Похищение весны.

Мир умирал. Это была не та эффектная, воспетая рапсодами гибель в огне и пламени, когда небеса разверзаются, а молнии чертят на горизонте руны последнего пророчества. Нет, это было медленное, вязкое, почти незаметное для бессмертных глаз угасание, похожее на то, как столетний платан, подточенный изнутри незаметным жучком-короедом, однажды просто перестает давать новые побеги. Третье столетие подряд осень, златокудрая и щедрая, не уступала дорогу суровой, но необходимой зиме, а та, в свою очередь, забывала отступать перед весной. Сезоны перемешались в лихорадочном бреду, как краски на палитре безумного художника. Смертные ученые мужи в своих обсерваториях и академиях записывали в фолианты графики климатических аномалий, выдвигали теории о циклах солнечной активности и парниковых испарениях, но они не знали главного, сокрытого от их близоруких, лишенных истинного зрения глаз: в основе мироздания лежала не физика, а воля. И чья-то воля сейчас угасала, истекая тонкой струйкой серебряной крови в сухую, потрескавшуюся землю. Этой волей был бог. Бог весны, цветения, обновления — всего того, что люди так бездумно втаптывали в гудрон и бетон своих растущих как грибы после отравленного дождя мегаполисов. Храм Близнецов-Подателей Жизни, стоящий на одном из самых дальних и тихих склонов Олимпа, где звезды касаются верхушек кипарисов, давно утратил свой прежний, сияющий облик. Когда-то, тысячелетия назад, это место было средоточием ликования. Мраморные колонны были увиты гирляндами живых цветов, сменявших друг друга в вечном танце: нежные подснежники уступали место пьянящим гиацинтам, те — алым розам, а розы — тяжелым, налитым соком виноградным гроздьям. Пол был устлан лепестками, и каждый шаг рождал новые бутоны. Теперь же это был склеп. Нет, не склеп — склеп предполагает торжественный, величественный покой. Это была могила надежды. Колонны потускнели, мрамор пошел глубокими, похожими на варикозные вены старика, трещинами. Засохшие плети плюща, больше не подпитываемые божественной силой, превратились в серую, ломкую проволоку, которая не шуршала на ветру, а скрипела — противно, надрывно, как несмазанная тележная ось. По углам обширного зала, где когда-то дриады и наяды водили хороводы, лежали груды настоящего пепла. Это были не просто останки сгоревших дров. Это был прах цветов. Каждое утро Эндрю, Бог Весны, смотрел на свои ладони, и с них, словно шелуха с крыльев мертвого мотылька, осыпались сухие, потерявшие цвет лепестки. Они падали на пол и рассыпались в мелкую, серую, как сигаретный пепел, пыль. Вот и сейчас он сидел на широком каменном подоконнике, вжавшись спиной в холодную стенную нишу. Окно, огромное, арочное, когда-то открывало вид на цветущие равнины Фессалии. Теперь за ним клубился туман — не естественный, утренний, а какой-то липкий, желтовато-серый, пахнущий гарью далеких лесных пожаров. Этот туман не пропускал солнечные лучи, он словно пил свет, оставляя миру лишь размытые, акварельные тени. Эндрю, закутанный в черное с головы до ног, сам был похож на тень. Светлые, когда-то сиявшие как спелая пшеница волосы, потускнели до цвета песка, из которого ушла вода. Они висели безжизненными прядями, закрывая половину лица, но даже сквозь них можно было разглядеть глубокие, залегшие под глазами тени — не фиолетовые, а серые, землистые. В храме повисла тишина, густая, как кисель. Она нарушалась только двумя звуками: скрипом сухого плюща за окном и ровным, тяжелым дыханием Аарона. Аарон стоял посреди зала, расставив ноги, словно готовился принять на грудь удар тарана. Его божественное одеяние, золотисто-зеленый хитон Бога Жатвы и Зрелого Урожая, было покрыто дорожной пылью, пятнами сажи и мелкими колючками репейника — он только что вернулся из очередного рейда по умирающим полям. Его лицо, обычно имеющее спокойное, даже флегматичное выражение, сейчас было искажено гримасой крайней, доведенной до точки кипения усталости. Вокруг глаз пролегли морщины, а на висках, о ужас для бессмертного, серебрилась ранняя, вызванная не временем, а надрывом, седина. В руках он сжимал пучок колосьев — они были не золотые, а грязно-бурые, с черными пятнами спорыньи. Зерна из них осыпались, даже когда он просто стоял. — Три тысячи акров, Эндрю. — Голос Аарона прозвучал хрипло, каркающе, он сорвал его еще неделю назад, призывая дожди над Анатолией. — Три тысячи акров плодороднейшего аллювия в долине По. Я вчера засеял их озимой пшеницей. Лучший сорт, «Слезы Деметры», тот самый, что выдерживает даже дыхание Борея. Я вложил в это весь резерв за месяц. Я лично перебрал каждое зернышко. А сегодня утром пришел — и там нет ничего. Ростки взошли, да. Но они серые. Как паутина. Они рассыпались, Эндрю. От моего прикосновения они просто рассыпались в прах, потому что земля мертва. Не хочет. Она больше не хочет рожать. Он сделал шаг вперед, и эхо его сандалий гулко разнеслось под сводами. Эндрю не шелохнулся. Он продолжал смотреть в окно, в туман, словно там, за его завесой, происходило нечто более важное, чем гибель урожая. — Ты слышишь меня? — Аарон сжал колосья, и те с сухим треском переломились пополам. — Северная Африка. Долина Нила. Впервые за десять тысяч лет вода не поднялась на нужный уровень, потому что я не могу сдвинуть сезоны. Мне нужна весна. Мне нужен переход. Пойми, я не могу работать без тебя! Это как… как дышать одним легким на двоих. Я вытягиваю посевную, я удерживаю летнюю жару, чтобы она не спалила всходы, я уговариваю осень прийти вовремя. Но если нет весны, если нет твоего импульса, твоего старта — всё бесполезно. Почва не раскрывается. Семена лежат в земле и гниют, даже не пытаясь прорасти. Ты должен проснуться! Тишина. Эндрю медленно, очень медленно, словно движение причиняло ему физическую боль, повернул голову. Его глаза — раньше они были цвета лесного ореха, теплые, с золотыми искорками — теперь напоминали два осколка бутылочного стекла, мутные и холодные. Он поднял правую руку. Пальцы, длинные, изящные, с вечной каймой земли под ногтями (когда-то — плодороднейшего чернозема, теперь — серой золы), были сжаты в кулак. Он разжал их. На ладони лежал крокус. Маленький, идеальной формы, словно только что сорванный с горного склона. Но его цвет… это был не цвет. Это было отрицание цвета. Абсолютный, безжизненный серый, какой бывает у остывшего пепла на кострище. Эндрю поднес ладонь к губам и тихо, едва слышно дунул. Крокус не колыхнулся. Он просто рассыпался, превратившись в щепотку пыли, которая медленно, планируя в неподвижном воздухе храма, опустилась на мраморный пол. — Разве? — произнес он наконец. Одно-единственное слово. Но в нем было заключено столько пустоты, столько звенящего, отстраненного вакуума, что Аарон поежился, несмотря на всю свою божественную природу. Голос Эндрю был лишен не только красок, но и самой идеи интонации. Это был звук, издаваемый бездушным механизмом. — Пусть гниют. — Что? — Аарон опешил. — Пусть гниют, — повторил Эндрю чуть громче и внятнее. — Пусть их реки пересохнут, пусть их зерно превратится в плесень, пусть их дети увидят пустые поля и поймут, что такое голод. Они сами это выбрали. Они вырубают священные рощи, где дриады пели им гимны во славу новой зари. Они заливают ядовитой смолой луга, где раньше паслись посвященные мне стада. Они режут мои вены и приходят жаловаться, что из ран течет слишком мало крови для орошения их драгоценных монокультур. Аарон зажмурился. Он знал эту речь. Он слышал ее сотню раз за последние десятилетия. Но сейчас она зазвучала как-то иначе — обреченно, финально. — Эндрю, я понимаю, — сказал он, подавляя желание схватить брата за плечи и встряхнуть. — Но люди не едины. Среди них есть те, кто помнит. Крестьяне в Апулии до сих пор оставляют подношения на межах. Дети в горах Эпира поют старые песни. Мы не можем проклясть всех из-за ошибок большинства. Это не справедливо, и ты сам знаешь это! — Справедливость, — губы Эндрю растянулись в подобии усмешки, но глаза остались мертвы. — Справедливость — это концепция Олимпа. Я не Олимп. Я — трава, которую жгут. Я — вода, которую травят. Я — воздух, который душит дымом. Я не могу быть справедливым к тем, кто методично, день за днем, выжигает мою сущность. Я устал, Аарон. Я устал так, как не уставал даже после Титаномахии. Это не истощение резерва. Это… онтологическая усталость. Я превращаюсь в ничто, в функцию, которую никто не ценит. Он сжал пальцы в кулак, и на пол просыпалась очередная горстка пепла. Аарон молчал минуту, переваривая. Потом подошел к подоконнику и сел напротив брата. Этот жест был полон такой простой, смертной теплоты, что на суровом лице Эндрю на миг дрогнул мускул. — Ты угасаешь, — произнес Аарон тихо, без нажима, констатируя факт. — Я проверил амфоры с твоей жизненной эссенцией в хранилище Кевина. Золото превращается в ржавчину. Если так пойдет дальше, через пятьдесят лет — может, раньше — ты станешь смертным. Или исчезнешь совсем, без права перерождения. Второе, думаю, вероятнее, потому что твое душевное тело уже нестабильно. Ты видишь эти пеплы вокруг? Это не просто магия. Это омертвевшие частицы твоей души. Эндрю пожал плечами. Это был самый красноречивый ответ за весь их разговор. — Посмотри на меня, — Аарон повысил голос. — Я тоже чувствую это. Мне тоже больно. Но я держусь. Я держу этот мир на своих плечах в одиночку, как Атлант — небесный свод. Я сплю по два часа в сутки, я забыл вкус амброзии, я питаюсь только нектаром, разбавленным надеждой! Но я не могу без тебя. Я прошу не о мире. Я прошу об одном — вернись. Не для них. Для меня. Эти слова повисли в воздухе. Для меня. Древнейшая, сильнейшая магия, связующая божественных близнецов, пульсировала в воздухе золотой нитью, но Эндрю не потянулся к ней. Он просто смотрел в окно. — Я подумаю, — солгал он настолько очевидно, что даже туман за окном, казалось, сгустился от этого вранья. Аарон открыл рот, чтобы возразить, но его прервал звук крыльев — не птичьих, а стремительных, посвистывающих, рассекающих воздух с частотой стрекозиного трепета. В храм, через открытый портик крыши, спикировала фигура в ярко-синем плаще, расшитом золотыми пчелами. Крылатые сандалии коснулись мраморного пола с легким звоном, словно ударили в крошечный гонг. — Привет, мои любимые кузены! — голос Ники, Бога-Вестника, был, как всегда, жизнерадостен, но глаза, голубые и обычно смеющиеся, сейчас глядели тревожно. Он стряхнул с плаща несуществующую пылинку. — Я принес новости, от которых, боюсь, даже у вашего засохшего кактуса (он метнул сочувственный взгляд на горшок с алоэ, погибшим две декады назад) начнется депрессия. — Излагай, — буркнул Аарон, не поворачиваясь. — Собирается внеочередной Совет, — Ники понизил голос, подходя ближе. — В Пантеоне. Присутствуют все основные силы. Рен, Гестия, Артемида, даже Арес выполз из своей казармы. Причина — коллапс оси «Жизнь-Смерть.» Эндрю исчезает, баланс нарушается, и в мире начинается разброд. Кевин зачитал пророчество, которое видела Пифия. Я не могу цитировать дословно, там гекзаметр и много пафоса, но суть проста: «Когда Весна упокоится во тьме, наступит либо новое начало, либо вечная тьма для всех.» Все взбудоражены. Аарон выругался сквозь зубы. Эндрю даже не пошевелился. Новость о том, что его состояние стало предметом политических дебатов на Олимпе, не вызвала в нем ни гнева, ни страха — только глухое, еще более плотное безразличие. — Они хотят решить, что делать. Кто-то предлагает насильно накачать Эндрю амброзией, кто-то — изолировать, чтобы его угасание не затронуло другие сферы. Артемида предлагает устроить Последнюю Охоту на чудовищ, чтобы отвлечь смертных... В общем, бардак. Ники присел на корточки рядом с Эндрю и осторожно, как к дикому зверю, протянул руку, чтобы коснуться его плеча. — Эндрю, послушай меня. Я не знаю, что у тебя внутри, но я знаю одно: ты мой кузен. Я