Часть 1
9 мая 2026 г., 21:28
Формула 1 — сезон 2026-го года
Прекрасное, погожее мартовское утро — птицы поют, небо синее, и, что самое благодатное, машина на сезон 2026 года — не дерьмо. Иногда Льюис вспоминает Себа и то, как долго тот продержался в Феррари, прежде чем Маранелло действительно начал выматывать его, по крупицам. Честно говоря, какая-то часть Льюиса уже чувствует это напряжение (2025 год стал испытанием для всех восемнадцати лет его терпения в спорте, и только благодаря общему разочарованию, которое разделяли он, Ферстаппен, Шарль и Джордж, Льюис не высказал всё, что он чувствовал, по этой чёртовой радиосвязи), но 2026-й…
2026-й будет другим. Льюис не может точно сказать почему, но чувствует это всем нутром.
Интуиция. Та самая, на которую гонщики полагались до того, как телеметрия стала совершенной, а технологии были отточены до абсолютной точности. То самое чувство глубоко внутри, которое подсказывает тебе: сможешь ли ты вписаться в этот поворот, обогнать того пилота или протянуть последние несколько кругов на изношенных шинах.
Льюис практически кожей чувствует, как эти перемены вибрируют в воздухе.
***
В их последний день съёмок рекламного контента для Феррари он приветствует Шарля кивком и ударом кулака, и с удивлением замечает, что у монегаска горят глаза и он мило улыбается, не выпуская из рук телефон. Это… мягко говоря, странно. Обычно в такие долгие дни производства контента Шарль апатичен и сохраняет невозмутимое лицо до тех пор, пока на него не направят камеру — и вот тогда расцветает эта ослепительная пиар-улыбка. Этим утром брюнет жизнерадостно машет Льюису, пока они стоят на съёмочной площадке посреди рабочей суеты; режиссёр по свету как раз приказывает приглушить студийные лампы до начала съёмок. — Господи, ну и настроение у тебя сегодня, — Льюис опускается на ярко-красный диван позади них, пока Шарль стоит рядом, не в силах оторваться от телефона. — Шарль? Ау? — он машет рукой, пока на него снова не поднимаются сияющие зелёные глаза. — О, доброе утро, Льюис! — он улыбается, совершенно забыв, что они уже поздоровались десять минут назад. — Как ты в это прекрасное утро? Оно ведь прекрасное, non? Кто-то мог бы сказать, что оно… просто прелестное, — на этих словах он мечтательно вздыхает, а его щёки розовеют от восторга, когда он вдруг плюхается на свободное место рядом с Льюисом. — Иногда хорошие вещи случаются именно тогда, когда их меньше всего ждёшь. Льюис моргает. — Э-э… да, чувак, определённо, — он чувствует себя совершенно не в своей тарелке. Ему ещё никогда не доводилось иметь дело с настолько бодрым Шарлем — даже Джордж не бывал в таком приподнятом настроении, а ведь он самый молодой напарник, который когда-либо был у Льюиса. — Я так предполагаю, у тебя есть хорошие новости? Шарль снова хихикает — этот звук срывается с его губ лёгким трепетом, пока он прижимает телефон к груди; кольца негромко позвякивают о экран. — Ну, мне кажется, я на пути к прорыву с одним человеком… Он очень умный, но временами бывает таким глупым, — Шарль кивает сам себе. — С тем, кого безумно хочется поцеловать, а он вдруг берёт и ведёт себя как законченный connard, пытаясь дать тебе «пространство», хотя это самая тупая вещь на свете. Мне не нужно пространство, я хочу, чтобы он был со мной вечно. Эти слова произносятся с каким-то яростным весельем — тем самым тоном, от которого Льюису становится немного не по себе каждый раз, когда Рикки сообщает ему по радио о дерзком маневре, который Шарль вот-вот совершит на трассе. Шарль хлопает своими огромными оленьими глазами, глядя на него, и Льюис внезапно чувствует, что окончательно зашёл в тупик. Нико бы знал, что сказать. Чёрт возьми, Нико бы сейчас вовсю смеялся вместе с Шарлем, пока Льюис оставался бы в таком же полном замешательстве, как и сейчас. (Но, по крайней мере, перед ним был бы Нико — золотоволосый и настолько красивый, что от одной мысли об этом порой становится больно… так, мозг, только не сейчас!) Семикратный чемпион мира даёт себе мысленную пощёчину, а вдобавок ещё и отвешивает воображаемый пинок по голеням. Не время вспоминать о Нико. Ему требуется секунда, чтобы осознать: в воздухе повисла тишина (если не считать гула съёмочного оборудования на заднем плане), а Шарль замолчал и теперь выжидающе смотрит на него. — Да, это звучит действительно… глупо, — Льюис пытается уцепиться за последнюю фразу, которую его напарник выдал в своей мини-тираде (была ли это тирада? Шарль не казался раздражённым, скорее… заинтригованным?), и откидывается на спинку дивана, скрестив руки на груди. — Он звучит как идиот. — Он вовсе не идиот! — эти слова звучат резко, почти вызывающе; Шарль хмурится, явно обидевшись за него. О чёрт. — Нет, я имел в виду… его поступки. Поступки у него идиотские. Вот так. Ведь Нико сказал бы именно это, верно? — Оу, — Шарль задумывается над этим. — Oui, c’est exact, его поступки бывают весьма… как ты сказал? Идиотскими? Льюис согласно кивает. — Окей, окей, спасибо за ваше терпение, — слова, произнесённые с сильным итальянским акцентом, раздаются по системе оповещения. — Нам нужно ещё всего пять минут, и мы начнем съёмку. — Sì, capiamo! — кричит Шарль в ответ на безупречном итальянском, снова опуская взгляд в телефон. — Проклятье, мне действительно пора за это взяться. — За что? — Шарль уже вовсю что-то печатает. — За итальянский. Я знаю несколько фраз, но они, ну… не совсем подходят для повседневного общения. — М-м-м, — на губах монегаска начинает играть лёгкая улыбка, — да, что ж, я знаю кое-кого, кто в той же лодке, что и ты. В плане итальянского, я имею в виду, — уточняет он. — Но это мило, мне кажется, когда он пытается на нём говорить — у него очаровательная шепелявость, и иногда он делает ударение не на те согласные. Льюис вспоминает, как много лет назад Нико пытался учить его итальянскому — ещё до того, как немец подписал контракт с Уильямс, и они каждое лето проводили вместе, разгуливая с голым торсом на борту яхты семьи Росберг. Как Нико старался обучить его интонациям и правильным ударениям в словах, но всё, на чём Льюис мог сосредоточиться — это форма губ Нико; то, как его язык мелькал, слизывая каплю подтаявшего джелато; то, как он откидывал голову назад в смехе каждый раз, когда Льюис коверкал итальянскую фразу или неправильно произносил целое предложение. (Может быть, он делал это специально. Может, он просто хотел снова увидеть, как Нико так смеётся — открыто, искренне, — когда в нём не оставалось и следа того безупречного пиар-принца, образ которого Нико уже тогда отточил до совершенства). Блять. За все годы, прошедшие с момента краха их отношений, Льюис никогда не думал о Нико так часто, как с тех пор, как пришёл в Феррари. В этом нет никакого смысла, а может, Льюис просто стареет. Он знает, что это его последний этап в Формуле-1, последний марафон на вершине автоспорта, попытка вернуть славу команде, которую Шумахер привёл к величию столько десятилетий назад. Это последняя цель в его списке, финальная мечта, которую осталось осуществить. Какая-то его часть понимает: велик шанс, что именно Шарль возглавит это наступление, а сам Льюис станет лишь верным соратником при молодом генерале. Но та его часть, что всё ещё жаждет побед — жаждет этого восьмого титула, — готова рискнуть. Возможно, именно Шарль приведёт Скудерию к вершине, но Льюис знает: в его натуре — бороться до самого горького конца. В каком-то смысле они с Нико были очень похожи в этом — оба отказывались уступать хоть дюйм, даже когда это было бы благоразумно. Может быть, если бы Льюис был менее непреклонным, если бы он чаще был готов выслушать. Может быть, если бы Нико не вычеркнул Льюиса из своей жизни так окончательно. Может быть, если бы гнев и злоба не заняли место… Нет. Он выдыхает. Он не может снова туда возвращаться. Не может рвать себя на части из-за проницательного, красивого Нико, который всегда был слишком умён для своего же блага. Сидящий напротив брюнет бросает на Льюиса сочувственную улыбку. — Не беспокойся, mon ami, я уверен, что впереди тебя ждут лучшие времена. Он берёт свой телефон, снова бросает взгляд на экран — на губах опять играет улыбка, — а затем направляется туда, где помощник режиссёра жестом приглашает их обоих занять свои места. Льюис встаёт, слыша, как при подъёме хрустят его суставы. Впереди лучшие времена. Он делает вдох, на мгновение прикрыв глаза. Впереди лучшие времена. Он открывает глаза и идёт к помощнику режиссёра, загоняя образ Нико обратно в тот потаённый уголок сознания, где тот, кажется, поселился с тех самых пор, как настоящий Нико покинул