Сквозь шум и ярость

В то утро Тимур в сотый раз подумал, что ненавидит школьные коридоры. Не за то, что они были грязными, хотя линолеум здесь не меняли, кажется, с середины девяностых, и он был покрыт сеткой чёрных трещин, похожих на вены. Не за то, что они были шумными, к шуму Тимур как раз привык. Он коллекционировал его, раскладывал по категориям: гул столовой, топот кроссовок, визг девичьих голосов, учительский бубнёж. Шум был его защитой. Если правильно настроиться, можно было раствориться в нём, стать просто белым пятном, ещё одним телом в толпе. Нет. Тимур ненавидел коридоры за то, что здесь некуда было деться от самого себя. Новый учебный год. Новый класс. Новые лица, которые он не запоминал, потому что не видел смысла. Всё равно никто не задерживался в его орбите дольше, чем на пару недель. Он был тем самым парнем с последней парты, ну, знаете, который всё время в наушниках. Этого описания хватало, чтобы одноклассники теряли к нему интерес, вежливо, без агрессии, просто переставали замечать. Тимура это устраивало. По крайней мере, он так себе говорил. В наушниках сегодня играли Radiohead. Kid A. Третий трек — тот самый, где звук рассыпается на куски и собирается обратно во что-то, отдалённо напоминающее мелодию. Тимур выкрутил громкость до предела. Басы били прямо в череп, и это было хорошо. Это было почти как не чувствовать ничего, тот самый вакуум, которого он добивался каждое утро, пока шёл от школьных дверей до своего шкафчика. Шкафчик заело. Как всегда. Тимур дёрнул ручку три раза, потом ударил по ней локтем, старый метод, проверенный ещё с прошлого года. Замок поддался с мерзким скрежетом. Изнутри пахнуло пылью и старыми тетрадями. Он сунул туда куртку, джинсовку, которую мама заставила надеть, хотя на улице было ещё тепло, конец августа. Куртка была ему велика. Мама сказала: "Ничего, подрастёшь". Тимур не стал спорить. Спорить с мамой было бессмысленно, она всё равно делала вид, что всё в порядке, даже когда всё очевидно не было в порядке. Он захлопнул шкафчик, развернулся и в ту же секунду врезался в кого-то так, что из ушей вылетели наушники. Перед ним стоял парень. Худой, бледный, со светлыми волосами, торчащими в разные стороны, будто он только что проснулся и не потрудился расчесаться. На нём была чёрная футболка с логотипом какой-то группы, которую Тимур не знал, что-то готическое, с черепами. Джинсы были рваные, но не модно рваные, а просто старые, с заплатками из розовой ткани, нашитыми криво, явно вручную. На шее болтались пластмассовые бусы, яркие, детские, совершенно нелепые. Самое странное было, глаза. Слишком большие. Слишком внимательные. Они смотрели на Тимура в упор, и в них плясали черти. — Осторожнее, — сказал парень, но это не прозвучало как предупреждение. Скорее как приглашение. — Чуть не убил меня. А я, между прочим, ещё даже не завтракал. Умирать на голодный желудок — плохая примета. Тимур моргнул. Наушники болтались на проводе, и из них всё ещё лился приглушённый шум, Том Йорк выл что-то о подводных лодках и исчезающих городах. — Извини, — выдавил он автоматически. Голос прозвучал хрипло, он не говорил ни с кем с самого утра. — Извини,— передразнил парень, растягивая гласные. Губы его искривились в странной улыбке, не насмешливой, не злой, а какой-то... голодной. — Ладно, прощаю. Но с тебя кофе. Или энергетик. Или просто компания на большой перемене, потому что я здесь никого не знаю, а ты — первый, кто в меня врезался. Это судьба, чувак. Он говорил быстро, сумбурно, будто слова в его голове рождались быстрее, чем рот успевал их выговаривать. Взмахнул рукой, указывая куда-то в сторону столовой, и Тимур заметил, что ногти у него были покрыты облупившимся розовым лаком. — Я... — начал Тимур, но парень уже развернулся и пошёл по коридору, даже не обернувшись, чтобы проверить, идёт ли Тимур за ним. Он шёл, и Тимур вдруг понял, что стоит на месте, смотрит ему вслед, и сердце в груди колотится быстрее, чем должно. Не от испуга. Не от злости. От чего-то другого. Наушники всё ещё болтались на проводе. Тимур поднял их, вставил обратно в уши, но музыка больше не спасала. Внутренний вакуум дал трещину, и туда просачивался шум. Другой шум. Не тот, к которому он привык. На перемене он не пошёл в столовую. Но фамилию парня всё-таки узнал, случайно, краем уха, когда учитель зачитывал список класса. Глотов. Валентин. И прозвище — Шляпа. Кто-то хихикнул на задней парте, но Тимур не засмеялся. Он запомнил.