You

--- Ты такой сладкий, когда спишь. Мягкий, пленительный в этих простынях, так и напрашиваешься на грех. Особенно связанный. Уязвимый. Мы уже поняли, каким опасным ты можешь быть, так что теперь пора узнать, насколько опасным могу быть я. Разумеется, пока ты спишь, пока твоя голова так мирно покоится на подушке, ничего не будет. Всё же я не насильник. Может быть, помешанный? М-м-м… да, это подходит. Хотя я предпочитаю говорить «влюблённый». Ты же не против? Хотя ты спишь… не отвечай. --- Винсент вертел в руках нож. Тот самый, что совсем недавно прошёлся по его коже, разрезая грудную клетку как масло. Лезвие тускло поблёскивало под светом, пробивающимся сквозь окно спальни. На стали ещё оставались тёмные разводы — его кровь. Он провёл по ним большим пальцем, не стирая, а скорее втирая обратно, как память. Хороший нож, — подумал он. — Острый. Любящий хозяин за ним ухаживает. Это видно. Благо в аптечке Аластора нашлись медикаменты и шовный материал. Швы Винсент наложил себе сам — кривовато, но крепко. Боль стала тупой, привычной. Как старый знакомый, который не уходит, но хотя бы перестал кричать. Видимо, Аластор и сам часто резался. Может, при разделке своих гостей? Винсент усмехнулся этой мысли и положил нож на прикроватную тумбочку рукоятью к себе, лезвием от спящего. Жест доверия. Или ловушка. --- Карие глаза чуть приоткрылись. Тихий стон от головной боли вырвался с этих чуть припухлых губ. Аластор повёл плечами, пытаясь сесть, но что-то ему помешало. Он замер. Моргнул. Сфокусировался на лице Винсента. — Привет, — спокойно начал тот, сидя на краю кровати в ногах. Одна нога закинута на другую, руки скрещены на груди. Улыбка — мягкая, почти домашняя. Будто они встретились за утренним кофе, а не в спальне, где один связан, а второй перевязан. — М-м-м… ну конечно, — Аластор ухмыльнулся, слегка поёрзав, проверяя путы. Руки были связаны за спиной, не слишком туго, но надёжно. Простыни сбились, обнажая смуглую кожу ключиц. Он не пытался вырываться. Слишком умный для этого. — Прости, мой дорогой, я уже успел забыть о твоём присутствии. Сарказм сочился из каждого слова, как мёд из треснувших сот. — Ничего, — Винсент наклонил голову, рассматривая его. — Головная боль пройдёт. Я не сильно ударил. — Ты ударил меня в моём же подвале, после того как вскрыл мой холодильник. — Ты первый меня порезал. — Ты первый влез в мой дом. Они замолчали. В комнате было тихо. Действительно, что ещё можно говорить в такой ситуации? Ведь чисто технически хозяин дома был прав, хотя и не понимал, что делалось это всё лишь из лучших побуждений. Аластор перевёл взгляд на тумбочку. Увидел нож. Нахмурился. — Ты оставил оружие в пределах моей досягаемости. — Да. — Глупо. — Я связал тебя верёвкой для белья. Если ты достанешь до ножа, то заслужишь его. Аластор медленно повёл плечами, оценивая расстояние. Пары дюймов не хватало. Он выдохнул не то разочарованно, не то с уважением. — Ты меняешь правила, — сказал он тихо. — Белые мужчины так не делают. Они кричат. Или бегут. Или вызывают полицию. — Я не все белые мужчины. — Я заметил. --- Винсент подался вперёд, положил локти на колени. Их разделял фут простыни и запах крови. — Ты собираешься меня убить? — спросил Аластор. Прямо. Без игры. — Нет. — Почему? — Потому что тогда мне придётся прекратить на тебя смотреть. Аластор усмехнулся — горько, с надломом. — Ты ненормальный. — Я уже говорил, что предпочитаю термин «влюблённый»? Аластор хмыкнул, удивлённо наклонив голову. — Влюблённый не врывается в чужой дом и не связывает