стартовую решётку в конце 2016 года. Лучшие времена. Боже, Льюис на это надеется. (Лишь много позже Льюис поймёт: именно то, что Нико — его смех, его подначки, его способности полиглота — вовсю хозяйничал в его мыслях, и привело его к той катастрофе, в самом центре которой он сейчас оказался. Он всего на несколько минут утратил самообладание, и эта дверь в его сердце — та самая, с надписью «Нико», выведенной изящным курсивом, точь-в-точь как его татуировки, — наотрез отказалась закрываться.) Проходит неделя, и перед Гран-при Бахрейна во всех основных социальных сетях выходит первая серия пиар-роликов Феррари с участием Шарля Леклера и Льюиса Хэмилтона. Льюис берёт интервью у Шарля, Шарль интервьюирует Льюиса. Они (по какой-то причине) пытаются испечь яблочный штрудель, а затем играют в пинг-понг, отвечая на вопросы викторины. Стандартная программа, ничего особенного. Льюис морщится от того, каким отрешённым он выглядит в некоторых кадрах: лицо задумчивое и рассеянное — он был слишком занят мыслями о Нико, о том, как когда-то они были не разлей вода, а теперь — пустота. Льюис не знает, любит ли Нико всё так же свежую фокаччу, макая её в оливковое масло с хлопьями чили, или его вкусы сменились на чиабатту или, может быть, скьяччату. Его пресс-секретарь успокаивает Льюиса, заверяя, что он выглядит нормально; её больше беспокоят «рандомные забавные факты» о Бельгии и истории сингапурского флага, которые Шарль то и дело вставляет в их видео-интервью. В целом, это не самые плохие пиар-ролики, но в то же время и… не лучшие. Уж точно не такие отточенные, как те, что он снимал в Мерседес с Валттери или Джорджем. Тем не менее, для ТикТока, Инсты, X и бог знает каких ещё площадок, куда их запостили Феррари, они вполне годились. Честно говоря, Льюис больше и не вспоминал об этих видео.***
Льюис сидит в своём благословенно прохладном трейлере — повсюду вентиляторы, кондиционер работает на полную мощность, — и не отрывает взгляда от айпада, где отображаются данные его последней свободной практики. Бахрейн прошёл удачно — двойной подиум для команды, — и уже после седьмого круга он быстро поймал ритм с машиной. Всё указывало на то, что 2026 год обещает быть весьма многообещающим. Он скроллит вниз, чтобы просмотреть подробные примечания, оставленные Рикки и другими инженерами, гадая, есть ли какая-то связь между дорожным просветом и… БАБАХ! От резкого, раскатистого хлопка у Льюиса чуть было прямо там не случается чёртов удар. — Какого… — Ce traître! Comment ose-t’il s’asseoir avec Nico, lui sourire et manger avec lui et... je le déteste! Comment ose-t-il! — яростный, раздавленный и слегка истеричный голос Шарля Леклера обрушивается на Льюиса со всей мощью двухтонного грузовика, врезавшегося в него на бешеной скорости. Он и глазом моргнуть не успевает, как дверь трейлера с грохотом захлопывается, и Шарль врывается внутрь, словно ураган. Он небрежно одет в форму Феррари — будто натянул на себя первое, что попалось под руку, — и выдаёт пулеметную очередь на французском с такой скоростью, которую Льюис считает за гранью человеческих возможностей. На самом деле, единственное слово, которое ему удалось разобрать, было «Нико». Скорее всего, Шарль имел в виду Нико Хюлькенберга, но Льюис сильно сомневался, что этот невозмутимый немец мог сделать хоть что-то, способное вогнать Шарля в такой штопор. Обычно безупречный в плане пиара монегаск теперь вовсю сыпет проклятиями и выглядит так, будто ему очень хочется что-нибудь сломать. — Шар… — И как он мог?! — слова звучат как нечто среднее между криком и всхлипом; Шарль внезапно рушится на маленький диван рядом с Льюисом. Его зелёные глаза полны слёз, а нижняя губа дрожит. — Как он мог так поступить со мной? Со мной? Я думал… я думал, я ему нравлюсь, а теперь он… теперь этот ненавистный, прекрасный, талантливый connard там, с этим… с этим… Я даже имя его произнести не могу! Не могу! Если произнесу, я… я швырну что-нибудь, честное слово! — угрожает Шарль, хотя Льюис до сих пор не уверен, кому именно адресованы эти угрозы. Честно говоря, он и в обычное время понимает своего напарника лишь процентов на шестьдесят, но сейчас Льюис с тем же успехом мог бы слушать, как Толстой читает «Войну и мир». На русском. Как раз в тот момент, когда Льюис собирается попросить разъяснений — или хотя бы намёка на то, что привело Шарля в такую ярость, — младший чуть ли не швыряет свой телефон в него. И только благодаря десятилетиям тренировки рефлексов Льюису удается его поймать. — Просто посмотри! — властно командует Шарль, указывая на свой телефон так, будто это взведённая бомба. — Только посмотри на это предательство! — Шарль, я правда не думаю, что всё настолько плохо, как ты говоришь, — пытается утихомирить его Льюис, переворачивая телефон экраном к себе. Экран разблокирован: открыт какой-то видеоролик в Инсте — в фан-аккаунте, — под которым столько хэштегов, что у Льюиса глаза разбегаются в попытке их расшифровать. — Что бы тебя ни беспокоило, я выслушаю, но ты не можешь просто врываться сюда вот так, бросаться обвинениями и ждать, что я пойму… какого хуя. Его большой палец нажимает на кнопку «повтор». Видео оживает. Оно проигрывается прямо перед ним. Видео. Льюис не мог поверить своим глазам. Может быть, он всё-таки не поймал телефон Шарля и теперь валяется на полу с тяжелейшим сотрясением мозга? Потому что то, что он видел, должно было быть невозможным. Этого просто не могло быть — ну никак не могло, блять. Проклятое видео заканчивается, и Льюис тут же снова тыкает в эту дурацкую иконку повтора. И снова ничего не изменяется. Слегка размытое видео из неприметного кафе где-то в Мельбурне. Кафе, буквально заставленное рядами живых изгородей и растений, чтобы максимально усложнить работу папарацци — но, как оказалось, не сделать её невозможной. Под гигантским солнечным зонтом укрылись двое светловолосых мужчин; оба слегка склонились друг к другу, увлечённо беседуя за ланчем. Льюис знал обоих, но был лишь один блондин, чьи черты навеки отпечатались в его мозгу. Аристократичные и мягкие: высокие скулы, тонкий нос и губы с идеальным изгибом лука Купидона. Струящиеся золотистые волосы, подхваченные лёгким ветерком, — волосы, которые просто не имели права быть такими шелковистыми и мягкими. Волосы, которые Льюис до сих пор иногда чувствует кончиками пальцев, когда они сталкиваются в паддоке и… — Ты видишь? — голос Шарля прерывает его мысли, заставляя Льюиса вернуться в реальность. Видео всё ещё крутится. Чёрт. Это и есть реальность. — Что это такое? — выдавливает он охрипшим голосом; неверие медленно уступает место оцепенению. — На что я, блять, сейчас смотрю, Леклер? — На предательство! — выкрикивает Шарль. — Это предательство высшего разряда! Нас обоих ещё и отметили в этом непотребстве! Как будто они думали, что нам будет приятно узнать об этом, — слово «приятно» он произносит с таким преувеличенным закатыванием глаз, какого Льюис в жизни не видел. — И я уверен, мне не нужно объяснять тебе, насколько ужасно это предательство. Льюис кашляет и тут же качает головой. — Я понятия не имею, о чём ты говоришь. Он возвращает Шарлю телефон, полностью игнорируя презрительный взгляд, который бросает на него брюнет. — То есть ты не хочешь, чтобы я рассказал тебе, почему мой Макс обедает с твоим Нико? — Ты знаешь? — эти слова срываются с губ Льюиса инстинктивно; базовое желание всегда знать, что делает Нико, с кем он проводит время, если он был… Он больше не смотрит на Шарля, но запах крови уже витает в воздухе, и зеленоглазый пилот так и светится самодовольством от триумфа. — Если хочешь знать причину… этого, — он жестом указывает на свой телефон, — тогда ты мне поможешь. — Помогу тебе? — повторяет он, а затем добавляет: — И ещё, он не «мой» Нико. Он просто Нико. Бывший соперник, а теперь — завершивший карьеру пилот. Ничего более. — Ага, ну конечно, — Шарль отмахивается от его объяснений, как от назойливой пылинки. — Я узнал, что Макс и Нико будут ужинать в этом бистро, — он показывает Льюису фото, — и мы тоже там будем. Сегодня вечером. У него на языке уже вертится «нет» и слова протеста: он не может — у него тренировка, нужно разобрать данные, возможно, поработать на симуляторе (боже, как он его ненавидит, но это необходимое зло), а потом ещё дела с брендами. Он никак не может пойти с Шарлем… сталкерить Нико и Ферстаппена… — Что ты вообще планируешь делать, когда мы туда придём? — Льюис пытается нащупать хоть какой-то повод, за который можно зацепиться, чтобы всё это безумие казалось… менее безумным. — Мы будем сидеть и наблюдать, попытаемся