тысячу лет таскаю твои любовные записки, ну, не ухмыляйся, их не было, но я таскал бы, я защищаю тебя перед Герой, когда ты огрызаешься, и ворую для тебя семена из садов Гесперид. Я не позволю этому Совету решать твою судьбу. Но ты должен дать мне хоть что-то. Знак. Что ты еще жив. Эндрю медленно перевел взгляд на Ники. В этом взгляде не было ничего, но Ники, наученный многолетним опытом, уловил в нем крошечную, почти невидимую искорку — не надежды, но благодарности. — Я жив, — произнес Эндрю. — Пока. И в этот момент произошло нечто странное. На тыльной стороне ладони Ники, которой он касался плеча Эндрю, распустился крошечный белый цветок. Не пепельный, а живой. Ники ахнул, Аарон подскочил на месте. Но цветок, просуществовав ровно три удара сердца, завял и осыпался пеплом. Эндрю отдернул руку. — Видите? — сказал он. — Даже моя благодарность несет смерть. Я заражен. Исход один. Ники и Аарон переглянулись. Усталость, страх и мрачная решимость сплелись в их взглядах в тугой узел. Аарон произнес одними губами: «Найди выход». Ники кивнул и, не прощаясь, взмыл в воздух, оставив после себя только несколько синих перьев и запах озона. Храм снова погрузился в тишину. Аарон понял, что разговор окончен. Он поднялся и, не глядя на брата, направился к выходу. — Я вернусь завтра, — бросил он через плечо. — Зачем? — донеслось с подоконника. — Потому что ты — мой брат. И Аарон ушел, оставив Эндрю одного в наполненном пеплом храме. А за стенами храма, в мире смертных, наступила ночь — не темная, а какая-то желтушная, больная. Звезды не зажглись, луна висела тусклым, словно покрытым катарактой диском. И в этой мгле, на границе сухой, потрескавшейся Нисейской долины, разверзлась земля. Медленно, беззвучно, как открывается дверь склепа. Тем временем глубоко под миром, в царстве, куда не проникали солнечные лучи, происходили события, которые должны были изменить все. *** Подземное царство — Аид — никогда не было местом, предназначенным для живых, но оно и не было царством хаоса, вопреки россказням невежественных жрецов. Оно было упорядоченно, как библиотека, и монументально, как мавзолей древнего титана. Вечные сумерки, источником которых служило не солнце, а холодное, фосфоресцирующее свечение минералов в скалах, заливали равнины из черного вулканического стекла и серебряного песка. Воздух был неподвижен, прохладен и стерилен — здесь не было ни ветерков, ни запахов гниения (для этого существовали особые ямы Тартара), только легкий аромат сухой земли и каменной пыли. В самом сердце этого безмолвного величия, на плато, образованном застывшим базальтовым потоком, стоял дворец Аида. Он не был похож на олимпийские золотые чертоги. Это была геометрическая, суровая конструкция из черного обсидиана, с колоннами, напоминающими окаменелые стволы исполинских деревьев, с острыми, как лезвия, карнизами. Воды Ахерона, реки вечной скорби, огибали дворец широкой, бесшумной петлей. В их темной, маслянистой глади отражался единственный свет — холодный огонь тысяч факелов, горящих по периметру. Но сейчас этот привычный пейзаж был нарушен. На балконе, выступающем из главной башни прямо над рекой, стоял Нил. Владыка Аида, Бог Смерти и Подземных Сокровищ, был облачен не в пышные одежды, а в простой черный хитон без рукавов, открывающий жилистые, исполосованные шрамами руки. Шрамы — наследие войны с Титанами, которую он не позволял залечить. Они были картой его ответственности, напоминанием о боли, которую он взял на себя, чтобы мир живых мог существовать. Его рыжие, как тлеющие угли, волосы были коротко острижены, а глаза — цвета арктического льда, пронзительные и холодные, — смотрели не на реку, не на факелы, а вверх. Сквозь многокилометровую толщу породы, сквозь магматические слои и почвенные воды, сквозь фундаменты городов и корни умирающих лесов. Он смотрел на мраморный храм на склоне Олимпа. И видел фигуру в черном, сидящую на подоконнике. Рядом с ним, прислонившись спиной к обсидиановой колонне, стоял Кевин. Кевин, Бог Пророчеств и Искусств, занимал уникальное положение в пантеоне. Будучи Аполлоном в своем сияющем аспекте на Олимпе, здесь, в Подземном Царстве, он был Кевином — темным близнецом своей собственной сущности, хранителем тайного знания и добровольным советником Аида. Его красота была холодна и совершенна, как у статуи: высокие скулы, иссиня-черные волосы, и зелёные глаза, в которых постоянно двигались тени — обрывки будущих и прошлых пророчеств. — Ты снова смотришь на него, — произнес Кевин. Его голос был лишен осуждения, но полон усталой констатации. — Это становится навязчивой идеей, Нил. Я начинаю думать, что ты планируешь нечто безрассудное. — Безрассудное? — Нил оторвал взгляд от невидимой для Кевина картины и усмехнулся. — Я — Аид. Безрассудство — прерогатива Зевса. Я же планирую акт необходимости. Кевин оттолкнулся от колонны и, сделав несколько шагов, встал лицом к лицу с Владыкой. Серебристый свет из глубин дворца, исходящий от огромных кристаллов кварца, подсветил татуировку в виде солнечного диска на его предплечье — она слабо пульсировала, предупреждая о пророческом трансе. — Я видел вероятностные ветви, — ровно, с расстановкой произнес он. — Семь миллионов двести тысяч основных вариаций того, что ты задумал. В девяноста пяти процентах случаев похищение весны приводит к коллапсу экосистемы поверхности и войне. Олимп объединится против тебя, даже учитывая твой нейтралитет. — Олимп разобщен. Деметра в отчаянии, Гермес лоялен, Гестия не вмешивается, Гера будет рада ослабить позиции «младших» божеств. А твой собственный олимпийский аспект будет сиять и пророчествовать о судьбе, но не сделает ничего. Войны не будет. Будет торговая сделка. — Нил говорил спокойно, как о решенном вопросе. — Ты хочешь обладать им, — Кевин сузил глаза. — Как предметом. Как красивой вещью для своих садов? Нил медленно обернулся. И в этот момент даже Кевин, привыкший к ужасам Тартара, сделал шаг назад. Потому что в ледяных глазах Нила плескалось не холодное желание коллекционера. Там была ярость. Чистая, защищающая, почти родительская ярость, смешанная с чем-то гораздо более глубоким и опасным — с нежностью. — Обладать? — переспросил Нил, и его голос, не повышаясь, заставил факелы на стенах дрогнуть и зашипеть. — Ты, пророк, смотрящий сквозь время, видишь только обладание? Посмотри туда еще раз. Посмотри своим истинным зрением, Кевин. Этот бог умирает. Каждый день он теряет по частице своей души, и никто наверху пальцем не шевелит, чтобы спасти его. Аарон пытается, но он не понимает. Он думает, что проблема в урожаях. А проблема в любви. Точнее, в ее отсутствии. Люди перестали любить весну, потому что весна перестала быть чудом — она стала «сезоном», строчкой в календаре, рекламным поводом для распродаж. Нил остановился, переводя дыхание. Ледяной пар сорвался с его губ, хотя в Аиде не бывало холода. — Я хочу дать ему это. Покой. Признание. Место, где его ценность не измеряется количеством бутонов на акре. Я не собираюсь насиловать его волю. Я сделаю предложение. Ты знаешь закон: если божество добровольно переступает порог Аида и принимает мою пищу, оно становится частью моего царства. Я не заставлю его есть гранат. Я просто открою дверь. Кевин молчал. Его пророческое зрение услужливо подкинуло ему видение: колесница в Нисейской долине, серый пепел, внезапно пробивающаяся из-под земли трава, и два силуэта — черный и белый — исчезающие в разломе. Он моргнул, прогоняя картинку. — Это изменит его, — прошептал Кевин. — Подземное царство меняет всех. Он перестанет быть только богом весны. Он станет чем-то иным. — Да, — согласился Нил. — Он станет свободным. Наступила тишина. Нил вытянул руку над полом балкона. Медленно, с хрустом ломаемых костей, из черного камня пробился росток. Единственный зеленый росток во всем Подземном Царстве. Он рос, утолщаясь, и через несколько секунд превратился в стебель нарцисса. Но цветок был не желтый и не белый. Его лепестки переливались перламутром, а сердцевина светилась мягким, потусторонним светом. — Я растил это семя семь лет, — произнес Нил, не сводя глаз с цветка. — Семь лет я поливал его водами Леты, чтобы оно забыло свою боль, и водами Стикса, чтобы стало неразрушимым. Я создал под моим троном целую оранжерею, Кевин. Я, Бог Смерти, научился создавать почву, которая способна питать корни. Мне не нужна его сила. Мне нужен он. Кевин прикрыл глаза. Его татуировка вспыхнула ярче, потом потухла. Он увидел достаточно. — Ты влюблен, — сказал он без тени насмешки. — Это опасно для бессмертного. Но я не могу тебя остановить. Я лишь напоминаю: когда ты сделаешь это, последствия падут не только на тебя, но и на него. И на его брата. И на его кузена. Ты должен быть готов к тому, что полгода мир будет умирать без весны, а потом ты обязан будешь отпускать его обратно. — Я отпущу, — твердо ответил Нил. — Если он захочет вернуться. Кевин кивнул и отошел обратно в тень колонны, становясь невидимым наблюдателем. Нил снова посмотрел вверх. Эндрю на своем подоконнике только что раздавил очередной крокус. Пора. — Пора, — эхом отозвался Кевин из тени. И Нил сделал шаг в пустоту с балкона. Черный вихрь подхватил его, и ткани реальности разошлись, открывая проход в Нисейскую долину. *** В Нисейской долине, бывшей когда-то изумрудной чашей, наполненной цветами и пением нимф, сейчас царило запустение. Деревья стояли голые, но не по-зимнему, а как-то окончательно — их ветки были черны, словно обуглены изнутри. Трава, еще сохранившаяся редкими пучками, больше походила на мочало. В центре долины, на небольшом холме, стояла древняя ротонда — святилище Эндрю, куда когда-то приходили паломники. Туда-то и спустилась колесница Нила. Она возникла не из воздуха, а из разверзшейся в самой толще холма расщелины, похожей на раскрытый рот гигантского чудовища. Кони Аида — четыре исполинских создания с гривами из черного пламени и копытами, высекающими искры из самого пространства — остановились как вкопанные, и их дыхание, холодное, как вакуум, заклубилось над землей. Сама колесница была сделана из эбенового дерева и железа, простой и зловещей, лишенной украшений, не считая единственной эмблемы — золотого граната на дышле. Эндрю стоял у входа в ротонду. Он покинул храм на Олимпе беззвучно, не сказавшись ни брату, ни Ники. Какая-то неведомая сила, зов, похожий на тихий шепот в затылке, притянула его сюда. Он не удивился, увидев колесницу. Он смотрел на Нила без страха, без любопытства, с той же абсолютной пустотой, которая стала его постоянной маской. Нил спрыгнул с колесницы. Его сандалии коснулись земли — и впервые за всю историю Аид не понес за собой смерть. Наоборот, там, где ступала его нога, сухая трава на миг вспыхивала изумрудной зеленью, прежде чем снова угаснуть, словно пробовала жизнь на вкус. Эндрю окинул его взглядом. — Ты пришел убить меня? — спросил он. Голос был ровным, но в нем, на самом дне, плескалось то самое «наконец-то.» Он не боялся смерти. Он ждал её, как избавления. — Нет. — Нил сделал шаг вперед. — Я пришел предложить тебе дом. Место, где не будет алтарей. Место, где никто не будет ждать, что ты расцветешь по расписанию. Место, где ты сможешь просто быть. Тишина. Покой. Подземное Царство. Эндрю моргнул. В его глазах на краткий миг показалось что-то, отличное от пепла. Не недоверие — оценка. Сканирование. Изучение. — И что ты хочешь взамен, Владыка? — его интонация была саркастичной, но слишком слабой, чтобы по-настоящему ранить. — Мою силу? Мое тело, чтобы греть твою постель? Иль тебе скучно, и ты ищешь садовника? Нил выдержал паузу. Он смотрел прямо в блеклые глаза Эндрю и говорил так, как не говорил ни с кем за последние тысячелетия — предельно честно, сдирая с себя броню. — Я хочу, чтобы ты остался. Просто остался. На месяц. На год. Навечно — если захочешь. Я не буду тебя неволить. Двери моего