёмена терять голову.       Шёл седьмой день.       Сукуна проснулся, когда за окном едва поднимался рассвет. В комнате было тихо и холодно. Слишком холодно для утра, в которое рядом с ним должен был лежать горячий, вечно ворочающийся щенок.       Он повернул голову. Половина кровати была пуста. Не просто пуста — простыня успела остыть, а это значило, что мальчишка покинул постель не пять минут назад. Может, полчаса. Может, больше.       Сукуна сел на кровати и некоторое время просто смотрел на смятое одеяло, на сбитую подушку, на одинокий носок, забытый у края матраса. Окно на балкон было приоткрыто — та самая створка, которую он никогда не открывал, потому что в спальне было достаточно кондиционера. С той стороны в комнату тянуло холодным мартовским воздухом и сыростью.       Он встал. Подошёл к окну, закрыл створку. Осмотрел балкон — там никого не было, только лужа замёрзшей воды у перил. Следов на подоконнике тоже не осталось. Мальчишка ушёл аккуратно, бесшумно, как дикий зверь, привыкший не оставлять следов.       Сукуна стоял у окна и смотрел на серую полосу рассвета. Он должен был чувствовать облегчение. Щенок ушёл сам — это значило, что не нужно было ничего решать. Не нужно было выставлять его за дверь, не нужно было объяснять, что гон закончен, а вместе с ним закончены и их странные отношения. Не нужно было ждать удара в спину. Всё решилось само.       Но облегчения он не чувствовал.       Он чувствовал пустоту в солнечном сплетении — тупую, ноющую, непривычную. Пустота эта не проходила ни после душа, ни после кружки чёрного кофе, ни после того, как он застелил постель чистым бельём и зашвырнул использованные простыни в стирку. Дом казался слишком тихим. Слишком просторным. Слишком пустым.       Он поймал себя на том, что стоит у кухонной стойки и смотрит на глубокие царапины, оставленные когтями на дереве. Три длинные борозды — Юдзи оставил их, когда Сукуна брал его сзади у этой самой стойки. Рёмен провёл пальцами по неровностям. Потом отдёрнул руку и выругался сквозь зубы.       Он закурил прямо на кухне, чего раньше себе не позволял. Дым поплыл к потолку. Сукуна опёрся о столешницу и подумал, что за последнюю неделю он привык к запаху щенка в своём доме. К тому, как тот возится на кухне. К тому, как трётся об косяки. К тому, как храпит во сне и лупит руками в темноте. К тому, как прижимается к нему во сне, сгребая футболку в кулак.       Он докурил в тишине. Растёр окурок в жестянке. И сказал вслух, самому себе: — Ладно. Значит, не убью.       Он был уверен, что их пути ещё пересекутся. И когда это произойдёт — он узнает, как пахнет этот щенок, за версту. И вспомнит вкус его губ.       А пока — работа. У него всегда была работа.