понять, зачем они это делают. Потому что я не слишком любезен с теми, кто думает, будто может играть с моим сердцем и не получить взамен проколотые шины и разрушенную жизнь. — Но что, если… — Что «если»? — Ничего. Будь взрослым, Льюис. Не забивай себе голову этой чепухой. Ты забыл про Нико давным-давно, и тебе совершенно не нужно, чтобы какой-то мальчишка тащил тебя в прошлое из-за своих проблем в отношениях. (Не то чтобы у него с Нико были отношения.) Определённо, нет. Он слышит шорох ткани, и не проходит и полсекунды, как Шарль уже придвигается к нему на большом диване, тыча пальцем ему в плечо. — Non, не надо… как это слово? Обсервировать? Non, non, это… обфусцировать! Да, именно! — Шарль явно доволен своим расширяющимся словарным запасом. — Maintenant, dis-moi. Не сдавайся. Только не сдавайся. Льюис пытается — правда пытается — но образы, штурмующие его сознание, слишком живые и болезненные для слов. Ферстаппен, обнимающий Нико за стройные плечи. Ферстаппен, пропускающий сквозь пальцы шелковистые волосы Нико. Ферстаппен, приподнимающий подбородок Нико — точно так же, как когда-то делал Льюис; голландец любуется безупречным румянцем Нико, прежде чем наклониться и запечатлеть поцелуй на этих идеальных губах с изгибом лука Купидона… О, к чёрту всё это. Льюис поворачивается к Шарлю. — А что, если они… встречаются? — его чуть ли не тошнит этим словом. Младший внезапно замирает, его тело буквально каменеет. На секунду Льюису кажется, что тот даже перестаёт дышать. А потом… — Если это так, — голос Шарля звучит низко и жёстко, — если они занимаются… этим, — выплёвывает он, — тогда я обещаю тебе: Макс больше никогда не узнает, что такое покой. — А как же Ник… я имею в виду, всё это выглядит как-то однобоко. Шарль подимает плечами. — Нико — твой. Тебе и выбирать, как ты хочешь его мучить. А. Ну, это справедливо. Погодите, нет… — У меня нет чувств к Нико. Шарль выгибает бровь. — Я никогда и не говорил, что они у тебя есть. — Ты на это намекнул! — И ты сказал это вслух! Признай это, Льюис, ты в том же корабле, что и я! — Кажется, говорят просто «в одной лодке», Шарль. — Лодка это слишком банально. Я — целый корабль. Метафора не имеет никакого смысла, но Льюис сейчас очень придирчиво выбирает, в какие битвы ему вступать. — Шарль, я не собираюсь выслеживать Нико и Ферстаппена в каком-то случайном ресторане в Австралии! Это… безумие. И мне плевать, с кем там встречается Нико. У него всегда был дурной вкус, и если он хочет приударить за Ферстаппеном… — У Макса не дурной вкус! — выкрикивает Шарль в ответ, возмущённый не меньше Льюиса. — Шарль, будь реалистом. Ферстаппен грубый, агрессивный, высокомерный, у него напрочь отсутствует самоконтроль, и я понятия не имею, зачем Нико вообще понадобилось с ним встречаться. У них нет ничего общего. Я сильно сомневаюсь, что Ферстаппен сидит и почитывает Эмиля Золя, вникая в социально-политическую неразбериху, которая привела к Франко-прусской войне. Нико обожал почти все романы Золя и с энтузиазмом выдавал Льюису крайне театральные пересказы каждой книги, пока они валялись на диване. Экран телевизора оставался чёрным, потому что перед ними был Нико — оживлённый и страстный, — который изливал душу, обсуждая концовку «Терезы Ракен», с бокалом мальбека в руке, жестикулируя как безумец. Когда-то Льюис обожал в нём эту черту. Шарль же, напротив, смотрит на него так, будто Льюис только что прикончил золотистого ретривера у него на глазах. — Как ты смеешь, — шипит он, сейчас больше похожий на дикого кота, чем на гонщика. — Макс добрый, внимательный и такой заботливый по отношению к тем, кто ему дорог. Он груб только тогда, когда люди оскорбляют его в лицо. И не смей говорить, что у него нет самоконтроля — мы гонщики, у нас горячая кровь, — он закатывает глаза. — Я видел твои старые онборды, Льюис. Не тебе называть кого-то агрессивным. К тому же, — он шмыгает носом, — с чего бы Максу вообще хотеть встречаться с Нико? Он такой суетливый, придирчивый и законченный сноб во всём без исключения. Не говоря уже о том, — Шарль скрещивает руки на груди, — что он всезнайка. Я даже представить не могу, чтобы беседа с ним была хоть каплю приятной. Льюис ошеломлён. Шарль что — ослеп, оглох и лишился дара речи? — Нико ведёт себя так только в качестве защитного механизма! Ты понятия не имеешь, сколько дерьма на него выливали, когда он только пришёл в чемпионат, а медиа тогда не регулировались и вполовину так строго, как сейчас. Нико просто держал голову высоко и старался игнорировать всю ту херню, которую люди несли у него за спиной. Брюнет просто усмехается. — Ну… — Шарль, мы ходим по кругу, — вздыхает Льюис. — Да, потому что ты явно всё ещё влюблён в Нико, а Макс — мой, и если мы позволим им проводить вместе ещё хоть сколько-то времени, мы их потеряем. Навсегда, — подчеркивает он. Льюис замирает. На мгновение он становится абсолютно неподвижным. Потому что — а что, если это действительно произойдёт? Что, если это не просто случайная сплетня, которую подхватила и раздувает пресса? Что, если Нико на самом деле заинтересован в Ферстаппене? Неужели они… неужели они действительно начнут встречаться? Будут целоваться в паддоке? Станет ли Ферстаппен защищать Нико так, как защищал его Льюис все те годы назад? И что тогда делать Льюису? У него не будет никаких прав на Нико — этого прекрасного, избалованного, очаровательно невыносимого блондина, который украл сердце Льюиса больше двадцати лет назад, а Льюис по глупости так и не додумался попросить его обратно. Он его потеряет. Он потеряет Нико. Блять.✨✨✨ ✨✨✨
— Да, я в деле.***
Они прибывают к бистро — уютному, неприметному местечку, отделанному камнем нейтральных тонов, с тяжёлыми деревянными вывесками и повсюду расставленными свечами — под покровом ночи. Шарль настоял на том, чтобы они оделись во всё чёрное ради «конспирации», и Льюис просто подчинился приказу. Да, топ, который он выбрал, был тем самым, что он надевал на их пятилетнюю годовщину с Нико. Тот самый Yves Saint Laurent, заставивший Нико буквально замурлыкать от восторга, прежде чем блондин бросился в объятия британца и потребовал, чтобы Льюис зацеловал его до беспамятства перед их уходом. Они так и не дошли до ресторана, проведя всю ночь в постели — запыхавшиеся, потные, и Нико до крови впивался пальцами в спину Льюиса, а его пухлые губы стонали имя Льюиса, пока Нико умолял его о большем, сильнее, пожалуйста… Да, Льюис очень любил этот топ. К тому же, он тоже был чёрным! Он просто идеально вписывался в дресс-код, только и всего.***
Бистро устроено как лабиринт: столики расположены по диагонали друг от друга в тёмной, дымной атмосфере, освещённой лишь тусклым жёлтым светом ламп и пламенем свечей. Макс намеренно выбрал столик в самой глубине зала, подальше от входа. Он был спрятан так удачно, что рядом находился всего один стол — причём достаточно близко, чтобы при желании можно было расслышать разговор соседей, если как следует прислушаться. Макс также попросил официанта придвинуть их стол ещё на несколько дюймов ближе к соседнему.***
Будь он скромнее, Шарль сказал бы, что выглядит феноменально. Но если быть честным, то он может с абсолютной уверенностью заявить: выбранный им наряд заставил бы взрослого мужчину пасть на колени и тут же, на месте, поклясться Шарлю в вечной и преданной любви. И он хочет, чтобы этим взрослым мужчиной был его Макс. Гнев вибрирует под его нежной загорелой кожей — теперь благоухающей цветами апельсина и безе после четырёхчасового спа-сеанса, — пока он агрессивно усаживается за столик, так удобно расположенный прямо рядом с тем, где сидят Макс и Помеха. Шарль даже не замечает, как дрожат и потеют руки официанта, выдвигающего ему стул; он лишь бросает ему слегка рассеянную улыбку, от которой у бедного подростка начинается учащённое сердцебиение. — Ради всего святого — перестань пялиться! — шипит Льюис, вскидывая гигантское меню, чтобы закрыть лицо. Шарлю абсолютно плевать. На нём чёрные брюки, сшитые настолько идеально, что кажется, будто его в них влили (он знает, что Макс любит пялиться на его задницу, он это знает — если бы только этот чёртов идиот наконец перешёл к действиям!), облегающая тёмно-бордовая рубашка, которая подчёркивает грудь и идеально сужается к его тонкой талии (дополнительно стянутой чёрным ремнём Prada), и, наконец, контрольный выстрел: чёрные кружевные туфли-лодочки Louboutin на шпильке. В них он покачивал бёдрами в такт биению своего сердца, пока шествовал по ресторану, заставив одного из посетителей буквально споткнуться на ровном месте. Шарлю сегодня не нужна деликатность. Он