дворца будут открыты для выхода когда угодно, кроме дней, когда ты сам захочешь запереть их изнутри. Я не надену на тебя цепей и не заставлю есть гранатовые зерна. Но я должен предупредить: если ты переступишь порог Подземного Царства, наверху для тебя наступит зима. Потому что весна уйдет из мира. Эндрю стоял неподвижно. Ветер, пахнущий гарью, играл прядями его волос, и в этом ветре слышался стон тысяч умирающих растений. Он думал об Аароне, который завтра придет в пустой храм. Он думал о Ники, который будет метаться по миру в поисках. Но потом он подумал о другом: о фабриках, извергающих дым, о бензиновых лужах на месте ручьев, о пластиковых цветах на могилах вместо живых венков. Он думал о том, что его жертва — его цветение — больше никому не нужна. — Им там, наверху, я не нужен. Их печи и заводы греют их лучше моего солнца. Их календари говорят им, когда сеять, без моих подсказок. Плевать. Он шагнул к колеснице и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — У тебя в Подземном Царстве есть почва? Или только камень? Мне нужна почва. Нил, не веря своей удаче, сглотнул вставший в горле ком. Никто, никогда не задавал ему вопроса о почве. Об оружии — да, о золоте — часто, о душах — бесконечно. Но о почве... — Я собрал ее для тебя, — ответил он. — Семь лет я собирал ил со дна Ахерона и смешивал с пеплом сожженных приношений. Она жирная, черная и ждет семян. Эндрю, не оборачиваясь, кивнул. Он подошел к колеснице и, взявшись за поручень, забрался в нее сам. Без помощи. Без принуждения. Когда его ладонь сжала эбеновое дерево, с руки сорвались не пепельные хлопья, а несколько крошечных, дрожащих, но живых золотистых спор. Нил запрыгнул следом, взял вожжи, и кони, взвившись на дыбы, устремились в разлом. Земля сомкнулась за ними с глухим, утробным стоном, словно проглотила драгоценную жертву. И в тот же миг, во всех уголках мира, наступила абсолютная, гробовая тишина. Последний осенний лист упал с последнего живого дуба. Аарон, находившийся в тот момент на рисовых террасах далекой восточной страны, застыл, схватившись за грудь, и закричал — долго, протяжно, как раненый зверь. Ники, пролетавший над Эгейским морем, резко сменил курс, потому что услышал этот крик даже сквозь шум волн. А глубоко под землей, в черной колеснице, Эндрю впервые за триста лет закрыл глаза не от усталости, а от странного, забытого чувства безопасности. Нил правил конями, не говоря ни слова, и в тишине их спуска, сквозь слои известняка и гранита, сквозь пещеры с фосфоресцирующими грибами, начало пробиваться нечто новое — не звук, не запах, а предчувствие цветения. *** Следующие часы вошли в анналы Олимпа как «Великое Смятение.» Аарон, не чувствуя ног, домчался до храма Близнецов. Вихрем ворвавшись в зал, он увидел то, что и ожидал: пустой подоконник, кучку пепла на полу и горький запах отсутствия. Связь близнецов, обычно ощущавшаяся как теплая нить в солнечном сплетении, истончилась до паутины, а затем и вовсе пропала, сменившись тупой, ноющей болью. Эндрю был не просто далеко — он был в месте, куда не достигала сила жизни. — Нет, нет, нет... — Аарон заметался по залу, перебирая высохшие цветы, словно брат мог просто обратиться в один из них. — Нет, он не мог просто исчезнуть! В этот момент в храме материализовался Ники, влетевший так стремительно, что едва не врезался в колонну. Его крылатые сандалии скрежетали, оставляя на мраморе искры. — Я опоздал, — выдохнул он, и в его голосе не было обычного веселья — только звенящая, сухая паника. — Я опоздал! Аарон, я был у Пифии, потом в Пантеоне, я пытался понять пророчество, и вдруг — бах! — пустота. Сигнал Эндрю пропал со всех карт! — Где он?! — Аарон схватил Ники за плащ. — Ты — вестник, ты должен знать все пути! Куда он делся?! Ники тяжело сглотнул, отводя глаза. — Аид, — прошептал он. — Только там я не могу отследить сущность. Его аура исчезла в направлении Нисейской долины, а затем провалилась под землю на глубину, недоступную моему восприятию. Это Владыка Подземного Царства. Это Нил. Аарон выпустил плащ и отшатнулся, как от удара. — Ты хочешь сказать... этот ублюдок похитил моего брата? — Я не знаю, было ли это похищение, — осторожно возразил Ники. — Ты знаешь Эндрю. Его нельзя похитить. Он скорее даст отрубить себе руку, чем позволит утащить себя насильно. Возможно, он пошел сам. — Сам?! — взревел Аарон. — Зачем ему идти в Царство Мертвых?! Чтобы окончательно умереть?! Ты знаешь, что его эссенция нестабильна! Воздух Аида вытянет из него последние крохи жизни! — Или наоборот, — тихо заметил Ники, вспоминая странный белый цветок, на мгновение распустившийся на его руке. — Может быть, там он найдет что-то, чего нет здесь. Но это не важно! Важно то, что мы должны действовать! Он решительно направился к двери. — Я отправляюсь в Подземное Царство. Немедленно. Как Гермес-Психопомп, я имею право пересекать границу. Я поговорю с Нилом. Я выясню, в чем дело, и если это похищение — клянусь Стиксом, я подниму весь Олимп и выжгу его тронный зал божественным огнем! Аарон схватил его за руку. — Я с тобой. — Нет, — твердо отрезал Ники. — Ты нужен наверху. Ты — единственный, кто может удержать урожай от мгновенной гибели. Если мы оба уйдем в Аид, на земле начнется голод, какого не было со времен Девкалиона. Я пойду один. Я договорюсь. С этими словами он вырвал руку и, не оборачиваясь на побелевшее лицо Аарона, растворился в воздухе, оставляя за собой только три голубых искры и горький запах озона. Аарон остался один в пустом, холодном храме. Он подошел к окну, где несколько часов назад сидел его брат, и положил ладонь на холодный камень. Внизу, на подоконнике, лежала горстка пепла — последний крокус. — Я верну тебя, — прошептал он в темноту. — Чего бы мне это ни стоило. А далеко внизу, в самом сердце Аида, колесница остановилась перед обсидиановым дворцом. Эндрю открыл глаза. Перед ним простирались черные равнины, освещенные холодным светом кристаллов, и мрачное, но по-своему величественное здание. Нил спустился первым и протянул ему руку. — Добро пожаловать домой, — сказал он. Эндрю посмотрел на его руку. На свои собственные пальцы, все еще покрытые серым налетом. И, помедлив лишь долю секунды, вложил ладонь в ладонь Нила. Прикосновение обожгло холодом, но в то же время внутри что-то щелкнуло — так вправляют вывихнутый сустав. Больно, но правильно. — Показывай свою почву, — произнес Эндрю. — И свои камни. Мне нужно много работы. И впервые за всю историю Подземного Царства в его коридорах раздался смех — короткий, сухой, но смех Аида. Смех облегчения. Так началось полугодие, которое изменило все. *** Воздух Подземного царства не был похож ни на что, что Эндрю знал прежде. Он ожидал спёртой, удушливой атмосферы склепа, пропитанной запахом тлена и сырой земли, — именно так изображали владения Аида смертные поэты в своих мрачных гимнах. Но реальность оказалась иной, более тонкой и сложной. Воздух здесь был прохладным, но не ледяным — температура держалась ровно на той грани, когда кожа чувствует свежесть, но не ёжится от холода. Он был сухим, как в древней библиотеке, где столетиями никто не открывал фолианты, и при этом кристально чистым, лишённым пыли, пыльцы или каких-либо взвесей. И запах — вот что поразило Эндрю больше всего. Пахло не смертью. Пахло камнем, разогретым подземным теплом, и чем-то металлическим, напоминающим озон после грозы, но без самой грозы. Пахло древностью, покоем и немного — едва уловимо — сырым илом, как от далёкой реки. Эндрю стоял у входа во дворец Аида, замерев на пороге, словно решал нечто важное. Его короткие волосы, почти белые, отливающие серебром в холодном свете факелов, были единственным по-настоящему светлым пятном в этом царстве тьмы. Бледная кожа, и без того лишённая румянца, сейчас казалась почти прозрачной, мраморной, а золотые глаза — единственное, что сохранило в нём былую божественную яркость, — медленно обводили пространство, изучая каждую деталь. Нил замер рядом, не подгоняя, не произнося ни слова. Его рука всё ещё была протянута — та самая рука, которую Эндрю принял в Нисейской долине и не отпускал весь путь сквозь толщи земли. Ладонь Нила была сухой и тёплой — ещё одно удивление. Эндрю ожидал ледяного прикосновения мертвеца, но получил живое, почти обжигающее тепло. Он не мог понять, почему это кажется ему важным, но факт оставался фактом: он не отдёрнул руку. — Здесь тихо, — произнёс он наконец. Это были первые слова, сказанные им с момента спуска в колесницу. Два простых слова, но в них поместилось всё: и наблюдение, и вопрос, и осторожное признание. Нил, уловив каждое из этих скрытых значений, кивнул. — Здесь всегда тихо. Это единственное место во всём мироздании, куда не долетают ни молитвы, ни проклятия. Даже Кевин, с его пророческим слухом, говорит, что в Аиде он слышит только будущее, но не настоящее. Прошлое молчит. Эндрю медленно обвёл взглядом пространство. Внутренний двор дворца, куда они попали после долгого пути по извилистым коридорам, высеченным в чёрной породе, был огромен и пуст. Колонны из обсидиана уходили вверх, в темноту, где терялись своды — невозможно было сказать, какова высота потолка. Факелы горели ровным, негаснущим пламенем, и их свет был странным: не золотым, не оранжевым, а холодным, отдающим в синеву и серебро. Это пламя не трещало, не шипело, не нуждалось в масле или древесине. Оно просто существовало, как существовал сам дворец, — молчаливо, неоспоримо, извечно. Пол был выложен плитами чёрного камня, отполированными до зеркального блеска, так что в них отражались и факелы, и силуэты двух богов. Эндрю посмотрел вниз и увидел своё отражение: исхудавшая, закутанная в чёрное фигура, с короткими серебристыми волосами и лицом, на котором единственным ярким пятном выделялись золотые глаза. Рядом с ним — тёмный, уверенный силуэт Нила. Они стояли рядом, и в этом было что-то неправильное и одновременно правильное, как в уравнении, которое сошлось после долгих ошибок. — Ты обещал показать почву, — напомнил Эндрю. Его голос звучал всё так же ровно, но Нил заметил крошечную перемену: в нём больше не было той запредельной, вакуумной пустоты, что царила в храме на Олимпе. — Идём. Сады дальше. Они прошли через анфиладу залов. Эндрю шёл медленно, и Нил подстроился под его шаг, не пытаясь торопить. Он вообще не делал резких движений, и Эндрю, привыкший за столетия к постоянным требованиям, мольбам и истерикам, не мог не отметить этого. Никто не требовал от него цветения. Никто не смотрел с ожиданием. Нил просто шёл рядом, держа его за руку, и этого было достаточно. Оранжерея, или, точнее, то, чему предстояло стать оранжереей, располагалась в гигантском гроте прямо под тронным залом. Эндрю увидел её и замер. Это было обширное пространство с высокими, неровными стенами, в которых поблёскивали вкрапления кварца и ещё каких-то минералов, дающих мягкое свечение. Свет здесь был не факельный, а природный — геологический, рассеянный. В центре грота, занимая почти всю его площадь, лежала земля. Не камень, не песок, не глина, а настоящая, чёрная, жирная земля, от одного вида которой у Эндрю что-то сжалось в груди. Он не видел такой почвы уже столетия. — Я смешивал её семь лет, — тихо произнёс Нил, остановившись у края грота и отпуская руку Эндрю. — Ил со дна Ахерона, реки скорби. Пепел от жертвоприношений, которые смертные до сих пор приносят мёртвым. Толчёный обсидиан для дренажа. И воды Леты — совсем немного, на кончиках пальцев. Я не знал, что делаю, но я пробовал. Эндрю медленно подошёл к краю земляного поля. Он наклонился, взял горсть земли в ладонь, поднёс к носу. Запах был сложным: горечь, сладость, древность. Он растёр землю между пальцами, и из ладони не посыпался пепел. Земля была влажной, маслянистой, живой. Он не понял, что с ним происходит, пока не почувствовал, как по щеке скользнула влага. Одна-единственная