хозяина в его собственной постели. — А маньяк бы уже отрезал тебе пальцы и положил в холодильник. Рядом с остальными. — Винсент выдержал паузу. — Видишь? Я щадящий вариант. — Ладно, давай сыграем в твою игру, — хмыкнул Аластор, откидываясь на подушку с наигранной небрежностью. Связанные руки чуть сжались в кулаки за спиной, но голос звучал ровно, почти скучающе. — Чего ты хочешь, Винсент? — Знаешь, друзья называют меня Вокс. — Мы с тобой не друзья. — М-м-м, это пока что, — усмехнулся Винсент. В полумраке спальни его разномастные глаза блеснули. Зелёный и голубоватый, как у кота, заглянувшего в мышиную нору. — Скоро мы станем кем-то большим. Брови связанного на собственной кровати взмыли вверх. Глаза Аластора блеснули. Не от страха, нет, от той опасной, колючей заинтересованности, как у человека, который только что услышал самую невероятную глупость, но сдерживает смех из вежливости. Или из расчёта. — Поясни? — Какой же ты упёртый… как олень, — выдохнул Винсент, но в голосе не было злости, только усталое восхищение. Он перебрался из сидячего положения в ногах кровати прямо наверх, к лежащему Аластору. Простыня смялась под его тяжестью. Пружины старого матраса жалобно скрипнули. И вот он уже навис над ним. Обе ладони встали по обе стороны от головы Аластора — твёрдо, уверенно, без возможности уклониться. Винсент не касался его, но между ними не осталось воздуха. Только тепло, только дыхание, и что-то ещё, то самое пряное, что Винсент учуял в первый день на улице. Рана на груди Винсента заныла, запульсировала в такт сердцу. Одна капля — алая, тяжёлая — вытекла из-под расстёгнутой рубашки и упала прямо на грудь Аластора. Растеклась по смуглой коже, как восковая печать. Винсент проследил за ней взглядом. — Знаешь, наверное, стоит показать, — прошептал он. — Так будет проще. Аластор не успел ни отпрянуть, ни возразить. --- Чужие губы сомкнулись на его губах. Не нежно, не грубо, а так, как берут то, что уже считают своим. С напором, с уверенностью, с той особенной жестокостью, которая прячется за долгим ожиданием. Он дёрнулся. Всё тело напряглось. Инстинктивно, отчаянно, но путы держали крепко. Верёвка впилась в запястья, и он почувствовал, как где-то там, в глубине сознания, завывает тревога: ты не можешь убежать, ты не можешь ударить, ты не можешь даже отодвинуться. Страх поднялся из желудка к горлу. Холодный, липкий, солоноватый на языке. Он узнал этот вкус. Он жил с ним годами. Но никогда — никогда — не позволял ему править. Аластор не закричал. Вместо этого он рассмеялся. Прямо в губы Винсенту. Коротко, сухо, почти истерично. Смех человека, который стоит на краю и решил танцевать. Отстраниться не вышло, но он сумел отвернуть лицо в сторону, тяжело дыша, сбивчиво, с присвистом. — Ну надо же, — выдохнул он, и голос его дрожал. Чуть-чуть, на грани слышимости, но Винсент услышал. — Ты даже не спросил. Просто взял. Как белому мужчине и положено, да? Вы же все под это заточены, верно? Сердце колотилось где-то в горле. Огромное, раненое, готовое выпрыгнуть. Он чувствовал вес Винсента над собой: тяжёлый, горячий, неумолимый. Ладони по бокам от головы сжимали простыни, и между ними не было ни дюйма свободы. Только дыхание, только напряжение, только бешеный стук двух сердец, которые почему-то начали биться в унисон. Всё внутри кричало: беги, укуси, вырвись. Но годы жизни в мире, где он всегда был слабее физически, положением, правом на гнев — научили его одному: не показывай, что боишься. Потому что страх — это приглашение. Это запах крови