хочет, чтобы Макс увидел, чего он лишается, примчался к нему (желательно с поцелуями) и молил о прощении. И он хочет больше никогда в жизни не видеть этой Помехи. Боже, как же он ненавидит Нико. (На самом деле нет, но в данный момент Шарль не может представить себе ничего хуже, чем сидеть здесь, прямо напротив того места, где устроились Макс и Помеха, и изо всех сил стараться не закричать во всю глотку.) — Ну и каков план, герой? — бормочет Льюис. Только в этот момент Шарль осознаёт, что в его бокале уже плещется вино, а на столе лежит хлеб. Значит, прошло какое-то время. Но Макс всё ещё не молит о прощении. Шарль резко хватает бокал с вином со стола и бросает гневный взгляд туда, где сидят Макс и Помеха. Они сидят друг напротив друга — хорошо — а между ними куча свечей и тарелок. Рядом с Максом стоит джин-тоник (ну конечно, думает Шарль, закатывая глаза с избытком нежности), в то время как у Помехи в бокале белое вино — рислинг или, может быть, совиньон-блан (ну и что, Шарль провёл небольшое расследование… «знай своего врага» и всё в таком духе.) — Шарль? Ау? — до него доносится далекий голос Льюиса. — План? Если он вообще существует? — последняя фраза произносится довольно многозначительно, но Шарль лишь делает глоток из своего бокала. (Хм, Сира. Не самое его любимое, но сойдёт.) — Наблюдаем, — бормочет Шарль; его изумрудные глаза всё так же прикованы к столику, к которому от самого сердца Шарля словно тянется невидимая нить. — И потише, чтобы мы могли… — Мы не будем подслушивать! — Тогда почему ты шепчешь? — огрызается Шарль, наклоняясь чуть ближе к соседнему столику. Он наблюдает за тем, как Макс описывает руками круги — скорее всего, обсуждает вращательную кинетическую энергию и момент импульса, ну и задрот. — …И что мы вообще узнаем, просто слушая их болтовню? Ласковые прозвища? То, как они вспоминают, как докатились до жизни такой? Блять, я не могу сидеть здесь и слушать всё это дерьмо, чувак, — голос Льюиса звучит абсолютно несчастным. Шарль лишь делает ещё один глоток вина, отчаянно жалея, что не захватил с собой бинокль. — Сейчас они обсуждают вращательное движение. Макс всегда любит углубляться в механику до и после гоночного уик-энда. Это ведь мило, нет? — Блять. — Не груби! — Нет, я не грублю, — доносится звон стекла и звук того, как Льюис прикладывается к бокалу. — Нико тоже обожал болтать о таких вещах. Он всегда был гением в том, что касалось инженерии и механики. Наверное, мог бы стать техническим директором где угодно, если бы не любил гонки так сильно. Когда он был в Мерседес, инженеры сами приходили к нему за советом. Говорили, им нравится его видение, — Льюис звучит более подавленно, чем побитый щенок. — А я никогда не понимал больше основ. Думал, Нико выберет кого-то, кто разбирается во всех этих тонкостях. Шарль кусает губу, ощущая вкус вишнёвого блеска. Он не собирается проигрывать Макса кому-то только потому, что тот умеет болтать о работе. Шарль тоже в этом разбирается! Может, и не так глубоко, как Макс, но Шарль далеко не глуп (что бы там ни несли в мемах) — он может освоить машиностроение, когда захочет, и прямо сейчас Шарль нацелен, чёрт возьми, на докторскую степень. И тут он видит, как Помеха подпирает подбородок ладонью, глядя на Макса с чем-то похожим на… на… — Нико выглядит влюблённым, — голос Льюиса звучит так, будто он вот-вот разрыдается. Шарль агрессивно делает ещё один (огромный) глоток вина. — Он просто пьян. — Нет. Нико не выглядит так, когда он пьян. Но Шарль не обращает внимания на Помеху — не теперь, когда Макс слегка наклонился вперёд, и свет свечи отбрасывает тени на его белую рубашку. — Schauen sie uns an? — Sie sind. Dein Freund sieht aus, als wollte er mich töten. Lewis sieht aus, als würde er gleich weinen. — Они говорят по-немецки? — шипит Шарль, до крайности возмущённый. — Макс годами живёт в Монако и до сих пор не желает говорить по-французски, как нормальный человек?! Льюис стонет. — Ты хоть что-нибудь понимаешь? — Я… ну, нет, — он подносит бокал к губам, но тот оказывается пуст. — Putain. Мне нужно ещё вина. — Нет, тебе нужно внимательно следить, — огрызается Льюис. Шарль мельком оглядывается и видит, что его рассудительный и уравновешенный напарник теперь сверлит Макса и Помеху таким взглядом, будто хочет подойти и затащить одного конкретного немца в кладовку. — Так, вставай. — Ты что творишь?! — шипит Шарль. — Они же заметят…! — Если они не видят нас с полутора метров, то лишние пара сантиметров ничего не изменят. А теперь помоги мне передвинуть этот стол. Шарлю совсем не хочется вставать, потеть или портить свои лабутены, но в то же время… Краем глаза он видит. Как Помеха. Кладёт. Свою. Руку. На запястье Макса. Его запястье! То самое, которое касалось челюсти Шарля, когда Макс притягивал его для объятий. То самое запястье, в которое Шарль вцеплялся во время суматошных медиа-дней — и тогда Макс защищающим жестом замирал рядом, обнимая его за талию, пока большой палец Шарля выписывал круги на внутренней стороне обнажённого запястья Макса. (То самое запястье, которое Шарль мечтает поднести к губам и поцеловать, желая услышать, как у голландца перехватит дыхание, как рухнет его привычное хладнокровие, и увидеть ту самую тёплую, тающую улыбку, от которой сердце Шарля превращается в лужицу.) Он игнорирует Льюиса. С пугающим спокойствием Шарль поднимается на ноги. — Наконец-то! — Льюис тоже встаёт. — Хватай свой край… Шарль, ты что творишь? Бутылка Сира пуста наполовину. Не раздумывая ни секунды, Шарль хватает бутылку и, подобно надвигающейся буре, едва ли не строевым шагом направляется к Максу и Помехе. Улыбка пилота Ред Булл остается тёплой, пока он продолжает беседу с Помехой, чьи пальцы всё ещё касаются запястья его Макса, — ровно до того момента, пока резкий, яростный стук каблуков Шарля по ковровому покрытию наконец не привлекает их внимание. На мгновение Макс замирает в изумлении — его голубые глаза вспыхивают электричеством, когда он быстро окидывает Шарля взглядом с ног до головы, — но зелёные глаза Шарля буквально мечут икры, вперившись в свою цель. Этот придурок Нико с его придурочным Александром Маккуином и его придурочной, придурочной ухмылочкой — Шарль точно знает, что он сделает, чтобы стереть эту чёртову ухмылку с его чертова лица. Он заносит руку, готовый вылить половину бутылки красного вина прямо на эту придурочную голову… — Шарль, твою мать!.. — кричит сзади Льюис, но он явно не успеет вмешаться до того, как сработает гравитация и вино… Бутылку вина выхватывают у него из рук. Шарль моргает. И следом опускает взгляд. Тёмно-зелёная бутылка Сира выскальзывает из его пальцев и теперь… теперь… — Чарли, — хрипловатый, мягкий голос Макса звучит громче пушечного залпа. Шарль и не заметил, когда Макс успел вскочить на ноги, но теперь тот стоит перед ним, сжимая ту самую бутылку вина, за которую только что цеплялся Шарль, и… Шарль чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы. — О, Чарли, liefste… — Макс тут же подаётся вперёд, небрежно бросает бутылку на стол и встаёт вплотную к Шарлю, протягивая руку, словно желая коснуться его щеки. — Чёрт, прости, я не хотел, чтобы ты… — Как ты мог так со мной поступить? — Шарль борется со слезами, готовыми вот-вот брызнуть из глаз. — Ты… ты последний подонок. Je pensais que tu m’aimais, mais j’avais tort, n’est-ce pas? Всё, чего ты хотел — это водить меня за нос, как какую-то дешёвку, а я тебе позволил. Шарль и не подозревает, что его глаза сияют, как изумруды в свете свечей, а дрожащая нижняя губа буквально рвёт Максу сердце и сокрушает его душу. — Больше никогда не приближайся ко мне, Ферстаппен. Монегаск высоко задирает голову; он не позволит себя унижать — никому, и уж точно не Ма… Ферстаппену. При упоминании своей фамилии лицо Макса вытягивается — он выглядит совершенно раздавленным, — и отчаяния, застывшего в этих прекрасных голубых глазах, достаточно, чтобы Шарлю тоже стало больно. — Чарли, geliefd, пожалуйста, дай мне объяснить… это была глупая затея, но, schatje, ты не представляешь, как я ревновал. Как мне хотелось… боже, я хотел упасть на колени и умолять тебя помнить обо мне, украсть тебя, чтобы у тебя никогда не было никого, кроме меня… — Тогда почему же ты этого не сделал? — выкрикивает Шарль в ответ. — Ты знаешь, чего я хочу, знаешь, что я хотел быть твоим, но ты ничего не предпринял! Он делает шаг вперёд, так что теперь они стоят грудь к груди; слёзы беззвучно катятся по лицу Шарля, а Макс держится на грани — его руки дрожат от напряжения, пока он пытается совладать с собой. Чтобы сдержать себя, сдержать