слеза упала на ладонь, смешиваясь с землёй, и в ту же секунду в этом месте что-то шевельнулось. Нет, ещё не росток. Но потенциал. Нил стоял в нескольких шагах, не приближаясь, не комментируя. Он видел слёзы, но ничего не сказал. Эндрю оценил это молчание дороже любых слов. — Я поселюсь здесь, — сказал он наконец. — Здесь? В гроте? — Здесь. Мне не нужна спальня. Мне не нужна кровать. Мне нужна земля. Ты не против? Нил ответил не сразу. Он думал о том, как будет смотреться фигура Эндрю на фоне чёрных камней. Как его серебристые волосы будут единственным светлым пятном в этом мрачном месте. Как он будет спускаться сюда каждую ночь и видеть его спящим среди корней. — Это твоё царство, — ответил Нил. — Можешь делать с ним всё, что хочешь. — Моё, — повторил Эндрю странным тоном. — Моё царство. И с этим он ступил в грот, ступил прямо на чернозём босыми ногами — он сбросил сандалии у входа, даже не заметив этого, — и пошёл вглубь, всматриваясь, изучая, трогая стены, нюхая воздух. Нил остался у входа, прислонившись плечом к каменному косяку. На его лице медленно проступила улыбка — редчайшее явление, которого даже Кевин не видел уже несколько тысячелетий. Улыбка человека, который семь лет растил сад и наконец дождался садовника. *** Первые дни прошли в молчании. Эндрю не разговаривал. Не потому что не хотел или играл в молчанку. Просто слова казались ему лишними. Вся его жизнь наверху была заполнена шумом: криками жрецов, мольбами крестьян, спорами богов. Слова были инструментом требования. Здесь, в Аиде, от него ничего не требовали. Поэтому он молчал, и это молчание было формой покоя, который он изучал как нечто новое. Нил не нарушал его молчания, но и не исчезал. Это была странная, незнакомая Эндрю форма присутствия. Бог смерти не навязывался, не лез с вопросами, не требовал внимания. Он просто был рядом — так, как присутствует воздух, как присутствует свет факелов, как присутствует сама земля. Эндрю просыпался в своём гроте, закутавшись в плащ (Нил принёс его в первую же ночь и положил рядом, ничего не сказав), и первое, что он видел, открыв глаза, была высокая фигура в чёрном, стоящая у входа. Нил не входил внутрь без приглашения. Он стоял на границе грота и ждал. Иногда — пять минут. Иногда — два часа. Эндрю не знал, сколько именно, потому что время в Подземном Царстве текло иначе, чем наверху. Оно не двигалось скачками, не подгоняло. Оно было плавным, как течение Ахерона. — Ты всегда здесь? — спросил Эндрю на пятое утро. — Всегда, — ответил Нил. — Это моё царство. Я должен знать, что в нём происходит. — Ложь, — беззлобно отрезал Эндрю, садясь на земле и потягиваясь. — Ты хочешь видеть, что я делаю. — Это правда, — согласился Нил. — Я хочу видеть, что ты делаешь. Эндрю ничего не ответил, но в его сознании что-то отметилось — зарубка на стене пустоты. Бог смерти не лгал ему. Не играл. Не пытался изображать что-то, чем не был. Он был прям, как линия горизонта, и так же незыблем. Эндрю вставал, отряхивал землю с одежды (теперь он носил простой серый хитон, который Нил оставил для него у входа в грот вместе с чистой водой для умывания), и отправлялся исследовать своё новое царство. Нил шёл за ним на расстоянии нескольких шагов. Он не спрашивал, куда они идут. Он позволял Эндрю вести, хотя технически это он был хозяином этого места. Они обошли берега Ахерона. Эндрю изучал ил, пробовал его на вкус (буквально — он подносил щепотку к языку, и Нил напрягся, но ничего не сказал), кивал каким-то своим мыслям и шёл дальше. Они прошли Поля Асфоделей, где бродили бледные тени умерших, и Эндрю остановился, разглядывая их пустыми глазницами. Тени не стонали, не жаловались — они просто были. Бесконечные ряды существ, утративших всё, кроме самого факта существования. — Они счастливы? — спросил Эндрю. — Они — ничто, — ответил Нил. — Счастье и несчастье — удел живых. Удел имеющих форму. У них нет формы. — Значит, они свободны, — задумчиво произнёс Эндрю. Нил посмотрел на него с удивлением. Никто никогда не называл Асфодели «свободой». — Свободны от желаний, — уточнил он. — От желаний, от надежд, от боли. От любви, — голос Эндрю стал тише. — Иногда мне кажется, что я стремлюсь именно к этому. Нил хотел что-то ответить, но не нашёл слов. Он просто стоял рядом, и его тень сливалась с тенью Эндрю. Так они простояли на Полях Асфоделей несколько часов — или несколько минут, кто знает. А потом Эндрю развернулся и пошёл обратно, во дворец, и Нил последовал за ним. Вечерами Эндрю начинал работать в гроте. Работа была простой и физической: он перебирал землю руками, просеивал её сквозь пальцы, выискивал камни и складывал их отдельно. Он смешивал ил с пеплом в разных пропорциях, создавая грядки. Он не спешил сажать. Сначала нужно было подготовить почву — не в мистическом смысле, а в самом что ни на есть приземлённом, агрономическом. Эндрю знал: даже божественная сила не заменит правильного дренажа. Нил смотрел с порога. Эндрю работал, и с каждым движением его пальцев, с каждой горстью земли что-то в нём самом начинало меняться. Нил не мог назвать это словами. Но он видел, как серый оттенок бледной кожи Эндрю медленно, почти незаметно, сменяется более тёплым. Как его короткие серебристые волосы, обычно тусклые и безжизненные, начинают отливать настоящим серебром. Как дыхание его выравнивается, перестаёт быть поверхностным и испуганным. На седьмую ночь Эндрю заговорил первым. — Почему ты это делаешь? — спросил он, не отрываясь от переборки земли. — Что именно? — Всё это. — Эндрю широким жестом обвёл грот. — Землю. Сад. Приглашение. Ты ждал у входа каждое утро. Ты принёс мне воду. Дал свободу. Ты не требуешь ничего взамен. Почему? Нил долго молчал. Эндрю уже решил, что ответа не будет, и продолжил работу, когда тихий голос нарушил тишину. — Сто сорок три года назад, — начал Нил, и слова его звучали так, словно он вытягивал их из глубин памяти, которые не тревожил веками. — Я поднялся на поверхность по делам. Душа одного героя не хотела уходить — пришлось явиться лично. И я видел тебя. Эндрю замер. — Ты шёл по полю в Фессалии. Была весна, поздняя, переходящая в лето. Ты касался колосьев, и они наливались золотом. Ты не улыбался, но твоё лицо было… мирным. Твои глаза — золотые, как солнце, — сияли. Я стоял в тени, смертные меня не видели, но ты обернулся. Ты посмотрел прямо на меня, и я подумал: «Он видит смерть и не боится.» Я захотел узнать тебя. Но я был Аидом, а ты — богом весны. Наши миры не пересекаются. Нил замолчал, но Эндрю чувствовал, что это не конец. — Я начал наблюдать, — продолжил Нил глухо. — Нечасто. Раз в десятилетие, раз в год — по-разному. Я видел, как ты работаешь. Как ты отдаёшь свою силу. Как люди принимают её, не благодаря. Я видел, как ты начал угасать. Как твой свет тускнел, а Олимп этого не замечал. Я хотел вмешаться раньше, но не имел права. Подземное Царство не вмешивается в дела живых, таков Закон. — Но ты вмешался, — сказал Эндрю. Он повернулся и посмотрел Нилу прямо в глаза. — Ты переступил Закон. — Да. — Почему сейчас? Нил выдержал его взгляд. — Потому что ты умирал. И никто не спасал тебя. Я видел, как твоя душа истекает пеплом, и понял, что если я не вмешаюсь сейчас, через пятьдесят лет мне придётся провожать тебя в моё царство как тень. Как одну из Асфоделей. Я не мог этого допустить. Эндрю молчал долго. Очень долго. Потом он опустил голову, и серебристые пряди упали на лицо, скрывая его выражение. Затем он произнёс одно слово: — Хорошо. И Нил знал: это «хорошо» означает нечто гораздо большее, чем простое согласие. *** Прошло четыре недели по времени смертных. Эндрю не вёл счёт дням — это было бесполезно. В Подземном Царстве не было ни рассветов, ни закатов, ни лунных фаз. Только ровный, вечный сумрак, пронизанный холодным сиянием минералов и факелов. Но Эндрю всё же научился различать время — по присутствию Нила. Удивительно, насколько быстро это вошло в привычку. Утро начиналось с того, что Эндрю открывал глаза в гроте и видел на привычном месте, у входа, тёмный силуэт. Нил не будил его. Он просто ждал. Эндрю вставал, потягивался, брал кувшин с чистой водой, которую Нил обновлял каждую ночь (Эндрю ни разу не видел, как именно это происходило, но вода всегда была свежей), и умывался. Потом он пил воду — обычную, холодную, вкусную. Никто не предлагал ему амброзию или нектар. Видимо, Нил понимал, что божественная пища сейчас вызовет только отвращение. После этого Эндрю шёл к выходу из грота, и Нил, отлипая от стены, молча следовал за ним. Они обходили царство. Каждый раз — разные его части. Эндрю изучал рельеф, состав почв, течения подземных вод. Он задавал Нилу вопросы — сухие, деловые, практические. — Где здесь вода? — спросил он на десятый день, остановившись у одного из притоков Стикса. — Везде, — ответил Нил. — Реки опоясывают всё царство. Но вода разная. Клятвы берут силу у вод Стикса. Забвение — у Леты. Боль — у Ахерона. Огонь — у Флегетона. — Мне нужна вода, которая не несёт боли, забвения или смерти, — сказал Эндрю. — Мне нужна вода, которая просто вода. Чистая. Как дождь. Нил задумался. Он знал каждый уголок своего царства, каждую трещину и каждый камень, но о простой, живой воде никогда не задумывался. — Есть источник, — сказал он наконец. — Далеко, в восточных пещерах. Он не связан с реками. Он бьёт из скалы, и вода в нём пресная. Я не знаю, откуда она берётся. Возможно, с поверхности. — Отведи меня туда. Они шли несколько часов — или дней, Эндрю не знал. Нил освещал путь факелом, хотя сам, казалось, видел в темноте. Пещеры сменяли друг друга, узкие лазы расширялись в грандиозные залы, где сталактиты и сталагмиты образовывали причудливые колоннады. Эндрю замечал, что Нил время от времени касается пальцами стен, и там, где он касался, камень на миг вспыхивает тусклым серебристым сиянием. — Что ты делаешь? — спросил он наконец. — Отмечаю путь, — ответил Нил. — Чтобы ты мог вернуться один, если захочешь. Это было так типично для Нила — думать наперёд, предусматривать варианты. Эндрю ничего не сказал, но внутри у него снова что-то шевельнулось — крошечный росток благодарности, который он пока не желал признавать. Источник оказался там, где Нил и говорил: в небольшой, уютной пещере, где со стен свисали светящиеся мхи. Вода била из трещины в скале, собираясь в естественную чашу, и была она — о чудо — тёплой. Не горячей, а именно тёплой, как парное молоко. — Здесь есть мхи, — сказал Эндрю, разглядывая светящиеся заросли. — Значит, здесь есть жизнь. Без солнца, без воздуха, но жизнь. Как они существуют? — Они питаются минералами и магией, — ответил Нил, прислоняясь к стене и явно давая понять, что Эндрю может не торопиться. — Они древние. Возможно, старше Олимпа. Эндрю опустил пальцы в воду, и его лицо на мгновение исказила гримаса — почти забытое ощущение удовольствия. Он зачерпнул воду ладонями и выпил. Она была чистой, мягкой, нежной. Он чувствовал, как влага просачивается сквозь его иссохшие ткани, и это было похоже на поливку умирающего растения. — Я проведу эту воду в грот, — сказал он. — Нужно прорыть канал. — Я помогу, — тут же отозвался Нил. — Ты — царь, — Эндрю поднял бровь. — Цари не роют каналы. — Я царь который роет. И они стали рыть. Это было до смешного нелепо и в то же время правильно. Два могущественных божества, одно из которых повелевает смертью, а второе — весной, долбили камень, смешивали глину с пеплом, выкладывали русло плоскими сланцевыми плитами. Работа длилась несколько дней (по ощущениям, а по факту, возможно, недель), и всё это время Нил ни разу не упомянул ни Олимп, ни свои обязанности, ни что-либо ещё. Он работал плечом к плечу с Эндрю, и когда их пальцы случайно соприкасались, подавая друг другу камни, ни один из них не отдёргивал руки. На исходе работы, когда первая струйка живой воды потекла по самодельному акведуку в грот, Эндрю стоял