в воде. Это то, что чувствуют хищники за версту. — Знаешь, это даже не впечатляет, — продолжал Аластор, не глядя на Винсента, уставившись в потолок. Губы горели, и он почти чувствовал чужой вкус. — Связал, поцеловал без спроса. Осталось только придушить подушкой, и можно будет писать второй том твоего маленького психологического триллера. Он заставил себя повернуть голову обратно. Посмотреть в эти странные, разноцветные глаза. Один зелёный, другой голубоватый, как вода в двух разных реках, которые встретились в одном лице. Улыбнуться. Только улыбка вышла кривой: не снисходительной, нет, на этот раз она была похожа на трещину в фарфоре: красивая сверху, острая по краям, готовая рассыпаться от малейшего давления. — Ты ждёшь, что я растаю? — спросил он, и в голосе его вдруг проступило что-то уязвимое, чего он не планировал показывать. Что-то, что он прятал за насмешками и остротами так долго, что почти забыл, как оно звучит. — Что я скажу «ещё»? Что я благодарен за то, что кто-то наконец заметил, какой я особенный? Слова упали в тишину, как камни в колодец глубоко, с тяжёлым плеском. Винсент не отодвинулся. Он всё ещё висел над ним, прожигая взглядом, и Аластор чувствовал каждую точку их почти-соприкосновения — колени, бёдра, живот, грудь, где под повязкой ещё сочилась чужая кровь. Всё горело. Всё кричало. Всё требовало ответа или бегства. — Ты дрожишь, — тихо сказал Винсент. — Просто холодно, — огрызнулся Аластор слишком быстро, слишком резко, и сам понял, что не поверил ни одному своему слову. — Ты врёшь. — Ты меня не знаешь. — Я знаю. Винсент медленно, очень медленно поднёс руку к его лицу. Аластор невольно зажмурился. Больше всего на свете он боялся сейчас не удара. Не ножа. Не того, что Винсент окажется таким же, как все остальные, кто хотел его сломать, использовать, выбросить. Он боялся, что это прикосновение окажется нежным. И оно оказалось. Кончики пальцев скользнули по щеке. От скулы к подбородку, скупо, почти благоговейно, как касаются святыни или взведённой бомбы. Винсент убрал с его лица упавший локон каштановых кудрей, заправил за ухо. Медленно. Аккуратно. Как любовник. Как тот, кто имеет право. Аластор ненавидел его за это. И себя — за то, что не отшатнулся. За то, что кожа под чужими пальцами горела. За то, что где-то глубоко, там, куда он сам себе боялся заглядывать, этот холодный, затравленный зверь вдруг прижал уши и замер. Не от страха, а от неожиданной, невыносимой надежды. — Ты можешь говорить всё, что хочешь, — прошептал Винсент, приблизившись к самому уху так, что горячее дыхание обожгло кожу, заставило волоски на затылке встать дыбом. — Огрызаться. Смеяться. Притворяться, что тебе всё равно. Но я чувствую, как бьётся твоё сердце. Оно не врёт. Он замолчал на секунду. Пальцы скользнули ниже. По шее, по пульсирующей жилке. — Я единственный, кто способен тебя понять. Единственный, кто не порицает тебя за твоё маленькое хобби. — Его губы коснулись мочки уха. Влажно, горячо, почти больно. — Кто примет тебя таким, какой ты есть. Без условий. Без правил. Его губы продолжали свой путь. Вниз, по шее, туда, где под тонкой смуглой кожей бешено бился чужой пульс. Живой. Настоящий. Напуганный. — Знаешь… — выдохнул Винсент, зарываясь лицом в тепло чужой шеи, вдыхая запах специй, трав и чего-то глубинного, древнего, опасного, — я ведь тоже ненавижу наше грёбаное время. Всех этих белых придурков, что выставили себе границы дозволенного на публике, а по итогу там, за стенами своих домов, ведут себя как скот. Со своими