то, что бушует внутри него, подобно подводному тайфуну. — Я ненавидел то, как ты на него смотрел. В каждом кадре, в каждом моменте этих видео, — взгляд Макса на мгновение метнулся в сторону, прежде чем снова вернуться к Шарлю. — Пожалуйста, дай мне объяснить, — взмаливается он, и в его голосе было больше отчаяния, чем когда он проиграл Гран-при Венгрии в 2024 году. Пилот Феррари упрямо скрещивает руки на груди. — Ладно, — он кусает губу. — Объясняй. — Я… — Шарль, что за чертовщину ты творишь?! — Льюису наконец удаётся обрести дар речи. Он пытается разнять Макса и Шарля, но в ту секунду, когда его рука касается бордовой ткани рубашки Шарля, Макс… У Шарля почти перехватывает дыхание, когда он видит, как темнеет взгляд блондина. Выражение его лица как у одержимого: яростное и злобное. — Убери от него свои руки, — рычит Макс, едва ли не отшвыривая Льюиса в сторону. (Что-то жадное и довольное сворачивается клубком в животе у Шарля при виде этого неприкрытого проявления собственничества.) — Ну-ну, не нужно насилия, — прерывает их Помеха. В его голосе звучат нотки, похожие на беспокойство, когда он делает шаг, заслоняя собой своего бывшего напарника. — Мы же все здесь ради чудесного вечера, ja? — Именно. Но если ты, — взгляд, который он бросает на Льюиса, настолько ядовит, что у Шарля буквально загорается сердце, — или кто-то другой ещё раз приблизится к Шарлю, мне не понадобится гоночный болид, чтобы впечатать вас в грёбаную стену. — Тогда, возможно, если бы ты не вёл себя как болван по отношению к человеку, который тебе якобы дорог, мы бы не оказались в такой ситуации, — парирует Льюис с той ледяной и острой проницательностью, которая мгновенно напоминает, почему он — сэр Льюис Хэмилтон, старейшина паддока и чемпион на все времена. Челюсть Макса сжимается. — Мне нужно объясниться… — Определённо нужно, — ухмыляется Помеха (Шарль ненавидит его дурацкие, сияющие белизной зубы), отбрасывая свои золотистые волосы так, что они идеально ловят свет. — А мне нужно выпить в баре. — Ты никуда не пойдёшь, Нико, — отрезает Льюис, хватая немца за локоть. — Ты совсем стыд потерял, да? — он едва не рычит. — Ой, кто бы говорил, — Помеха улыбается, жестоко и насмешливо. — Ты уверен, что не предпочёл бы сам унести своего драгоценного Леклера на руках? Шарль открывает рот, чтобы вмешаться, но внезапно мир вокруг него переворачивается в горизонтальное положение — сильные руки подхватывают его и поднимают вверх. Те самые руки, в которых он всегда чувствовал себя в такой безопасности, — руки, защищавшие его от назойливых журналистов и удушающей толпы. Руки, которые всегда были где-то рядом, будто их тянуло к Шарлю, но они слишком боялись сделать тот самый последний шаг и по-настоящему обнять его. Но теперь всё иначе… — Макс Ферстаппен! — вскрикивает Шарль, наполовину от восторга, наполовину от шока, пока Макс уносит его на руках, как невесту, ни разу не оглянувшись ни на Льюиса, ни на Помеху. (Официант даже поспешно раздвигает шёлковую ширму, чтобы скрыть их от глаз других посетителей.) — Нам нужно уединиться, — бормочет голландец, крепко прижимая Шарля к себе и шагая по частному коридору, который так удачно оказался прямо рядом с их столиком. — Если ты думаешь, что я спущу тебе это с рук только потому, что ты решил поиграть в пещерного человека, то ты сильно ошибаешься! — Ты в своей жизни ни разу ничего просто так не спускал, — бормочет Макс, пробираясь через лабиринт стен и картин, пока всё и вся вокруг отходит на задний план. — Думаешь, можешь вот так унести меня, и я тебя прощу? — голос Шарля дрожит, совсем чуть-чуть. Челюсть Макса сжимается, и он резко качает головой. — Пожалуйста, schatje, — его голос звучит сдержанно, но он дрожит, будто самообладание окончательно его покидает. Шарль именно этого и хочет. Он хочет видеть, как Макс сломается. Ему нужны ответы, откровения и обещания. Шарль никогда не боялся заходить слишком далеко. — Сейчас же поставь меня на землю, — он скрещивает руки на груди и наносит сокрушительный удар: — Мы с Льюисом уходим. Вместе.***
Макс видит всё в багровом цвете. Мы с Льюисом уходим. Вместе. Он ударом ноги распахивает ближайшую дверь, за которой оказывается пустой, закрытый бар — потайное заведение «для своих», которое откроется только через час, — опускает Шарля на пол и с грохотом захлопывает дверь. Выражение лица Шарля, когда он выпрямляется, разглаживая облегающую бордовую рубашку, остаётся нейтральным, полностью контролируемым. Это приводит его в бешенство — ярость, кипевшая внутри с того самого дня, когда один за другим начали появляться те видеоклипы. Макс хватает его и едва ли не прижимает к стене рядом с дверью. Одной рукой он обхватывает талию брюнета, чтобы тот не ударился, а другой с силой хлопает по стене над головой Шарля, фактически загоняя монегаска в ловушку. Тот оказывается зажат между холодной стеной и телом Макса. — Отойди от меня, Ферстаппен, — голос брюнета звучит ледяным тоном. Он упирается руками в грудь Макса, но голландец непоколебим; его челюсти сжимаются ещё сильнее, когда изящная рука Шарля давит настойчивее, а кончики пальцев впиваются в плоть. — Ты думаешь, я просто играл с тобой? — выдыхает он. В его голосе смешиваются недоверие и горечь, когда он видит вспышку боли на лице своего прекрасного мальчика. — А что ещё я должен был подумать? — требует ответа Шарль. — В одну минуту ты звонишь мне в два часа ночи, шлёшь сообщения и пытаешься обнять каждый раз, когда мы рядом. А в следующую — я вижу твои фото на свидании в кафе с Росбергом, из всех людей на свете! Не можешь держаться подальше от парней с милым личиком, да? Или тебе всё равно, кто это будет? Видимо, ты и правда готов снизить планку… — Кажется, тебе было плевать, когда ты флиртовал с Льюисом на камеру! — выплёвывает он; слова наскакивают друг на друга, он перебивает, не в силах сдержать бурлящее внутри замешательство и отчаяние. Они стоят лицом к лицу, Макс совсем немного выше — даже при том, что Шарль на каблуках — и смотрит сверху вниз с выражением, в котором поровну ярости и сожаления. — Я видел, Шарль. Каждое чёртово видео, которое выпускали Феррари. Я видел, как ты улыбался, когда камера отворачивалась. Видел, как ты смеялся над его тупыми шутками. Видел, как ты тянулся к нему в том испытании со штруделем. Он наклоняется ближе, так что их лбы почти соприкасаются. — Я разнёс свой трейлер, когда эти видео только вышли, — шепчет Макс, вспоминая то чувство абсолютного бессилия, которое едва не раздавило его. Распотрошённый диван, стол, отброшенный с такой силой, что дерево треснуло. Рамки с фотографиями, сорванные со стен, и сам Макс, свернувшийся калачиком на полу и сдерживающий слёзы. Его худшие страхи воплотились в жизнь. Шарль наконец осознал, что Макс был лишь временным увлечением — агрессивным, неотёсанным грубияном, который умел быстро водить, но больше ничего не мог предложить. Зачем оставаться с четырёхкратным чемпионом мира, когда в напарниках у тебя живая легенда? — Это сломало меня, schatje, — он понимает, что слишком сильно открывается, и тяжесть печали камнем лежит на языке, но Максу нужно, чтобы Шарль знал. Ему нужно, чтобы его любовь поняла: Макс никогда бы не стал играть сердцем Шарля — не тогда, когда Шарлю принадлежит каждая его крупица. — Ты… ты ревновал? Меня к Льюису? — голос Шарля звучит недоверчиво, почти растерянно. Макс издаёт короткий, болезненный смешок. — Неужели это такой сюрприз? — рука, лежавшая на стене, перемещается, чтобы обхватить щёку Шарля; прикосновение нежное, лёгкое и полное тоски. — Я люблю тебя с двадцати одного года, Шарль. А нравился ты мне гораздо дольше. Думаю, я стал твоим ещё до того, как сам это осознал, — признаётся он, лишь печально улыбаясь в ответ на то, как широко распахиваются глаза брюнета, а на его изящном лице застывают шок и неверие. — И я думал… может, у меня есть шанс с тобой. После того как я выиграл чемпионат. Его большой палец ласкает челюсть Шарля. — И я знаю, что не заслуживаю тебя, пока нет. Но если ты дашь мне шанс, Шарль, я докажу, что достоин. Я не опозорю тебя, обещаю. Он сглатывает; адреналин и страх пульсируют в венах, но Макс знает — это его единственный шанс. Шарль разозлился, увидев его с Нико — даже приревновал — а значит, какая-то часть Шарля, пусть самая крошечная, всё ещё не безразлична. Макс чувствует, как рука Шарля — та, что висела вдоль тела, — медленно скользит вверх и обхватывает его шею. Вторая рука, что была прижата к груди Макса, делает то же самое, позволяя Шарлю притянуть его ближе, обвив руками его плечи. — Идиот, — его голос звучит влажно