на коленях в грязи и смотрел на неё. Его хитон промок, короткие серебристые волосы слиплись, бледное лицо было перепачкано глиной. Он выглядел так, как никогда не выглядел при дворе Олимпа. И впервые за долгое время его золотые глаза сияли. Нил смотрел на него и чувствовал, как его собственное сердце, давно омертвевшее от холода Аида, совершает что-то невозможное: бьётся. Громко, сильно, болезненно. — Спасибо, — сказал Эндрю, не оборачиваясь. Нил не ответил. Ему было слишком больно от того, как это слово прозвучало — тихо, искренне, беззащитно. *** Время шло. Вода текла. Эндрю начал сажать. Первое семя он поместил в землю на тридцать пятый день своего пребывания в Аиде. Это было семя асфоделя — цветка, который традиционно рос на полях мёртвых. Белый, скромный, не бросающийся в глаза. Эндрю выбрал его сознательно. Он не хотел начинать с чего-то пышного, с роз или гиацинтов. Он хотел начать с малого. Он вырыл ямку пальцем, опустил семя, засыпал землёй, полил водой из источника. Всё это делалось без магии. Эндрю принципиально не использовал божественную силу. Он хотел вырастить этот первый цветок руками, как простой смертный садовник. Нил сидел на камне в углу грота и смотрел. Он не комментировал, не давал советов, не мешал. Его присутствие было фоном — но фоном желанным. Эндрю знал, что если бы Нила не было в углу, чего-то бы не хватало. Через три дня появился росток. Крошечный, зелёный, почти прозрачный на свету кристаллов. Эндрю увидел его и… улыбнулся. Это было настолько редкое зрелище, что Нил, сидевший на своём камне, забыл, как дышать. Улыбка у Эндрю была короткой, слегка кривой, затронувшей только уголки губ, но она была. И от неё в груди Нила что-то треснуло и открылось, как лёд по весне. — Растёт, — произнёс Эндрю. — Растёт, — подтвердил Нил. И эти два простых слова были наполнены таким смыслом, таким контекстом, что больше ничего не требовалось. *** А потом начались разговоры. Медленно, неуклюже, как те самые ростки, они пробивались сквозь тишину, которую Эндрю и Нил делили на двоих. Сначала это были вопросы. Эндрю спрашивал о Подземном Царстве — не из вежливости, а из настоящего любопытства. Откуда берутся реки? Почему факелы горят вечно? Почему тени на Полях Асфоделей не помнят своих имён? Нил отвечал подробно и честно, не упрощая, не избегая тёмных тем. Он рассказывал о том, как ему достался этот жребий — как тянули камни после Титаномахии, и ему выпал самый маленький, чёрный, и он понял: ему править Аидом. Рассказывал о том, как ненавидел это место первые тысячелетия. Как пытался сбежать, но не мог — не потому, что был привязан, а потому, что не сбегают от ответственности. Рассказывал о том, как постепенно смирился, а потом и полюбил эту тишину, этот холод, этот вечный сумрак. Эндрю слушал. Он редко перебивал. Но иногда — задавал такой точный, такой проницательный вопрос, что Нил замолкал на полуслове и смотрел на него с изумлением. — Ты говоришь «смирился», но в твоём голосе до сих пор злость, — заметил Эндрю однажды. — На кого ты злишься? Нил долго молчал. Так долго, что асфодель успел раскрыть свои белые лепестки. — На братьев, — ответил он наконец. — На Зевса и Посейдона. Они получили небо и море. Свет, ветер, волны. А я — тьму и мёртвых. — Но теперь здесь есть вода, — сказал Эндрю, кивая на свой рукотворный ручей. — И свет. И цветы. — Теперь есть, — согласился Нил. Их взгляды встретились, и в этом взгляде было что-то, от чего Эндрю внезапно отвёл глаза и сделал вид, что поправляет молодой росток. *** Месяц спустя всё изменилось. Не резко, не драматично — скорее, как меняется русло реки: вода течёт в том же направлении, но берега уже другие. Эндрю не заметил точного момента, когда присутствие Нила перестало быть просто фоном и стало необходимостью. Это произошло незаметно, как происходит многое в Подземном Царстве, — медленно и неотвратимо. Он заметил это утром, когда открыл глаза, а у входа в грот никого не было. Нила не было. Эндрю полежал минуту, глядя в пустой проём, потом сел. Странное чувство — не тревога, не беспокойство, а какая-то неловкость, как если бы он надел хитон задом наперёд, — заскреблось под рёбрами. Он встал, умылся, напился воды. Нила всё не было. Эндрю отправился искать его сам. Он прошёл через анфиладу залов, через тронный зал (пустой, трон возвышался чёрной глыбой), через галерею с фресками (мрачные сцены суда над мёртвыми, реки крови, весы Фемиды). Наконец, он нашёл Нила в одной из дальних комнат — кабинете, заваленном свитками и табличками. Нил сидел за столом из чёрного дерева, сгорбившись над каким-то документом, и выглядел… уставшим. Не измученным, не больным, а именно уставшим — как человек, который долго нёс груз и на минуту позволил себе расслабиться. — Ты не пришёл, — сказал Эндрю, останавливаясь в дверях. Его голос был ровен, но Нил, знавший его уже достаточно, уловил в нём вопрос. — Прости. — Нил поднял голову, и его глаза были слегка красными — то ли от чтения, то ли от усталости. — Срочные дела. Души. Суды. Я надеялся закончить до твоего пробуждения, но не вышло. Эндрю вошёл в кабинет и огляделся. Свитки были древними, пахли пылью и временем. На некоторых он заметил печати Олимпа — золотые молнии, трезубцы, совы. Официальные документы. — Что-то случилось? — спросил он. — Олимп требует ответа, — нехотя признался Нил, откладывая свиток. — Они хотят знать, на каких условиях ты находишься здесь. Похищение ли это. Требуют тебя на Совет. — И что ты ответил? — Пока ничего. Я не отвечаю без твоего согласия. Эндрю помедлил, потом подошёл к столу и сел напротив Нила — прямо на кипу табличек, не спрашивая разрешения. Его движения были неторопливыми и спокойными, но решительными. — Ты знаешь, что я скажу, — произнёс он. — Я здесь по своей воле. Это не похищение. Это… выбор. — Я знаю, — тихо ответил Нил. — Но я хотел, чтобы ты сказал это мне. Не им. Мне. Эндрю долго смотрел на него. В полумраке кабинета черты Нила казались высеченными из камня — резкими, неподвижными, но в то же время какими-то беззащитными. Эндрю вдруг осознал: этот бог, владыка смерти, повелитель несметных полчищ теней, боялся. Боялся, что Эндрю скажет «я хочу уйти». Боялся, что все эти недели были лишь отсрочкой. Боялся остаться один. И в тот момент что-то внутри Эндрю окончательно сдвинулось. Словно последний камень, загораживавший русло, был смыт потоком. — Я не уйду, — сказал он. Слова прозвучали просто, буднично, но в них было столько окончательности, что Нил вздрогнул. — Ты не знаешь, что говоришь. Ты здесь всего несколько недель. Ты ещё не видел... — Я видел достаточно, — перебил Эндрю. — Я видел, как ты ждёшь меня каждое утро. Я видел, как ты роешь каналы голыми руками. Я видел, как ты смотришь на первый асфодель. Ты говорил, что я умирал наверху, и это правда. Но здесь я… не умираю. Здесь я впервые за долгое время чувствую, что живу. В кабинете стало тихо. Так тихо, что было слышно, как где-то далеко, в глубине Аида, капает вода. — Тогда позволь мне ответить Олимпу, — сказал Нил. — Я скажу им правду. — Скажи. И Нил кивнул. *** Вечером того же дня — или того, что считалось вечером в бессолнечном царстве, — они снова сидели в гроте. Вода тихо журчала по каменному руслу. Асфодель распустился вторым цветком, и рядом с ним Эндрю посадил ещё одно семя — на этот раз нарцисс. Он ухаживал за своими крошечными грядками, пропалывал, поливал, и делал это с таким сосредоточенным, почти медитативным спокойствием, что Нил не мог отвести от него взгляд. — О чём ты думаешь? — спросил Эндрю, не оборачиваясь. — О тебе. — Это не ответ. О чём именно? — О том, как ты сидишь в земле, перепачканный глиной, и выглядишь счастливее, чем любой из олимпийцев на их золотых тронах. Эндрю повернулся. В его золотых глазах не было ни насмешки, ни смущения — только странное, изучающее выражение. — Ты странный бог, Нил. Ты мог бы править наравне с Зевсом, если бы захотел. Но ты выбрал это. Тьму, тишину, кучку земли и одного сломленного садовника. — Я ничего не выбирал, — возразил Нил. — Это выбрало меня. А ты выбрал остаться. Что делает тебя гораздо более интересным объектом для изучения. Эндрю хмыкнул. Почти что смех. — Объектом для изучения? Ты говоришь как Кевин. — Кевин бы сказал «субъект пророческой значимости.» Оба замолчали. Тишина снова сомкнулась вокруг них, уютная, как старое одеяло. И в этой тишине Эндрю вдруг сказал то, чего Нил не ожидал: — Расскажи ещё. О себе. О войне. О шрамах. Нил инстинктивно коснулся своей щеки, где самый длинный шрам перечеркивал скулу. Он редко говорил о Титаномахии. Не потому что было больно — боль давно утихла. А потому что никто не спрашивал. — Это была долгая война, — начал он. — Мы сражались за Олимп. Я был другим тогда. Злее. Моложе. Я думал, что сила решает всё. — А теперь? — А теперь я знаю, что сила — это только инструмент. Важнее то, ради чего ты её применяешь. Эндрю кивнул, словно подтвердил для себя какую-то догадку. Потом он сделал то, чего не делал никогда прежде с Нилом. Он пододвинулся ближе, сократив расстояние между ними до вытянутой руки. Не прикоснулся — нет. Просто стал ближе. И этого было достаточно, чтобы сердце Нила снова совершило тот невозможный кульбит, пропуская удар, а затем нагоняя ритм. — Ты говорил, что наблюдал за мной сто сорок три года, — произнёс Эндрю. — Что ты чувствовал, когда смотрел? Нил сглотнул. Врать не имело смысла — Эндрю чувствовал ложь кожей. — Сначала — любопытство. Потом — восхищение. Потом — боль. Когда ты начал угасать, я чувствовал боль, Эндрю. Я не знал, что бессмертные могут испытывать такое. Я думал, что разучился чувствовать. — А теперь? — повторил Эндрю его собственный вопрос. Нил посмотрел ему прямо в глаза. — А теперь я чувствую, что ты — единственное живое, что есть в моём царстве мёртвых. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и сияющие, как первые капли грозы. Эндрю не отвёл взгляд — его золотые глаза смотрели прямо в ледяные глаза Нила, и он видел там то, чего не видел никогда ни в ком: абсолютное, беспримесное принятие. Не требование. Не ожидание. Просто — «ты есть, и этого достаточно.» Он медленно протянул руку и коснулся шрама на скуле Нила. Едва ощутимо, кончиками пальцев, словно пробуя воду. Кожа была тёплой и шероховатой — старая рана, зажившая, но оставшаяся. Нил замер, не дыша. — Ты говорил, что двери открыты, — сказал Эндрю, убирая руку. — Да. — Тогда я, пожалуй, останусь. Надолго. И Нил, который за тысячелетия не плакал ни разу, вдруг почувствовал, как запершило в горле. Он ничего не сказал — просто кивнул. И они остались сидеть в гроте, среди ростков и капель, два бога, которые нашли дом там, где никто не искал. *** Дни складывались в недели, недели — в месяцы. Эндрю не считал их. Его жизнь в Аиде приобрела размеренность, похожую на дыхание: вдох — работа в саду, выдох — присутствие Нила. Он просыпался теперь не только с первым асфоделем, но и с ожиданием увидеть знакомую тень у входа. И если тени не было, он шёл искать её. И всегда находил. Нил был повсюду — в тронном зале, в кабинете, у берегов Стикса, где принимал души. Он был занят, но никогда не был слишком занят, чтобы заметить Эндрю. Он поднимал глаза от свитков, и его лицо, обычно бесстрастное, неуловимо менялось — разглаживалась складка между бровей, расслаблялись плечи. Эндрю начал замечать эти микроскопические изменения. Сначала подсознательно. Потом сознательно. А потом он начал проверять — появляться без предупреждения и наблюдать, как лицо Нила меняется. Это стало почти игрой. Безмолвной, но увлекательной. — Ты снова смотришь на меня, — заметил Нил однажды, не отрываясь от свитка. — Ты снова чувствуешь это, — парировал Эндрю. — Я всегда чувствую, когда ты рядом, — сказал Нил. И сказал это таким простым, констатирующим тоном, словно сообщал, что вода мокрая, а факелы горячи. Эндрю ничего не ответил, но в