жёнами, что скрывают побои годами. С детьми, которых стыдятся. С собой, которых ненавидят. Он нерадостно хмыкнул, провёл носом по изгибу чужой шеи, оставляя дорожку из тумана на горячей коже. Руки скользнули по телу под ним. Не спрашивая, не останавливаясь, просто изучая, запоминая каждую линию, каждый мускул, каждое место, где Аластор вздрагивал от прикосновения. — Интересно… себя тогда как назовёшь? — хмыкнул Аластор. Голос его дрожал, но уже не от страха, нет, от чего-то другого, более опасного. От того, что стены, которые он строил годами, вдруг пошли трещинами. Винсент поднял голову. Посмотрел ему в глаза. — М-м-м… — протянул он, и в этом звуке было всё. Усмешка, боль, безнадёжность и невероятное, пьянящее облегчение. — Я идиот. Влюблённый до боли и одержимости в того, кого не стоит любить. В мужчину. В смуглого парня с руками убийцы и губами, которые пахнут корицей. Он наклонился ниже, лоб к лбу, дыша одним воздухом, деля одну секунду на двоих. — Моя любовь — кривая, неидеальная. — Голос его сел до шёпота. Хриплого, честного, раздетого догола. — Я ломаю, чтобы починить. И всё равно люблю, потому что не умею по-другому. Тишина в комнате стала плотной, как смола. Аластор не двигался. Не дышал. Смотрел в эти разноцветные глаза и видел там не ложь. Видел ту самую одержимость, о которой говорил Винсент. Ту самую боль, ту самую темноту, которая так похожа на его собственную. --- Воздух вокруг них словно сгущался. Тяжёлый, влажный, пропитанный потом, кровью и чем-то ещё, у чего нет названия. Дыхание билось одним ритмом. Терпким. Тёплым. Живым. — Развязать тебя? — спросил Винсент. Усталый, напряжённый, не отпускавший уже который час. — Д-да, — ответил Аластор. Коротко. Без усмешек. Без защиты. Просто разрешение. Руки Винсента перевернули его на бок. Бережно, но без лишней нежности, как переворачивают хрупкую, но смертоносную вещь. Пальцы, сейчас работали ювелирно: узел, петля, ещё узел. Верёвка упала на простыни — белая, безобидная, но оставившая на запястьях багровые полосы. Аластор не потёр их. Не пошевелился. Лежал, глядя в стену. В пятно света от уличного фонаря, в трещину на обоях, в никуда. Его улыбка — та самая, снисходительная, острая, как лезвие его ножа — едва заметно померкла. Сейчас она казалась хрупкой. Как лепесток, который тронули пальцем, и он вот-вот осыплется, обнажая то, что внутри. — О чём ты думаешь? — прошептал Винсент, касаясь губами его плеча. Не поцелуем, просто так, чтобы напомнить: я здесь. Я не ушёл. — О том, что ты правда идиот, — хмыкнул Аластор. Но в голосе не было яда. Только усталое, почти нежное принятие. Как у человека, который наконец перестал бороться с неизбежным и решил просто посмотреть, что будет дальше. Винсент кивнул. Не споря, не соглашаясь. Просто принимая. — Что ты будешь делать, если я откажусь? — спросил Аластор, всё ещё глядя в стену. — От чего именно? — От тебя. От твоей больной «любви». Скажу уйти. — Я не уйду. — Пф… оно и понятно. — Но я не буду принуждать тебя, — добавил Винсент тихо. И в этом «не буду» прозвучало больше честности, чем в любых словах, сказанных им за последние годы. Потому что он знал: принуждение не нужно. Достаточно просто быть рядом. Достаточно ждать. Аластор наконец повернул голову. Вопросительно поднял одну бровь. Выгнутую, насмешливую, красивую. Глаза блеснули в полумраке. Карие, тёплые, но со льдом на дне. — Да ладно? — фыркнул Винсент с усмешкой, но глаза оставались серьёзными. — Ты вроде как такой осторожный. И при этом ты реально не заметил, что я следил за