от слёз. — Ты приревновал меня к паре рекламных роликов, которые мы сняли с Льюисом, и поэтому решил отомстить мне с помощью Нико? Макс на мгновение замолкает, прежде чем кивнуть. Он не гордится своим поступком, но ревность, страх и боль были слишком сильны — они поглощали его и днём, и ночью, пока он не столкнулся с Нико в паддоке и не увидел, что немец выглядит таким же раздавленным, как и он сам. Вот так и созрел этот план. «Старейший трюк в мире», — сказал тогда Нико, — «но он сработает. Я знаю, что Леклер уже объявил тебя своей собственностью, и знаю, что Льюис считает тебя достаточно серьёзной угрозой, чтобы приревновать, когда увидит нас вместе». И Макс согласился на это, потому что ему отчаянно нужно было доказательство того, что, может быть — хоть самую малость — Шарль тоже что-то к нему чувствует. Шарль смеётся — звонко, сквозь слёзы и невероятно красиво. — Тебе повезло, что мне нравятся мужчины с лёгкой придурцой. Иначе у тебя были бы большие неприятности. — Я… Быстро, как выстрел, Шарль подаётся вперёд и поцелуем заставляет Макса умолкнуть. Он чувствует улыбку монегаска, когда тот отдаётся поцелую — шокированный, ошеломлённый и так сильно, так глубоко влюблённый. Шарль отстраняется, его щёки порозовели, а на лице сияют ямочки. — Ты глупец, если думаешь, что я ничего к тебе не чувствую, — он целует Макса в щёку. — И идиот, если считаешь, что я не дорожу тобой, не уважаю тебя и не восхищаюсь тобой. Ещё один поцелуй, на этот раз в кончик носа Макса. — Ты был бы самым нелепым человеком в мире, если бы не понимал, что моё сердце связано с твоим с того самого дня, как я встретил тебя, Макс Эмилиан Ферстаппен, — он целует Макса в другую щёку. — И ты не был бы моим Максом, если бы был недостоин. Потому что для меня, Макс, ты всегда был самым достойным мужчиной из всех, кого я знаю. Макс едва дышит — он слишком напуган, боясь разрушить этот хрупкий, словно из тончайшего стекла, момент; слишком боится спугнуть этот, возможно, самый прекрасный и совершенный сон. — Schatje, — голос Макса звучит благоговейно и дрожит от избытка чувств, он не может поверить в то, что только что услышал. — То есть всё это время ты… ты хотел быть со мной? Шарль качает головой, и Макс чувствует, как его сердце камнем падает вниз. Но прежде чем оно разбивается вдребезги, улыбка Шарля — сияющая, тёплая и золотистая — смягчается, становясь выражением такой нежной привязанности, которая сокрушает Макса почти так же сильно, как и исцеляет. — Mon cœur, — шепчет его милый мальчик, — это значит, что всё это время я тоже любил тебя. Любовь. Обожание. Чувство того, что вселенная наконец приходит в равновесие, а космос сияет ещё ярче. Макс прижимается своим лбом к его лбу, его тело едва справляется с тем океаном любви, что переполняет его теперь, когда он знает — это взаимно. — Я люблю тебя, — признается он. — Я люблю тебя, Чарли. И прости меня за то, что причинил тебе боль. Я никогда этого не хотел, но всё равно сделал, и мне так, так жаль. Обещаю, я больше никогда не дам тебе повода усомниться в моей любви. Он клянётся, посвящая себя Шарлю так, как Ромео посвятил себя Джульетте — навечно, нерушимо. Шарль прижимается к нему ещё крепче, не в силах вынести даже малейшего пространства между их телами. — Я знаю, что не дашь, mon amour, — успокаивает он. — Но, возможно, — он слегка отстраняется, позволяя Максу увидеть озорство, пляшущее в изумрудных глазах, — мне нужно доказательство твоей преданности? Прямо сейчас? — поддразнивает он, подаваясь бёдрами вперёд. — Liefje… — предупреждает Макс. Он чувствует, как его желание растёт — оно появилось ещё тогда, когда он увидел, как Шарль уверенно вошёл в ресторан: идеальный силуэт и эти притягательные туфли на каблуках. — Ты дразнил меня с самого начала. — М-м-м, возможно, — ухмыляется тот, обвивая талию Макса одной длинной стройной ногой. Макс не может сдержать стон, вырывающийся из губ; его бёдра непроизвольно прижимаются к Шарлю — ему до безумия нужно коснуться своего малыша. — Продолжишь в том же духе, и я трахну тебя прямо здесь. — Прямо у стены? Обещаешь, что в этой комнате всё будет ходить ходуном? — этот чертёнок подмигивает (ну, или пытается), и от этого жеста сердце Макса вспыхивает с новой силой. У него есть всё, чего он хотел, прямо здесь — взаимная и искренняя любовь Шарля и обещание вечности, заключённое в его объятиях. — Пошли отсюда, — говорит Макс, наклоняясь, чтобы подхватить вторую ногу Шарля и заставить его полностью обвить свою талию. Шарль отрывается от пола с восторженным, прерывистым смехом. — Снаружи папарацци. Я сам их вызвал. — Ты…? — М-м-м, — Шарль прижимается к нему, уткнувшись лицом в изгиб шеи Макса. — Варианта было два: либо я целую тебя и заявляю на тебя свои права, либо меня фотографируют как невинного ангела, которому ты разбил сердце, и тебя просто заживо хоронят в сети за то, что ты посмел мне изменить. Может, даже Фред и Sky Sports устроили бы тебе публичную порку. Его зубы слегка прикусывают шею блондина. — Чарли, ты сумасшедший, — он делает паузу. — Боже, как же я тебя люблю. — Хм… докажи, — требует маленькая сирена в его руках, зарываясь пальцами в волосы Макса. Его глаза темнеют; в этом штормовом взгляде отчётливо читаются обещание и страсть. — О, я именно это и намерен сделать.***
Нико наблюдает за тем, как Макс уносит Шарля на руках, словно какой-то герой романа Джейн Остин. Очень романтично, очень пафосно. Нико даже немного завидует. Зная Льюиса, его, скорее всего, ждёт взбучка века, но Нико это мало волнует. Ему удалось задеть Льюиса за живое, а это больше, чем он мог добиться за всё последнее десятилетие. Снова эффектно откинув волосы, Нико направляется к барной стойке из вишнёвого дерева, но внезапно его рывком останавливают — чья-то тёплая мускулистая рука крепко обхватывает его за талию. Льюис перехватывает Нико. Он перехватывает его и дёргает на себя так, что Нико оказывается плотно прижат спиной к его груди. Нико ничего не может с собой поделать — у него спирает дыхание, а сердце начинает биться чаще, когда он вваливается в эти объятия. — И куда это ты собрался, по-твоему? — мягкий британский акцент Льюиса сейчас звучит остро, как отточенное лезвие. Бывший пилот Мерседес заставляет свое сердце биться спокойнее. Он выпрямляет спину, высоко задирает подбородок и отказывается оборачиваться на разъярённого гонщика позади него. — Это я ухожу от тебя туда, где мне на самом деле хочется быть. — Значит, ты идёшь не в ту сторону, верно? Ферстаппен ушёл в другом направлении, — рычит Льюис. И — оу… Нико едва может в это поверить. Когда он увидел свежие видео от Феррари и предложил Максу свой план с фейковым свиданием, он знал, что только один из них получит своё «долго и счастливо», и это будет не Нико. В лучшем случае ему бы удалось просто взбесить Льюиса, потому что тот видел в Максе реального соперника, а Нико… что ж, Льюису, возможно, больше и нет дела до Нико, но британец всегда был тем ещё собственником. Какая-то часть Льюиса всё ещё считала Нико своим. И Нико знал: если надавить в нужных местах, он заставит эту холодную, спокойную маску треснуть — самую малость — и позволит немцу увидеть то пламя, которое когда-то так ярко горело только для него. Прикусив губу, Нико поворачивается так, что они оказываются лицом к лицу, грудь к груди, и Льюис смотрит прямо на него сверху вниз. С соблазнительной улыбкой Нико скрещивает руки на груди, замечая, как Льюис невольно задерживает взгляд на глубоком вырезе его блейзера от Александра Маккуина. — Боже мой, неужели кто-то ревнует из-за того, что его напарник вот-вот начнёт встречаться с гонщиком Ред Булл? — Шарль может встречаться с кем угодно, чёрт возьми. Но ты, Нико, — Льюис сверкает глазами, — ты просто ходишь кругом и выставляешь себя дураком. — О? — вся игривость мгновенно исчезает. — Какая неожиданность. Очередная нотация от тебя. Какая тема на сегодня, профессор? — Как насчёт элементарного приличия? — его рука сжимается вокруг Нико, притягивая блондина ближе, хотя Нико кажется, что это выходит неосознанно. — Встречаться с Ферстаппеном, когда он больше чем на десять лет младше тебя? Ты познакомился с ним, когда он был ещё подростком, а теперь это выглядит как совращение малолетнего. Это возмутительно, Нико. — Ой, кто бы говорил! Как будто ты сам не таскался с двадцатидвухлетними моделями, считая, что это в порядке вещей. — Я никогда с ними не встречался… — Ах да, конечно, как же я мог забыть! — издевательски выплёвывает Нико. — Ты их просто трахал и бросал, верно? Ну, раз тебе можно, почему мне нельзя? — Даже не смей, блять. Только