груди у него разлилось странное, давно забытое тепло. Он не знал, как это назвать. Покой? Да, но больше. Покой — это отсутствие боли. А здесь было присутствие. Присутствие чего-то хорошего. Они начали есть вместе. Это случилось не сразу. Эндрю долгое время вообще не проявлял интереса к пище. На Олимпе он питался нектаром и амброзией, поддерживая божественную форму, но в Аиде не притрагивался ни к чему. Нил не настаивал. Он просто начал оставлять рядом с кувшином воды маленькие подношения: несколько ягод граната на блюде, кусочек медовых сот, тонкую лепёшку. Эндрю не прикасался к ним несколько дней. Потом — съел одну ягоду. Она была сладкой, с лёгкой горчинкой, и он почувствовал, как по телу расходится тепло. — Это гранат из моего сада, — сказал Нил, когда увидел пустое блюдо. — Я посадил его пятьдесят лет назад. Он приносит плоды раз в году. — Это ловушка? — спросил Эндрю беззлобно. — Одно зерно — и я твой навеки? — Если бы я хотел поймать тебя, я бы сделал это в первый же день, — ответил Нил спокойно. — Ты ешь пищу моего царства уже неделю, и ничего не происходит. — Потому что ты не активировал Закон, — догадался Эндрю. — Ты просто… разрешил мне есть. — Да. — Почему? Нил поднял на него глаза. — Потому что я хочу, чтобы ты остался, потому что хочешь остаться. А не потому, что обязан. Эндрю промолчал, но в его молчании было больше смысла, чем в иных речах. После этого они начали есть вместе каждый день. Нил приносил простую еду: фрукты, мёд, лепёшки, иногда — мясо, дичь, подстреленную за пределами Аида (он лично охотился на поверхности, и мысль о том, что бог смерти ради него гоняет оленей, вызывала у Эндрю непонятную смесь веселья и нежности.) Они садились на камни в гроте, среди всё разрастающихся цветов, и ели молча. Но это молчание было другим — не отчуждённым, а совместным. Таким, какое бывает между старыми друзьями, которые не нуждаются в словах, чтобы понимать друг друга. Эндрю начал задавать вопросы. По-настоящему личные. — Почему ты не завёл семью? — спросил он как-то, отламывая кусок лепёшки. — Ты бессмертен. У тебя было время. — Семью? — Нил удивился. — С кем? — Были же богини. Нимфы. Смертные. — Были, — нехотя признал Нил. — Но они хотели света. Рано или поздно все, кто приходили сюда, хотели уйти. Это место… оно не для всех. Оно требует способности выносить тишину. Вечную тишину. А вечность в тишине — это не романтично, Эндрю. Это страшно. Большинство боится. *** Сад рос. Теперь это был не просто грот с несколькими цветами. Эндрю разбил террасы, используя камни и щебень. Он провёл систему орошения, которая подавала воду из источника в разные уголки. Он экспериментировал с семенами, привезёнными Нилом с поверхности, создавая гибриды. Цветы, выросшие в Подземном Царстве, были необычными. У них были тёмные лепестки — не чёрные, а глубоких, насыщенных цветов: пурпурного, индиго, бордового, серебристо-серого. Их аромат был сладким, но с лёгкой горчинкой, как дым. Светящиеся мхи, которые Эндрю пересадил сюда из восточной пещеры, давали мягкую подсветку, и в их сиянии цветы казались инопланетными, волшебными. Нил не мог оторвать от сада глаз. Но ещё больше он не мог оторвать глаз от Эндрю. Тот изменился за прошедшие месяцы. Он больше не был похож на тень. Его короткие серебристые волосы снова заблестели — не тусклым пеплом, а настоящим серебром, словно лунный свет запутался в прядях. Его бледная кожа приобрела тёплый оттенок, стала похожа не на мрамор, а на слоновую кость. Движения стали уверенными, свободными, в них появилась плавность, которой Нил не видел раньше. Но главное — глаза. В золотых глазах больше не было пустоты. В них появилось что-то новое: интерес, спокойствие и… искра. Крошечная искра чего-то, что Нил не решался назвать, боясь ошибиться. Однажды Эндрю работал над новой клумбой, высаживая ирисы. Нил сидел на своём привычном камне — он проводил в гроте всё больше времени, перенося сюда свитки и работу. Эндрю вдруг остановился и, не оборачиваясь, произнёс: — Ты можешь помочь. — С чем? — Выкопать ямы. Мне нужно пересадить вот эти кусты. Одному долго. Нил отложил свиток и подошёл. Эндрю протянул ему заступ — простой инструмент из кости и обсидиана, который он сделал сам. Нил взял его и принялся копать. Они работали бок о бок, в тишине, как уже делали много раз, но в этот раз что-то было иначе. Их движения были синхронными, словно они настраивались друг на друга на каком-то глубинном уровне. Когда Нил передавал Эндрю саженец, их пальцы соприкоснулись и задержались на долю секунды дольше необходимого. Эндрю не отдёрнул руку. Нил тоже. — Спасибо, — сказал Эндрю негромко. — Не за что. И они продолжили работу, но этот короткий контакт оставил после себя тепло, которое расходилось от кончиков пальцев по всей руке, к плечу, к сердцу. *** Ночные бдения вошли в привычку. После дня работы в саду и вечерней трапезы они часто сидели в гроте, просто разговаривая. В «ночные часы» (условно — время, когда Кевин обычно ложился спать) дворец затихал, и их голоса звучали особенно интимно, отражаясь от каменных стен мягким эхом. Эти разговоры не были похожи на те, что Эндрю вёл на Олимпе. Там каждое слово было частью политики, манипуляции или самозащиты. С Нилом он мог говорить о чём угодно — и он говорил. — За что ты держишься? — спросил Нил однажды. — Что ты имеешь в виду? — Наверху. Что тебя держит? Эндрю долго молчал. — Аарон, — сказал он наконец. — Мой брат. Мой близнец. Он единственный, кто пытался. Кто работал на износ, чтобы держать поля, пока я угасал. Кто каждый день приходил в храм и говорил, что я ему нужен. Я знаю, что он сейчас там, наверху, вытягивает всё в одиночку и сходит с ума от моего отсутствия. Нил кивнул. — Ты хороший брат. — Я ужасный брат, — отрезал Эндрю. — Я ушёл, не сказав ни слова. Оставил его одного. Он, наверное, ненавидит меня сейчас. — Сомневаюсь. Он торгуется с богами, проклинает землю и отказывается от урожая, но не ненавидит. Эндрю криво усмехнулся. — Ты анализируешь его. Ему бы это не понравилось. — Ему многое не нравится, насколько я слышал, — пожал плечами Нил. — Но он любит тебя. Это главное. — Да, — тихо согласился Эндрю. — Любит. Как и Ники. Они оба — моя семья. — Расскажи про Ники. — Он Гермес. Вестник. Двоюродный брат. Он носится по всему миру и всегда в курсе всего. Он… яркий. Громкий. Иногда невыносимый. Но он никогда не предавал. — Хорошая семья, — заметил Нил. — Да. — Эндрю помолчал. — Ты спросил, что меня держит. Это они. Я должен вернуться к ним. Рано или поздно. Нил внимательно посмотрел на него. — Тогда ты вернёшься, — сказал он просто. — И я буду ждать здесь. Эндрю поднял на него глаза, и в золотой глубине промелькнуло что-то, похожее на благодарность пополам с болью. — Ты действительно будешь ждать? — Я ждал семь лет, пока ты спустишься. Я подожду ещё полгода, пока ты будешь наверху. А потом снова полгода ты будешь здесь. И так — столько циклов, сколько ты захочешь. — Ты говоришь так, будто это легко. — Это не легко, — ответил Нил ровно. — Но это просто. Есть вещи, которые ты делаешь, потому что иначе не можешь. Я не могу без тебя. И я не могу держать тебя здесь насильно. Значит, остаётся ждать. Эндрю не ответил. Он просто сидел и смотрел на воду, и в его молчании было больше чувств, чем во всех разговорах, что он вёл до этого. *** Прошло много недель с того момента, как Эндрю переступил порог Подземного царства. Или месяцев. Или целая вечность, спрессованная в несколько ударов сердца — он не мог сказать точно, потому что время здесь текло иначе, подчиняясь не движению солнца, а ритму его собственного дыхания. Оно то растягивалось, как мёд, то сжималось в тугую пружину, и единственной константой, единственной точкой отсчёта был Нил. Сад, ставший его убежищем, его мастерской и его исповедальней, теперь цвёл так буйно, как не цвели даже лучшие из олимпийских садов в эпоху расцвета. Чёрные анемоны с серебристыми прожилками, пурпурные ирисы, источающие аромат дыма и мёда, бархатистые розы цвета запёкшейся крови и нежные, светящиеся в темноте асфодели — всё это великолепие покрывало террасы, грядки и берега рукотворного ручья сплошным, дышащим ковром. Вода тихо журчала по каменному руслу, выложенному их общими руками, и этот звук стал для Эндрю такой же необходимой частью существования, как биение сердца. Светящиеся мхи, заботливо пересаженные из восточных пещер, облепили своды грота, создавая иллюзию звёздного неба — холодного, серебристого, но живого. Эндрю сидел на земле, скрестив ноги, и смотрел на свои ладони. Когда-то с них осыпался пепел. Когда-то они были серыми, сухими, безжизненными — зеркалом его умирающей души. Теперь же кожа его была бледной, но тёплой, словно слоновая кость, нагретая солнцем, а короткие серебристые волосы сияли в свете мхов, как лунная дорожка на воде. Его золотые глаза — единственное, что всегда выделялось на этом бледном лице, — теперь горели не тусклым угасанием, а ровным, глубоким светом. Он восстановился. Не потому, что люди наверху вдруг одумались и начали возносить молитвы. Не потому, что алтари снова наполнились дарами, а священные рощи перестали вырубать. Нет. Наверху по-прежнему царил хаос — Аарон из последних сил держал умирающие поля, а смертные, погрязшие в своих распрях, даже не замечали, что весна покинула их. Эндрю восстановился не от людской любви. Он восстановился от любви Нила. Это понимание пришло к нему не сразу. Оно прорастало в нём медленно, как самое редкое, самое капризное растение — корень за корнем, росток за ростком. Любовь Нила к нему была равна по силе любви всех смертных, вместе взятых. Она не требовала ничего взамен. Она не ставила условий. Она не иссякала от его молчания и не гасла от его колкостей. Она просто была — как воздух, как вода, как сама земля, и Эндрю, сам того не замечая, начал ею дышать. А потом он начал любить в ответ. И это — вот это осознание — обрушилось на него именно сейчас. Он смотрел на Нила. Тот сидел на своём обычном камне, в нескольких шагах от него, и читал какой-то свиток — очередной отчёт от Кевина или, может, запрос с Олимпа. Свет мхов падал на его лицо, выхватывая резкие, будто высеченные резцом скульптора скулы, линию челюсти, глубокий шрам, пересекающий щёку. Его рыжие волосы, всегда коротко остриженные, сейчас были слегка взлохмачены — Нил имел привычку запускать в них пальцы, когда задумывался. Его глаза — ледяные, голубые, пронзительные — скользили по строчкам, но Эндрю знал: даже сейчас Нил чувствует его взгляд. И внезапно всё встало на свои места. Все эти недели. Все эти разговоры. Все эти прикосновения — от случайных касаний при работе в саду до намеренных сплетений пальцев. Тишина, принявшая его, и слова, поддержавшие его. Нил, ждущий у входа каждое утро. Нил, роющий каналы голыми руками. Нил, говорящий «я подожду ещё семьсот лет, если нужно». Нил, любящий его настолько, что этой любви хватило, чтобы воскресить умирающего бога. Эндрю принял это. Принял окончательно и бесповоротно. Он больше не будет бояться. Не будет прятаться за словами «я не умею любить». Он умеет. Он научился. И сейчас он докажет это — не словами, потому что слова никогда не были его сильной стороной. Он докажет действием. Он встал. Движение было плавным, почти бесшумным, но Нил тут же оторвал взгляд от свитка. Он всегда чувствовал, когда Эндрю двигался. Эндрю пересёк разделявшее их расстояние — медленно, неумолимо, как течёт лава, как сдвигаются тектонические плиты. Нил смотрел на него снизу вверх, и в его ледяных глазах мелькнуло удивление, смешанное с настороженностью. Он не понимал. Эндрю опустился перед ним на колени. Просто опустился, оказавшись лицом к лицу с сидящим Нилом. Их глаза встретились — золотые и ледяные голубые. Сердце Эндрю, его божественное сердце, бившееся уже много тысячелетий, вдруг забилось чаще. Быстрее. Громче. Отдаваясь в висках, в