тобой почти месяц? Ещё до той встречи в магазине. Аластор прищурился. В его взгляде мелькнуло что-то — не страх, не злость. Уважение? Возможно. Или то странное узнавание, когда видишь равного. — Просто продолжишь наблюдать? — спросил он. Винсент покачал головой. Словно и сам не знал ответа. Провёл пальцем по чужому плечу, от ключицы к локтю, едва касаясь, как слепой, читающий по Брайлю. — Ворвусь когда-нибудь… — сказал он медленно, подбирая слова, как осколки. — Не выдержу и ворвусь. Но больно не сделаю. — Как у тебя всё просто, — закатил глаза Аластор, но не отодвинулся от чужой руки. Не сбросил её. — Вот такой вот я, — хмыкнул Винсент, поудобнее укладываясь сбоку от Аластора, подтягивая под голову сбившуюся подушку. Они замолчали. В комнате было слышно, как где-то в подвале гудит старый холодильник. Как тикают часы на кухне. Как два человека дышат в такт — уже не проверяя, кто первый сдастся, кто первый нанесёт удар. — А если я когда-нибудь убью тебя? — спросил Аластор негромко. Вопрос повис в воздухе. Острый, как лезвие ножа. Но в голосе не было угрозы. Было любопытство. И что-то ещё, то, что Аластор ни за что не назвал бы вслух. Страх. Не за себя, а за то, что этот безумец рядом, возможно, действительно останется. — Можешь попробовать, — прошептал Винсент, приобняв парня за талию и вновь коснувшись губами пульса на шее. — Я всё равно буду рядом. Даже если ты убьёшь меня. Буду сниться. Буду стоять за твоим плечом, когда ты будешь варить кофе. Буду смотреть на тебя из того самого холодильника пустыми глазницами. Аластор вздрогнул. Не от страха — от неожиданности. — Ты жуткий, — сказал он. — Я знаю, — ответил Винсент и улыбнулся в чужую шею. Аластор слегка поморщился. То ли от прикосновения, то ли от слов. Но отстраняться не стал. Возможно, начинал привыкать к их странной динамике. Или просто выжидал. Как хищник, который притворяется спящим, чтобы посмотреть, что сделает другой. Какая разница? Результат один: он остался. Винсент чувствовал под ладонью чужое дыхание. Прерывистое, горячее, с лёгкой аритмией. Чувствовал, как напрягаются мышцы под кожей, но не от сопротивления — от привычки защищаться. Годами выработанный рефлекс: кто-то близко — значит, готовься к удару. Кто-то касается — бей первым. — Расслабься, — прошептал Винсент в шею. — Хотя бы на минуту. — Не умею, — честно ответил Аластор. — Я тебя научу. Поцелуй родился не из страсти. Из того момента, когда кончаются слова и остаётся только кожа. Винсент коснулся его губ. Легче, чем в первый раз. Не беря, не требуя, не наказывая. Просто спрашивая: можно? Аластор не ответил, но и не отвернулся. Он просто замер, как зверь, который понял, что бежать уже некуда, и теперь решает: бить или замереть на секунду дольше, чем обычно. Винсент не торопил. Он целовал его медленно. Уголок рта, скулу, закрытое веко, снова губы. Каждое прикосновение — новый вопрос. Каждый выдох — новое обещание, что он не навредит. По крайней мере — не сегодня. Не здесь. Не в этой постели, пахнущей потом и кровью. Ты боишься, — думал Винсент, чувствуя, как под его губами бьётся чужой пульс. — Но ты не бежишь. Это главное. Рука скользнула под край расстёгнутой рубашки Аластора. На живот, на рёбра, на шрамы. Их было много. Старые, белые, как паутина — от детства? От тех, кто хотел его сломать? Новые, розовые, ещё не зажившие до конца. Может, от сопротивления тех, кто не угодил? Винсент не спрашивал, откуда. Он просто проводил по ним пальцами. Медленно, благоговейно, как читают книгу на незнакомом языке, не