не с ним, — вторая рука Льюиса обхватывает талию Нико, притягивая его так близко, что тому приходится разомкнуть руки и упереться ладонями в широкие плечи Льюиса. — Я стерплю кого угодно, — шипит он, — любого другого. Но только не его. — Ты больше не имеешь на меня прав, — огрызается он, хотя его сердце сжимается, и он сам хотел бы, чтобы это было правдой. — То, что я не нужен тебе, не значит, что я не нужен другим. — Да конечно ты, чёрт возьми, нужен другим! — внезапно взрывается Льюис, утягивая его ещё глубже в тень, подальше от любопытных глаз. — Конечно, тебя хотят, — повторяет он тише. — А как иначе? Ты сам знаешь, как выглядишь, и если тебе нужен только дешёвый секс, то ладно, валяй. Я не стану тебя держать. — Значит, тебя это совсем не задевает? Мысль о том, что я буду трахаться с кем-то другим? — в его голосе проскальзывают боль и отчаяние, но Нико отказывается это признавать. Это причиняет боль — почти физическую — слышать от Льюиса подтверждение того, что ему плевать, с кем спит Нико, лишь бы это не был его соперник по трассе. Что Льюис настолько ни во что не ставит Нико, что не может выдавить из себя ни капли участия. Он отворачивается, до боли прикусив нижнюю губу. — Я этого не говорил, — слова звучат тихо, почти растворяясь в воздухе вокруг них, но жалкое сердце Нико не может не зацепиться за них. Он снова поднимает взгляд и видит, что карие глаза Льюиса смягчились; он смотрит на него с выражением, которое было почти… Нико шмыгает носом — он ничего не может с собой поделать, ведь ему никогда не удавалось долго скрывать свои истинные чувства от Льюиса. — К твоему сведению, — он пытается придать голосу дерзости, — многие до сих пор считают меня красавчиком. Может, попробую встречаться с кем-то постарше. Кто знает? Возможно, следующая свадьба, которую ты увидишь в Vogue, будет моей. Пальцы Льюиса впиваются в талию Нико, заставляя того вскрикнуть. Нико яростно смотрит на него, но вместо презрения или отвращения видит на лице Льюиса — на этих прекрасных чертах, одновременно волевых и изящных — дикое, едва сдерживаемое чувство. — Значит, вот как, да? Бросишь Ферстаппена, чтобы приударить за кем-то постарше и богаче? Хорош же ты как парень. Этот слегка обиженный тон задевает за живое. Кем, чёрт возьми, возомнил себя Льюис? Нико знает, что когда дело касается Льюиса, его гордость куда-то испаряется — он был даже не против того, что семикратный чемпион мира заявился сюда и устроил сцену из-за какого-то остаточного чувства собственности на него, — но здесь он проводит черту. Льюис не имеет права заявляться сюда и притворяться, будто это у него разбито сердце. Он не имеет права вести себя так, словно это Нико всё закончил и растоптал его чувства. Он не имеет права делать вид, будто это Нико игнорирует его в паддоке и отказывается даже признавать его существование. Ярость — такая, какой Нико не чувствовал уже очень давно, — внезапно вспыхивает в нём, обжигая сильнее расплавленной лавы и неся вдвое больше разрушений. Мощным толчком Нико удаётся ошеломить Льюиса и заставить его выпустить свою талию. Он наблюдает, как его бывший напарник — бывший любовник — отлетает назад, едва не врезавшись в стену, прежде чем ему удается восстановить равновесие. — Du absoluter bastard. Das darfst du mir nicht sagen. Nicht, wenn du derjenige bist, der mir das Herz gebrochen hat. Глаза Льюиса расширяются, всё его тело замирает на мгновение — другое — и наконец с его губ срывается тихое, дрожащее: «Нико». Но немца уже не остановить. Гнев, который он подавлял столько лет, вскипает и вырывается наружу, и на этот раз Нико плевать на пиар, на имидж и на то, как всё это выглядит со стороны. — Не смей разыгрывать здесь эту свою печальную, жалкую роль, выставляя всё так, будто это я годами отказывался с тобой разговаривать! Ты не имеешь права указывать мне, с кем я могу встречаться, а с кем нет. И знаешь что? Если я захочу раздвинуть ноги перед Максом Ферстаппеном, я, блять, это сделаю! Если я захочу выйти замуж за первого встречного миллиардера, который сделает мне предложение — а поверь, их было немало, — я выйду! Так что проваливай обратно флиртовать с Леклером в своих тупых видео для Феррари и оставь меня в покое! — выкрикивает он. Слёзы текут по его лицу, и он не может остановить этот поток чувств, даже когда яростно вытирает глаза тыльной стороной ладони. Боже, ему нужно убираться отсюда. Может, выскользнуть через заднюю дверь, подальше от толпы, посетителей и прохожих на улице. Ему нужно уйти и улететь обратно в Монако, чтобы в тишине и покое залечивать свои раны. О чём он только думал? Помочь Максу заставить Леклера ревновать — это одно (любой зрячий видел, как они помешаны друг на друге), но пытаться проделать тот же трюк с Льюисом? Это было не более чем принятием желаемого за действительное. Нико слишком увлекся всей этой романтической чепухой и не осознал, что для него никакого «долго и счастливо» не будет. Как бы сильно он ни пытался обмануть себя, веря в обратное. Жалко шмыгнув носом, Нико разворачивается, чтобы уйти, собирая по кусочкам остатки своего достоинства, как вдруг чувствует тёплые, знакомые объятия. Но в отличие от того, что было раньше, когда хватка Льюиса выражала лишь жёсткий контроль и полное безразличие к удобству Нико, на этот раз руки, обхватившие его, полны нежности — они ласкают, почти боготворят его. — Уйди от меня, — с трудом выдавливает Нико; слёзы мешают говорить. — Нико… — Нет! — он качает головой, его плечи дрожат от подавленных рыданий. — Я не хочу больше ни секунды слушать ни тебя, ни твои снисходительные нотации! Lass mich in Ruhe, sonst schreie ich! — Wirst du zuhören? Nur für eine Minute. Нико замирает. Льюис только что?.. Голова идёт кругом, лёгкие отказываются дышать, а сердце — качать кровь. — Что ты только что сказал? — шепчет он, не смея верить своим ушам. — Нико, — Льюис притягивает Нико ещё ближе к себе — достаточно близко, чтобы склониться и прижаться щекой к его щеке, обнимая его со спины. — Ich hasste es, dich mit ihm zu sehen. У Нико перехватывает дыхание. — Я никогда раньше не чувствовал такой ярости. И в то же время я был совершенно беспомощен. Я видел это: как вы с Ферстаппеном ходите на свидания. Как он заказывает тебе тёплую фокаччу с оливковым маслом и хлопьями чили отдельно. Как вы сидите на диване, и ты со своим красным вином пересказываешь ему любимые отрывки из Эмиля Золя. Мысль о тебе и Ферстаппене вместе… Нико, я чувствовал себя так, словно меня, чёрт возьми, дисквалифицировали из чемпионата, и я абсолютно ничего не мог с этим поделать, — признаётся он, и слова слетают с его языка с такой лёгкостью, что Нико с трудом может в это поверить. Льюис, который перестал разговаривать с ним после 2016 года, теперь изливал душу без какого-либо принуждения со стороны Нико. — Я думал, что всё в прошлом. Что наша глава давно закрыта и забыта, — губы Льюиса едва касаются линии челюсти Нико, лишь имитируя поцелуй. — А потом я увидел то видео, где вы с Ферстаппеном сидите в кафе, — он невесело усмехается. — Одного этого хватило, чтобы я согласился на любую безумную затею, которую только мог придумать Шарль. Я приехал сюда только ради того, чтобы следить за тобой, Нико. И в ту секунду, когда я увидел, как ты кладёшь руку на запястье Макса?.. — его голос падает до шёпота, губы теперь вплотную прижаты к коже Нико. — Я захотел переломать ему его грёбаные пальцы. Услышав эти слова, Нико резко разворачивается, не в силах сдержаться, и обхватывает лицо Льюиса ладонями. — Ты это серьёзно? — спрашивает он; он слишком напуган, чтобы надеяться, но не может помешать своему глупому сердцу расцветать под взглядом Льюиса. — Да, — Льюис отвечает без малейшего колебания. Нико всхлипывает. — Льюис, я… я не хочу, чтобы наша глава была закрыта и забыта. Я никогда этого не хотел. Я просто… тогда, я имею в виду… я был таким упрямым и думал, что мне нужно что-то доказать. Я знал, что это неправильно — все эти игры, интервью и всё то, что я наговорил. То, как я выставлял напоказ свой трофей после гонок, в которых у тебя был DNF. Я был злым и едким, но Льюис, oh mein liebling, клянусь, я никогда не переставал тебя любить. Глаза Льюиса закрываются от прикосновения Нико, будто его телу наконец позволили вспомнить, что такое дом, после долгих лет попыток это забыть. — Нико, — он то ли вздыхает, то ли усмехается, — я выучил немецкий ради тебя. Даже когда подписал контракт с Феррари и должен был практиковать итальянский. Я продолжал учить немецкий в надежде, что однажды смогу спросить тебя: Gibst du uns noch eine Chance? Нико смеётся, и