кончиках пальцев, в губах. Нил замер. Свиток выскользнул из его ослабевших пальцев и упал на землю, но ни один из них даже не взглянул на него. Эндрю медленно, очень медленно, поднял руки. Его пальцы — тонкие, бледные, но больше не дрожащие — коснулись лица Нила. Он обхватил его с двух сторон, чувствуя ладонями тепло кожи, шероховатость шрама, мелкую дрожь, пробежавшую по челюсти Нила. Большие пальцы легли на скулы. Глаза Нила расширились. Его сердце — то самое, которое, казалось, разучилось чувствовать за тысячелетия правления мёртвыми, — пропустило удар. Потом ещё один. Он перестал дышать. Богам не нужен кислород, но прямо сейчас Нилу казалось, что он задыхается — от невозможности происходящего, от тепла ладоней на своём лице, от золотого света в глазах Эндрю. Эндрю подался вперёд. Медленно, всё так же медленно, словно давая Нилу время отстраниться, если тот захочет. Но Нил не хотел. Он не мог пошевелиться, не мог отвести взгляд, не мог поверить. Эндрю притянул его лицо к себе, сокращая последние сантиметры, и поцеловал. Их губы встретились. Мир перестал существовать. У губ Эндрю был вкус ягод и мёда — тех самых, что они ели вместе каждый вечер, сидя на камнях и разговаривая обо всём и ни о чём. Сладкий, но с лёгкой, едва уловимой горчинкой — вкус граната из подземного сада, вкус жизни, проросшей в царстве смерти. А у губ Нила был вкус терпкого, выдержанного вина — глубокий, насыщенный, пьянящий. Когда эти вкусы смешались, получилось нечто невозможное, нечто, чему не было названия ни в одном языке смертных или богов. В тот самый момент, когда губы Эндрю коснулись губ Нила, Эндрю осознал всё с полной, абсолютной, ослепительной ясностью. Это не было просто благодарностью. Не было привязанностью, рождённой покоем. Не было привычкой, сформированной ежедневным присутствием. Это была любовь. Та самая, о которой слагали поэмы, из-за которой начинали войны, ради которой боги спускались к смертным, а смертные бросали вызов богам. Любовь, которая не требует, не ожидает, не ставит условий. Любовь, которая просто есть — огромная, всепоглощающая, наполняющая каждую клеточку его существа. Он любил Нила. Любил его за терпение. За тишину. За то, как он ждал каждое утро у входа в грот. За то, как он рыл каналы голыми руками, не боясь испачкаться. За то, как он смотрел на первый асфодель с таким благоговением, будто это было величайшее чудо мироздания. За его шрамы, которые он не прятал. За его честность, иногда жестокую, но всегда настоящую. За его одиночество, которое он носил так же, как Эндрю носил своё — молча, без жалоб, как старую, привычную боль. И в этой любви Эндрю наконец обрёл то, что искал столетиями. Покой. Абсолютный, совершенный, нерушимый покой. Потому что быть любимым так, как любил его Нил, — значило навсегда перестать быть одиноким. А любить в ответ — значило навсегда перестать быть пустым. Эндрю углубил поцелуй, и одновременно с этим его руки соскользнули с лица Нила на его плечи. Он обнял его, прижимаясь всем телом, вплёл пальцы в короткие рыжие локоны на затылке. И в тот же миг с уголка его глаза сорвалась одинокая слеза. Она скатилась по бледной щеке — горячая, солёная, настоящая. Нил почувствовал её мгновенно. Он разорвал поцелуй ровно настолько, чтобы поднять руку и стереть эту слезу большим пальцем. Его прикосновение было нежным, почти благоговейным, как прикосновение паломника к святыне. — Эндрю, — выдохнул он, и в этом единственном слове было всё: вопрос, мольба, обожание, страх, что это сон. Эндрю не ответил словами. Он просто снова притянул Нила к себе и поцеловал — на этот раз требовательнее, отчаяннее, словно пытался передать через этот поцелуй всё, что не мог выразить речью. И Нила прорвало. Он за всю свою вечную жизнь не чувствовал такого благовения. Перед ним, в его руках, в его царстве, была сама Весна. Персефона собственной персоной, божество возрождения и цветения, целовала его — бога смерти, владыку мёртвых, изгнанника Олимпа. И делала это так, словно он был единственным, что имело значение во всём мироздании. Нил ощутил, как рушатся последние стены, которые он возводил вокруг своего сердца тысячелетиями. Он дорвался до воды, как странник из пустыни, и теперь пил — жадно, неутолимо, не в силах остановиться. Он пожирал губы Эндрю. По-другому это нельзя было назвать. Его язык проникал в рот Эндрю, изучая, пробуя, запоминая каждую деталь — вкус, текстуру, тепло. Его руки, до того безвольно висевшие вдоль тела, внезапно ожили. Он схватил Эндрю за талию и прижал к себе так сильно, что между их телами не осталось ни миллиметра пространства. Эндрю ответил с той же отчаянной силой. А потом мир опрокинулся. Нил, не разрывая поцелуя, повалил Эндрю на пол грота, прямо на мягкий ковёр из мха и лепестков. Он навис над ним, опираясь на локти, и снова захватил его губы — глубоко, властно, но в то же время с такой нежностью, что у Эндрю перехватило дыхание. Пальцы Нила переплелись с пальцами Эндрю, прижимая их к земле — не удерживая, а соединяя. Эндрю ответил на рукопожатие, сжимая ладони Нила так, словно они были единственным, что удерживало его в реальности. Из горла Эндрю вырвался стон — низкий, протяжный, полный такого неприкрытого желания, что Нил на мгновение замер. Язык Нила только что провёл по его нёбу, и это простое движение отозвалось во всём теле Эндрю волной дрожи. Нил застонал в ответ — этот звук был отчаянным, голодным, почти мучительным. Он не мог больше ждать, не мог больше сдерживаться. Одним движением он поднялся, увлекая Эндрю за собой, схватил его за талию и вжал в себя. Эндрю тут же обхватил его ногами за талию, прижался всем телом, и его губы переместились на шею Нила. Он целовал, облизывал, слегка прикусывал кожу, чувствуя, как бешено колотится пульс под его языком. Соль. Тепло. Жизнь. Нил. Везде был только Нил — его запах, его вкус, его руки, сжимающие талию Эндрю с силой, граничащей с безумием. Покои Аида, куда Нил внёс Эндрю на руках, тонули в глубоком, вязком полумраке. Здесь не горели факелы — их заменяли те же светящиеся минералы, что и в гроте, но здесь их свечение было приглушённым, интимным, отливающим в глубокую синеву и серебро. Огромное ложе из чёрного, как обсидиан, дерева, застеленное шёлком цвета ночного неба, занимало центр комнаты. Балдахин из тончайшей, почти невесомой ткани, расшитой серебряными нитями, колыхался от невидимого движения воздуха, создавая иллюзию живого дыхания. Воздух здесь пах иначе, чем в остальном дворце: к привычному аромату камня и древности примешивалась нотка сандала и ещё чего-то терпкого, травяного, что Нил, должно быть, рассыпал по чашам, готовясь к тому, что однажды этот миг настанет. Или не готовясь, а просто надеясь. Нил, всё ещё сжимая Эндрю в объятиях, опрокинул его на постель. Движение вышло плавным, но неотвратимым — как прилив, как сдвиг земной коры, как сама судьба. Эндрю упал на спину, и чёрный шёлк принял его тело, словно вода принимает пловца. Серебристые волосы разметались по подушке, золотые глаза широко распахнулись, глядя снизу вверх на Нила, который тотчас же навис над ним, опираясь на локти. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Дыхание смешалось — горячее, прерывистое, пахнущее гранатом и вином. Нил смотрел на Эндрю так, словно видел впервые — и одновременно так, словно знал его тысячу жизней. А потом он заговорил. Сбивчиво, жадно, захлёбываясь словами, которые слишком долго копились внутри и теперь рвались наружу, не спрашивая разрешения. — Эндрю, — выдохнул он, и его голос дрожал так, как не дрожал никогда — ни перед троном Зевса, ни перед полчищами Титанов, ни перед судом над мёртвыми. — Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. Ты даже не представляешь. Я смотрел на тебя сто сорок три года, и каждый год я любил тебя всё сильнее. Сначала я думал, что это просто интерес. Что это любопытство. Что это пройдёт. Но оно не прошло. Ничто не прошло. Ты угасал там, наверху, и я угасал здесь, внизу, потому что не мог быть с тобой. Я не мог дышать, Эндрю. Я бессмертный бог, я не нуждаюсь в воздухе, но я не мог дышать без тебя. Его рука — дрожащая, горячая — легла на щёку Эндрю. Большой палец провёл по скуле, очерчивая её изгиб, стирая невидимую пылинку. — Когда ты согласился спуститься со мной, я думал, что сплю. Я думал, что это какой-то морок, иллюзия, сон. Но это был не сон. Это был ты. Живой. Настоящий. В моём царстве. Ты сидел в гроте и перебирал землю, и я смотрел на тебя и думал: вот оно. Вот то, ради чего стоило ждать вечность. Твои руки, перепачканные землёй. Твой голос, когда ты говоришь «спасибо». Твои глаза, когда ты смотришь на первый росток. Я люблю всё это. Я люблю тебя. Не за что-то. Не почему-то. Просто люблю. Он перевёл дыхание, но не остановился. Слова всё лились и лились — горячие, бессвязные, идущие от самого сердца. — Ты подарил мне то, чего у меня никогда не было. Ты подарил мне ожидание. Каждое утро я просыпался и шёл к гроту, и единственной моей мыслью было: увижу ли я его? Будет ли он там? И когда я видел тебя — спящего, или работающего, или просто сидящего и смотрящего на воду, — я чувствовал себя живым. По-настоящему живым. Не царём мёртвых. Не Аидом. Просто Нилом. Он наклонился ниже, касаясь губами уголка губ Эндрю — не целуя, а просто прикасаясь, дыша. — Я люблю твою тишину. Я люблю твои редкие слова, которые стоят больше, чем целые речи других богов. Я люблю, как ты ешь гранаты и слизываешь сок с пальцев. Я люблю, как ты хмуришься, когда саженец не приживается. Я люблю, как ты дерёшься с камнями, прокладывая русло для воды. Я люблю тебя всего. Я люблю тебя умирающего и тебя живого. Я люблю тебя сломленного и тебя исцелённого. Я люблю тебя. Нил замолчал, переводя дыхание, и уткнулся лбом в изгиб шеи Эндрю. Его плечи вздрагивали. Горячее дыхание обжигало кожу. Он сказал всё, что мог. Слов больше не осталось. И тогда заговорил Эндрю. Его голос — тихий, ровный, но наполненный таким чувством, какого Нил не слышал в нём никогда, — разорвал тишину покоев. — Ты говорил мне однажды, что я — единственное живое в твоём царстве мёртвых. Помнишь? Нил кивнул, не поднимая головы. — Это неправда, — продолжил Эндрю, и его пальцы медленно, ласково зарылись в рыжие волосы Нила, поглаживая затылок, перебирая короткие пряди. — Ты жив, Нил. Ты живее всех, кого я когда-либо знал. Твоя любовь… она воскресила меня. Я был пеплом. Я был ничем. Я сидел на подоконнике в храме и рассыпался в прах. А ты пришёл и сказал: «У меня есть сад.» Ты дал мне землю. Ты дал мне воду. Ты дал мне тишину. Ты дал мне покой, которого я не знал никогда. Я триста лет умирал от людского равнодушия, а ты исцелил меня одной своей любовью. Он взял лицо Нила в ладони и заставил его поднять голову. Их взгляды встретились. Золото и лёд. — Твоя любовь заменила мне любовь всех смертных. Я не восстановился оттого, что люди одумались. Я восстановился оттого, что был любим тобой. Твоя любовь по силе равна целому миру. И я… я принял это. Я принял тебя. Я принял свои чувства. Я больше не боюсь. Я люблю тебя, Нил. Я люблю тебя настолько, что это пугало меня. Я люблю тебя настолько, что это изменило мою природу. Я был весной — мимолётной, короткой, яркой вспышкой. А теперь я хочу быть вечностью. Потому что ты — вечность. И я хочу провести эту вечность с тобой. Он замолчал на мгновение, а затем добавил — тихо, но твёрдо, без тени сомнения: — Я хочу отдать тебе себя. Всего. Целиком. Во всех смыслах. Если ты возьмёшь. Нил замер. На одно короткое, бесконечное мгновение он замер, и в его ледяных глазах промелькнуло всё сразу: недоверие, благоговение, обожание, голод. А потом он издал звук — что-то среднее между всхлипом и стоном, — и впился в губы Эндрю поцелуем. Этот поцелуй был другим. Не таким, как в гроте. Тот был отчаянным, голодным, почти диким — поцелуй-прорыв, поцелуй-падение в пропасть. Этот был