понимая слов, но чувствуя смысл на глубине. — Ты пахнешь страхом, — вдруг сказал Аластор, не открывая глаз. Голос его был ровным, но Винсент почувствовал: внутри всё дрожит. — Своим. Ты боишься, что я тебя ударю? Или что не ударю? — Боюсь, что ты исчезнешь, — честно ответил Винсент. Он не умел лгать в этой комнате. Не после всего. — Как только я отпущу... ты растворишься. Станешь тенью. Будешь смотреть на меня из толпы, а я даже не узнаю. — Тогда не отпускай, — прошептал Аластор. Слова упали в тишину. Тяжёлые, невесомые одновременно. Аластор сам удивился тому, что сказал. Но не стал забирать назад. Не стал смеяться. Не стал это объяснять или оправдывать. Он просто лежал и ждал, что будет дальше. Винсент прижался к нему теснее. Их тела нашли друг друга. Неловко, угловато, с непривычки, но точно, как две детали одной сломанной машины, которые никто не должен был соединить, но они всё равно подошли. Кожа к коже. Шрамы к шрамам. Сердце к сердцу — одно слишком быстрое, другое слишком медленное, но когда они слились в этом объятии, ритм вдруг стал общим. Поцелуи стали глубже. Уже не вопросы, а ответы. Язык, зубы, лёгкая боль, от которой Аластор выгнулся дугой, но не отстранился. Винсент сжимал его бёдра. Жёстко, почти до синяков, но это были следы, которые Аластор принимал как подарки. Доказательства: ты здесь. Ты не сон. Ты мой. Я твой. Это происходит на самом деле. — Я не сделаю тебе больно, — прошептал Винсент в губы, не спрашивая, констатируя факт. Его пальцы впивались в чужую кожу, оставляя белые следы, которые медленно наливались розовым. — Обещаю. — Я знаю, — ответил Аластор, и в голосе его не было страха. Только вызов. Только то самое лезвие, которое он так любил. Он провёл ногтём по свежему шву на груди Винсента. Ровно, аккуратно, едва касаясь, но достаточно, чтобы тот зашипел сквозь зубы. — Это боль, — выдохнул Винсент, перехватывая его руку и прижимая к простыне над головой. — Это напоминание. Что я жив. Что ты жив. Что мы оба — кусок дерьма, которые нашли себе пару. Аластор рассмеялся. Тихо, горько, срывающимся голосом. Смех перешёл во вздох, вздох — в стон, когда Винсент вошёл в него. Медленно. Почтительно. Как входят в храм, который уже осквернили, но всё ещё надеются на прощение. Аластор выгнулся. Не от боли — от полноты. От того, что внутри стало слишком много. — Не смотри на меня так, — прошептал он, отворачивая лицо, но Винсент поймал его подбородок, вернул обратно. — Как? — Как будто я… — Как будто ты всё...всё что у меня есть? — закончил Винсент. — Потому что это правда. Они двигались вместе. Медленно, почти мучительно, как танец двух раненых зверей, которые не знают других движений, кроме атаки и защиты. Но здесь, в этой тесной постели, в этом городе, где им не было места, они учились новому. Нежности на грани жестокости. Жестокости на грани нежности. Винсент целовал шрамы на его теле. Каждый. Аластор впивался ногтями в его спину, оставляя алые полосы. Оба стонали. От боли, от удовольствия, от того, что это был единственный способ быть честным. Без масок. Без «лучшего телеведущего». Без «идеального белого мужчины». Без сдерживания за снисходительной улыбкой. Только кожа, пот, кровь. И их звуки — общие. — Ты мой, — выдохнул Винсент, уткнувшись лицом в изгиб чужой шеи, чувствуя, как под языком бьётся чужое сердце. — Даже если убьёшь. Даже если сбежишь. Даже если ненавидишь. — Я ненавижу, — прошептал Аластор, но руки его сжимали чужие плечи с такой силой, с какой не обнимают врага. — Но это не мешает. Ничему не