потом не вспомнишь даже.

***

Руслан все давно уже понял: что трахает Даню не из-за того, что больше ни один человек не даст, (ладно, ему правда никто не даст) а потому что ему нравится быть с ним так близко. даже если бьет. рыжие волосы из головы не выходят совсем, голубые глаза, полные слез снятся в самых страшных кошмарах. и конечно давно уже понял, что он Дане не безразличен. потому что трется вокруг него постоянно, собачкой за ним бегает, даже когда сломает нос, но те три слова так ни разу не сказал. и что странно: Тушенцов пиздец, как хочет их услышать. из раздумий его вырывает вибрация в кармане. рыжий мне плохр помнги пожвлуцста встркттмся ?

Вы

сука нытье ебаное

я подойду к дому.

Тушенцов подходит к подъезду, щурясь от снега, летящего в лицо. он видит рыжую голову, сидящую на скамейке. он одет в одну лишь кофту, шорты и кеды с развязанными шнурками. лицо красное, а под глазом фингал. — че стряслось? — он шмыгает носом, теребя дырки в карманах. — меня мать выгнала, — Даня не поднимает взгляда, и даже не понятно открытые у него глаза или нет, потому что синяки темнее, чем небо ночью. — пиздец, — выдыхает ледяной пар. — ну, а от меня что требуется? — мне просто хотелось кого-то увидеть. — а пацаны? — телефон сел, а ты на глаза попался сразу. Руслан выдыхает и садится рядом. — за что выгнала хоть? — он жует виноградную жвачку, иногда надувая пузыри. — я говорил с ней «в грубом тоне», — Даня заключает последние слова в кавычки пальцами дрожащими, пока губы еле выговаривают слова из-за дрожи. на плечи падает что-то теплое и мягкое, словно мех. он поднимает взгляд и видит на себе чужую куртку. — ничего не говори. Даня улыбается одним уголком губы, смотря себе в ноги. Руслан хватает Кашина за плечо и приобнимает, пока на щеках появляется еле заметный румянец. они сидят еще минут десять молча, после чего идут Бог знает куда. самое удивительное, что Руслан не сказал ни единого мата в сторону Дани, когда обычно он его матом перекроет за любое действие, подзатыльник выдав в придачу.

***

— где ночевать собираешься? — они остановились присесть на диванчик в торговом центре, Даня ковыряет кожу вокруг пальцев, а Руслан смотрит в потолок куда-то, откинув голову. — не ебу, — спокойно отвечает Кашин, временно отрываясь от мазохизма. — придумается что-то. Руслан недолго молчит, а потом выдает: — можешь у меня заночевать, если мать на ночную останется. рыжий поднимает ошеломленный взгляд. — у тебя? — блять, у Саши Пушкина, пойдешь в итоге? — пойду.

***

Руслан открывает входную дверь ключом из под коврика, на пороге его встречает Ирис, трется о ноги и мурлычет сладко. он пропускает Даню в квартиру, и видит, как он ласкается с котом, будто уже семь лет бок о бок с ним живет. Руслан мило удивляется, но лицо корчит, будто увидел что-то омерзительное. в его комнате холодно, и довольно чисто. это странно по сравнению с его характером: он буйный, агрессивный, резкий и всегда активный, а в комнате спокойно до смерти, аж спать охота. — на полу ляжешь, — произносит Тушенцов, расстилая запасное одеяло на ламинат. Даня кивает, снимая толстовку. на полу прохладно, дрожь пробегает по телу, пробираясь в нити вен, пальцы чуть сковывает льдом, а колени прижимаются к груди, пытаясь согреться больше. хоть он укрывается пледом, что ему так великодушно отдал Руслан, от мороза это мало спасает. еще Даня заметил, что Руслан закрывает дверь на ключ, и по ту сторону двери ее никто открыть не сможет, потому что там замурована скважина. он думает, что это может быть связано с тревожностью о взломе, или, может не хочет, чтобы кто-то входил. Кашин склоняется к второму варианту. посреди ночи Даня просыпается, ощущая со спины чьи-то обьятия. они легкие и дрожащие, будто впервые чувствуют другого человека, ладони сжимаются в кулаки на груди Кашина. он не оборачивается на него, и сердце отзывается громким звоном. Руслан утыкается носом в Данину шею, чувствуя запах хлорки и алкоголя. Даня теплый и мягкий, словно бархат, его хочется трогать везде: путаться в волосах, гладить плечи и бока, целовать коленки, руки. и ему все это можно, он прекрасно это понимает, но страх все равно остется. и страх даже не быть отвергнутым, а страх самого себя. страх того, что сорвется, ударит, выбьет клыки. Кашина хочется только обнимать и мять, давая ему крови, чтобы ему стало лучше, целовать и любить. — прости, — шепчет Руслан, чуть ли не тише мыши. — за что? — Даня спрашивает мягко, лишь бы неподать виду, что сейчас заплачет. — за всё, — Кашин только хотел повернуться, уже оказывается одаренным быстрым поцелуем около губ.