медленнее. Глубже. Осознаннее. В нём было обещание. Губы Нила скользили по губам Эндрю с томительной, мучительной нежностью, язык проникал в рот, изучая, пробуя, и Эндрю отвечал — так же медленно, так же глубоко, позволяя этому поцелую длиться и длиться. Их языки сплетались, танцевали, и в этом танце было больше слов, чем во всех признаниях, которые они только что произнесли. Когда поцелуй наконец прервался, оба тяжело дышали. Их лбы соприкоснулись. Нил всё ещё нависал над Эндрю, опираясь на локти, и его тело — горячее, напряжённое, живое — прижималось к телу Эндрю. Эндрю обнимал его за шею, перебирая пальцами короткие пряди на затылке, и его золотые глаза сияли в полумраке покоев. Нил снова поцеловал его — коротко, жадно, в уголок губ, потом в щёку, потом в подбородок, потом в шею, туда, где под бледной кожей бешено бился пульс. Его руки начали двигаться — медленно, оглаживая бока Эндрю, сминая ткань хитона, пробираясь под неё. Эндрю выгнулся навстречу этим прикосновениям, и с его губ сорвался первый, ещё сдержанный стон. — Позволь мне, — прошептал Нил, и его пальцы взялись за край хитона. — Позволь мне увидеть тебя. Эндрю ответил действием: он сам потянул хитон вверх, помогая Нилу стянуть его. Ткань скользнула по телу — по бледной, гладкой, безволосой коже, — и упала на пол бесшумной волной. Теперь Эндрю лежал перед Нилом полностью обнажённый, и холодный свет минералов играл на его коже, делая её похожей на лунный камень. Короткие серебристые волосы разметались по чёрной подушке нимбом. Золотые глаза смотрели прямо на Нила — в них не было ни страха, ни стеснения, ни сомнения. Только желание. Нил замер, глядя на него. Его взгляд скользил по телу Эндрю медленно, изучая каждую линию, каждый изгиб, каждую тень. Острые ключицы, которые, казалось, можно было порезаться. Плоская грудь с бледно-розовыми сосками. Узкая талия, которую его руки обхватывали почти полностью. Бёдра, разведённые в стороны и приглашающие. И его возбуждение — такое же бледное, как и он сам, с розовой, влажно поблёскивающей головкой, — лежащее на животе. — Ты прекрасен, — выдохнул Нил, и это не было комплиментом. Это была констатация факта, произнесённая с таким благоговением, словно он стоял перед величайшим творением мироздания. — Иди сюда, — ответил Эндрю, протягивая руки. Нил сбросил собственный хитон одним движением — ткань затрещала, но ему было всё равно. Его тело, открывшееся взгляду Эндрю, было полной противоположностью его собственному: жилистое, покрытое сетью старых шрамов, безволосое, с рельефными мышцами, перекатывающимися под кожей при каждом движении. Его возбуждение — крупное, тёмное от прилившей крови, с выступающими венами — было очевидным, почти пугающим в своей интенсивности. Но Эндрю не испугался. Он смотрел на Нила с тем же голодом, с каким Нил смотрел на него. Нил снова наклонился и накрыл тело Эндрю своим. Кожа коснулась кожи, и оба застонали — низко, синхронно, словно две струны, настроенные в унисон. Нил начал покрывать поцелуями его лицо — лоб, веки, скулы, кончик носа, уголки губ, подбородок. Каждое прикосновение его губ было наполнено такой нежностью, такой всепоглощающей любовью, что у Эндрю перехватило дыхание. Никто никогда не прикасался к нему так. Никто никогда не дарил ему такой ласки. Он чувствовал, как внутри него что-то тает, что-то, что было заморожено столетиями, и это ощущение было одновременно пугающим и освобождающим. Губы Нила спустились ниже — на шею. Он целовал её долго, мучительно долго, находя самые чувствительные точки и задерживаясь на них. Язык проводил дорожки по бледной коже, собирая солёный вкус, а зубы легонько прикусывали, оставляя тёмные метки, которые никто, кроме них двоих, никогда не увидит. Эндрю стонал — теперь уже громче, не сдерживаясь. Его голова металась по подушке, размётывая серебристые пряди, а пальцы впивались в плечи Нила с такой силой, что на коже оставались белые полумесяцы от ногтей. Нил застонал и снова поцеловал его — глубоко, требовательно, поглощая этот стон, эту мольбу. А затем потянулся к прикроватному столику, где стоял флакон из чёрного стекла. Масло, которое он вылил на пальцы, пахло сандалом, миррой и чем-то ещё — горьковатым, травяным, подземным. Оно сияло в свете минералов, как жидкое серебро. Нил щедро смазал пальцы, и его рука скользнула между их телами, туда, где они соприкасались ближе всего. Первый палец вошёл медленно, осторожно. Эндрю вздрогнул, его мышцы напряглись, но он заставил себя расслабиться, глубоко вдохнуть и выдохнуть. Это было новое, незнакомое ощущение — давление изнутри, растяжение, лёгкое жжение, которое постепенно сменялось чем-то иным. Чем-то тёплым. Чем-то, что обещало наслаждение. Нил двигался медленно, входя и выходя, поворачивая палец, и его глаза не отрывались от лица Эндрю. Он следил за каждым изменением его выражения — за дрогнувшими ресницами, за приоткрытыми губами, за участившимся дыханием. Второй палец вошёл, и Эндрю застонал уже по-настоящему. Этот стон родился где-то глубоко в его груди, поднялся по горлу и вырвался наружу низким, вибрирующим звуком, который эхом отразился от каменных стен. Его голова откинулась назад, вдавливаясь в подушку, рот распахнулся, глаза закатились, обнажая белки. Его бёдра непроизвольно качнулись навстречу, насаживаясь на пальцы Нила глубже, и Нил застонал в ответ, чувствуя, как его собственное возбуждение становится почти болезненным. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, добавляя третий палец. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. — Представляю, — выдохнул Эндрю, и его грудь вздымалась и опускалась в учащённом ритме. — А теперь убери пальцы и дай мне почувствовать тебя по-настоящему. Я готов. Я хочу тебя. Сейчас. Нил повиновался. Он убрал пальцы медленно, наслаждаясь тем, как тело Эндрю сжимается, не желая отпускать, как с губ Эндрю срывается разочарованный всхлип. Он смазал себя — щедро, тщательно, — и приставился ко входу, растянутому и готовому. Первый толчок. Медленный, мучительный, плавный. Головка вошла, и Эндрю застонал — на этот раз громче, выше. Его тело раскрывалось, принимая Нила, и с каждым сантиметром это ощущение становилось всё более интенсивным. Нил входил медленно, давая ему время привыкнуть, и когда он наконец вошёл до конца, до самого упора, оба замерли. Их дыхание смешалось, их сердца бились в унисон, их тела были соединены самым интимным образом, каким только могут быть соединены два существа. — Эндрю, — выдохнул Нил, утыкаясь лбом в его плечо. — Эндрю, Эндрю, Эндрю… Его имя звучало как молитва. Как заклинание. Как самое священное слово. — Двигайся, — приказал Эндрю, и его голос, несмотря на дрожь, был полон нетерпения. — Я не стеклянный. И Нил начал двигаться. Первый толчок был пробным, нежным. Нил вышел почти до конца и снова вошёл — медленно, плавно, позволяя Эндрю прочувствовать каждое движение. Второй толчок был глубже, третий — ещё глубже, и с каждым новым движением ритм нарастал, становился увереннее, быстрее, отчаяннее. Звуки, наполнившие покои, были древними и первобытными, как само мироздание. Влажные, ритмичные шлепки кожи о кожу — раз за разом, в такт движениям Нила. Сбивчивое, хриплое дыхание, вырывающееся из груди обоих. И стоны Эндрю. Боги, эти стоны. Они были разнообразнее любой музыки, какую только знали Олимп и Подземное царство. Низкие, утробные, рождающиеся где-то в глубине живота, когда член Нила задевал особенно чувствительные стенки внутри. Высокие, протяжные срывающиеся с губ, когда Нил входил под особенно удачным углом. Короткие, отрывистые вскрики, которые Эндрю издавал каждый раз, когда Нил вбивался в него с особенной силой. Нил впивался губами в его шею, в плечи, в ключицы. Он целовал, покусывал, зализывал, оставляя на бледной коже тёмные метки, которые заживут только к утру — и то лишь потому, что они боги. Эндрю царапал его спину — его ногти оставляли длинные красные полосы на коже Нила, и от этой боли, смешанной с наслаждением, Нил рычал и вбивался ещё глубже, ещё сильнее. Эндрю выгибался под ним. Его позвоночник изгибался дугой, отрывая лопатки от шёлка, бёдра двигались навстречу каждому толчку, принимая, требуя большего. Его руки блуждали по телу Нила — скользили по плечам, сжимали бицепсы, впивались в предплечья, оставляя синяки, которые заживут только к утру. Он чувствовал, как внутри него нарастает напряжение — тугое, горячее, пульсирующее. Оно скапливалось внизу живота, расходилось по позвоночнику, отдавалось в кончиках пальцев, в губах, в веках. Нил двигался всё быстрее, всё глубже, всё отчаяннее. Одна его рука сжимала бедро Эндрю, придерживая его под нужным углом, а вторая скользнула вниз, туда, где их тела соединялись, и обхватила член Эндрю. Он провёл ладонью вверх, синхронизируя движение с толчком, и Эндрю закричал. Это был не стон, не всхлип — это был настоящий, полнозвучный крик, сорвавшийся с его губ, когда наслаждение достигло пика и взорвалось внутри него ослепительной вспышкой. Его тело содрогнулось, выгнулось дугой, и он кончил — сильно, горячо, изливаясь на живот Нила и собственный живот, содрогаясь всем телом. Нил последовал за ним мгновением позже. Вид кончающего Эндрю — распахнутые золотые глаза, закатившиеся под веки, распахнутый в беззвучном крике рот, выгнутое дугой тело, покрытое испариной, — стал для него последней каплей. С низким, гортанным рыком он излился глубоко внутрь, содрогаясь всем телом, и на несколько долгих, бесконечных мгновений мир перестал существовать. Осталось только тепло. Только биение двух сердец, постепенно замедляющееся. Только ощущение полного, абсолютного единения. Нил рухнул на Эндрю, но не всем весом — он опёрся на локти, чтобы не раздавить его, и уткнулся лицом в изгиб его шеи. Их тела, потные и разгорячённые, всё ещё дрожали от пережитого наслаждения. Дыхание постепенно выравнивалось, и в тишине покоев было слышно только его ровный, успокаивающийся ритм. Запах их удовольствия смешался с ароматом масла и сандала, создавая вязкую, одурманивающую атмосферу, которая обволакивала их, словно кокон. Эндрю медленно, почти лениво, поднял руку и запустил пальцы в рыжие волосы Нила. Он гладил его по затылку, перебирал короткие пряди, и это движение было таким спокойным, таким интимным, словно они проделывали его тысячу раз. Нил всё ещё дрожал — мелкой, послетрясением дрожью, и Эндрю чувствовал эту дрожь каждой клеточкой своего тела. Нил приподнялся, опираясь на локти, и заглянул в его лицо. Золотые глаза смотрели на него — расслабленные, мягкие, полные такого непривычного для Эндрю покоя, что у Нила защипало в горле. Он наклонился и поцеловал его в лоб. Потом — в кончик носа. Потом — в один уголок губ, в другой. Медленно, нежно, с благоговением, которое не нуждалось в словах. — Я люблю тебя, — прошептал Нил. Эндрю ответил не сразу. Он провёл пальцами по его щеке, по линии шрама, и его прикосновение было лёгким, как перо. — Я знаю, — сказал он наконец, и его губы дрогнули в той самой кривой, редкой улыбке, которая всегда заставляла сердце Нила пропускать удар. — И я люблю тебя. А теперь дай мне отдышаться. Ты тяжёлый. Нил тихо рассмеялся — низким, грудным смехом — и осторожно перекатился на бок, увлекая Эндрю за собой. Теперь они лежали лицом друг к другу на огромной постели, всё ещё обнажённые, всё ещё переплетённые ногами. Нил накинул на них край шёлкового покрывала, и тишина, окутавшая их, была не пустой. Она была полной. Полной присутствия. Полной любви. Где-то далеко наверху, на поверхности, Аарон, сам того не зная, почувствовал, как что-то изменилось в самой ткани мироздания. Колос, который он держал в руках, внезапно перестал осыпаться и налился золотом. А Ники, спавший в одной из комнат храма, вдруг улыбнулся во сне — ему приснился сад, полный цветов, которых он никогда не видел, и два силуэта, сидящие рядом в полной тишине.