мешает... ах! Кульминация пришла не как взрыв — как растворение. Как момент, когда два одиночества вдруг перестали быть двумя. Когда боль стала музыкой, а страх — топливом. Когда Винсент почувствовал, как Аластор ломается под ним. Не телом, а тем, что внутри, что он прятал годами. И когда слёзы... нет, не слёзы, просто влага выступила на карих глазах, Винсент слизал её — солёную, горькую, настоящую. И они упали в эту темноту вместе. Обессиленные, мокрые, чужие друг другу и одновременно единственные во всём мире, кто мог выдержать эту правду. --- Они лежали в спутанных простынях. Пот, запах крови, пота, чего-то острого и пряного. Их общий запах, новый, третий, ни на чей не похожий. Как у двух зверей, которые пометили друг друга. Винсент смотрел в потолок. Аластор — на его профиль, на широкое плечо, на тёмное пятно крови, проступившее сквозь швы. — Ты не убежал, — сказал Аластор. — Я же сказал, что не уйду, — ответил Винсент, даже не открывая глаз. — Я мог тебя убить. Пока ты был… отвлечён. — Мог, — согласился Винсент. — Но не стал бы. — Откуда знаешь? — повторил Аластор свой же вопрос, но теперь в нём не было проверки. Была потребность услышать ответ. — Потому что ты всё ещё смотришь на меня как на еду. — Винсент повернул голову, улыбнулся. Устало, по-настоящему, без журнального блеска, без харизмы, без роли. — Но ты не голоден. Не сегодня. Аластор помолчал долго. Так долго, что Винсент почти уснул. А потом, медленно, почти нехотя, как человек, который переступает последнюю черту, положил голову на чужое плечо. — Если ты расскажешь кому-то про подвал, — сказал он тихо, и голос его был ровным, но Винсент почувствовал, как напряглись его плечи, как сжались пальцы на его груди, — я убью не только тебя. — Я знаю. — И про это тоже. — Он кивнул на своё тело. На синяки, на царапины, на то, что они сделали друг с другом. — Этого не было. — Ал. — Винсент коснулся губами его волос. Пахнущих дымом, кофе и чем-то сладким. — Я не расскажу. Потому что тогда нас посадят. Или отправят в психушку. И я больше никогда тебя не увижу. — Правильный расчёт, — пробормотал Аластор, закрывая глаза. — Не расчёт. — Винсент прижал его крепче, чувствуя, как чужое тело обмякает в его руках, как уходит последнее напряжение. — Любовь. Больная. Идиотская. Но моя. Аластор не ответил. Но и не убрал голову. И когда его дыхание стало ровным, когда он провалился в сон — не забытьё, не обморок, а настоящий, глубокий сон человека, который наконец перестал ждать удара, — Винсент ещё долго смотрел на него. На разметавшиеся по подушке каштановые кудри. На ресницы, длинные, почти девичьи, которые во сне делали его беззащитным. На губы, ещё припухшие от поцелуев, чуть приоткрытые, будто он хотел что-то сказать, но передумал. Ты не знаешь, — подумал Винсент, — что я никогда никого не любил. Не умел. Думал, что не способен. А потом увидел тебя у стеллажа с французской поэзией и понял: способен. На всё. Даже на то, чтобы лежать рядом с убийцей и чувствовать себя дома. За окном начинался новый день. Серый, равнодушный, полный правил и границ, которые они оба уже переступили. Где-то в подвале жужжал старый холодильник. Где-то в городе просыпались нормальные люди с нормальными жизнями, нормальными жёнами, нормальными секретами, которые можно рассказать священнику. А здесь, в этой маленькой квартире на первом этаже, в районе, где белые мужчины бывают только с плохими намерениями, два хищника учились не убивать друг друга хотя бы до завтра. И это было больше, чем любой из них смел надеяться. ---