ещё одна слеза скатывается по его щеке, но на этот раз Льюис смахивает её большим пальцем. — А я думал, ты сказал, что переболел мной. Льюис качает головой. — Я солгал. — Легко не будет, — предупреждает Нико. — Я всё тот же человек, что и раньше. Я изменился, да, но я всё такой же упрямый, едкий и драматичный. Я буду рыдать, если мой наряд испортят, спорить с тобой о гидродинамике и не выпущу тебя из дома в этих твоих ужасных бэгги джинсах. — А я всё тот же азартный, упрямый и ревнивый мужчина, который любил тебя все эти годы, — парирует Льюис. — Я знаю, что всё это может взлететь на воздух, — слово «опять» остается непроизнесённым. — Но я также знаю, чего хочу. — И то, чего ты хочешь… — Это ты, — улыбается Льюис, и его рука скользит со щеки Нико, запутываясь в его волосах. — Боже, ты прекрасен. Нико краснеет. — Я выгляжу как зарёванное нечто с опухшими глазами. — Du siehst wunderschön aus. Нико подаётся вперёд с застенчивой и многообещающей улыбкой, готовый поцеловать мужчину, который преследовал его сердце с самого детства — с тех пор, как они вместе мечтали о Формуле-1. Внезапный кашель и шарканье ног заставляют Нико повернуть голову, а хватку Льюиса — стать ещё крепче. Нико ухмыляется. Льюис всегда был ревнивцем. — Прошу прощения, мистер Росберг, мистер Хэмилтон, — прерывает их официант с довольно неловким выражением лица, — но, э-э… снаружи собралось немало фотографов, и мы подумали, не пожелаете ли вы выйти через заднюю дверь? Если так, то я должен попросить вас проследовать за мной немедленно, так как велик шанс, что папарацци станет ещё больше. Льюис вполголоса ругается, но Нико лишь отмахивается от его опасений. — Не стоит, — он сладко улыбается. — Я не против дать публике повод для разговоров, — он снова переводит взгляд на Льюиса. — А ты, schatz? Льюис выглядит так, будто готов запротестовать: он открывает рот, затем закрывает его, после чего запрокидывает голову и вздыхает. — Да какая к чёрту разница, — он выпрямляется, встречается взглядом с Нико, и на его губах появляется слабая улыбка. — Почему бы и нет?***
Daily Mail @dailymail БЕЗУМНАЯ ЛЮБОВЬ! Пилот Ferrari Шарль Леклер увлечён четырёхкратным чемпионом мира Максом Ферстаппеном Автор: Бьянка Стратфорд для DailyMail.com Опубликовано: 4:25 по тихоокеанскому времени, 4 апреля 2026 г. Свет, камера, мотор! Весь мир — театр, и в прекрасном Мельбурне болельщики и зрители стали свидетелями постановки о любви, которая наверняка станет главной темой для обсуждения в автоспорте на ближайшее время. Daily Mail получила эксклюзивные фотографии пилота Феррари Шарля Леклера (или Il Predestinato, как окрестили его тифози), выходящего из элитного бистро Wilder Hawks в ночь на 2 апреля. Его предпочтительный способ передвижения? Руки Макса Ферстаппена. Монегаск, восьмикратный победитель Гран-при, был вынесен из самого престижного бистро и потайного бара Мельбурна четырёхкратным чемпионом мира Формулы-1 Максом Ферстаппеном, который без труда прокладывал путь сквозь толпу к своему Aston Martin Valkyrie. Ранее Ферстаппену приписывали роман с чемпионом мира 2016 года Нико Росбергом после того, как в начале недели появились их совместные фотографии за ланчем и во время прогулок по улицам Мельбурна. Однако представители Ферстаппена подтвердили, что отношения между голландцем и бывшим пилотом Ф1 носят «чисто платонический характер». Инсайдеры также сообщили, что чувства между главной надеждой Феррари и золотым мальчиком Ред Булл назревали уже «довольно давно». Интимность и близость между Леклером и Ферстаппеном в ту апрельскую ночь были просто неоспоримы! Пока Шарль уютно устроился в руках голландца, одна из его сетчатых туфель Louboutin соскользнула с ноги и упала на тротуар. Ничуть не смутившись, голубоглазый чемпион мира просто продолжил нести Леклера к своему Aston Martin, открыл дверь и благоговейно усадил его внутрь, запечатлев на губах Шарля лёгкий поцелуй. Затем Ферстаппен вернулся к месту, где упала туфля, поднял её и принёс Шарлю, встав на одно колено. Момент в стиле Золушки был завершён: Ферстаппен надел туфлю стоимостью 1295 долларов на ногу Феррари, заставив зеленоглазого монегаска вспыхнуть от смущения, прежде чем тот вознаградил своего рыцаря в сшитом на заказ костюме от Tom Ford нежным поцелуем в щёку. (Эксклюзивные видеокадры можно найти здесь!) Очевидцы в восторге от этого романа; многие признаются, что удивлены тем, насколько «нежным» и «милым» может быть пилот Ред Булл, в то время как другие фанаты вне себя от счастья: два самых ярких гонщика Ф1 стали партнёрами вне трассы и соперниками на ней. Мы в Daily Mail безумно рады за эту внезапную пару и этот прекрасный момент!***
The Sun Кто сказал, что у любви не бывает второго шанса? Автор: Виола Уильямс После взрывного и захватывающего сезона 2016 года, исход которого решился в ходе напряжённой финальной гонки в Абу-Даби, фанаты Хэмилтона и Росберга были уверены: они больше никогда не увидят эту пару даже просто разговаривающими друг с другом. Это был год борьбы колесо в колесо в плотном календаре из 21 гонки, где каждый поворот и каждая шпилька превращались в захватывающее зрелище беспощадной конкуренции между тем, кто носил корону, и тем, кто был полон решимости забрать её себе. Глубокие шрамы от величайшего раскола между напарниками в истории Формулы-1, казалось, гарантировали, что ни Хэмилтон, ни Росберг больше не захотят приближаться друг к другу и на расстояние вытянутой руки. И на протяжении почти десяти лет эта теория подтверждалась. До 2 апреля 2026 года, когда фотографы The Sun запечатлели Льюиса Хэмилтона и Нико Росберга, выходящих из бистро Wilder Hawks рука об руку. Ни Хэмилтон, ни Росберг не остановились для комментариев, направляясь к Ferrari 599 SA Aperta Льюиса, где Хэмилтон, как истинный джентльмен, открыл дверь перед сияющим Нико. Ранее ходили упорные слухи, что у Росберга завязался внезапный роман с пилотом Ред Булл Максом Ферстаппеном — после того как в начале недели их заметили вместе за ужином. Также сообщалось о роскошном шопинг-туре, который Ферстаппен устроил для Нико; результатом этой прогулки стал тот самый наряд, в котором Росберг блистал в этот вечер. Когда репортёры задали вопрос в лоб, Нико лишь дерзко подмигнул, а обычно сдержанный Хэмилтон ответил: — Это не тот вопрос, который стоит обсуждать. Ответ: «Нет». Издание The Sun обратилось к командам Хэмилтона и Росберга с просьбой подтвердить информацию о потенциальном романе (новом или возобновившемся?), но ответа не последовало. Однако подсказки о том, что может стать самым неожиданным примирением в истории Формулы-1, можно найти на страницах в Instagram гонщика Феррари и бывшего чемпиона Мерседес. Рано утром 3 апреля 2026 года Росберг опубликовал в своих историях в Инстаграм слегка размытую фотографию, на которой он лежит в объятиях человека, похожего на Хэмилтона. Оба мужчины без рубашек, вокруг них несколько флисовых одеял. Росберг подписал фото: «Поздние ночи, раннее утро…» На следующий день, после третьей сессии практики, Хэмилтон дал интервью Sky Sports, отметив значительный прогресс болида Феррари 2026 года. Когда интервьюер спросил Льюиса, чего ещё он ждёт (имея в виду предстоящую квалификацию), Хэмилтон ответил: — Поцелуя и поздравлений, — (прямую реакцию Нико Росберга можно посмотреть здесь!) Отклик на шокирующий ответ Хэмилтона варьировался от восторга до шока и недоумения. Поцелуй и поздравления от кого? Новые фанаты могут строить догадки о существовании таинственной девушки, но для тех, кто в теме, ответ может быть только один: Похоже, любовь и правда заслуживает второго шанса. [Описание видео с реакцией Нико Росберга]: Нико сидит вместе с Дженсоном Баттоном во время неформального дебрифинга для Sky Sports и смотрит интервью Льюиса в прямом эфире. Услышав ответ Льюиса на вопрос о том, чего тот ждёт от завтрашнего дня («Поцелуя и поздравлений»), Нико вспыхивает ярко-розовым румянцем, но даже не думает прятаться; вместо этого он просто проводит рукой по волосам и закидывает ногу на ногу. Дженсон буквально заходится от смеха, после чего толкает Нико локтем и спрашивает: — Боже, я поверить не могу, что он только что выдал это в прямом эфире! Нико отвечает: — Ну, он надеется. Дженсон снова смеётся и переспрашивает: — Надеется на поцелуй и поздравления, а? Нико, отвлечённо поправляя браслет на запястье, небрежно бросает: — Возможно, и на кое-что большее, если ему удастся квалифицироваться в первой тройке. После этого он подмигивает прямо в камеру и поворачивается к Дженсону, который теперь сам впал в ступор и не может вымолвить ни слова.
