проветрить бы

Коля думает, что нужно открыть окно. Или выкинуть этот ебаный никитин олд спайс. А лучше все сразу. В комнате душно и затхло. Конец августа радует внезапными плюс двадцатью восемью в ночь. Они просидели тут, кажется, добрые полдня. В углу комнаты лежат спортивные сумки, что тоже добавляет атмосфере. Наверное, нужно было их разобрать сразу, как пришли. Они завалились к Сарновскому сразу после утренней тренировки, включили плойку — и вот уже полвторого, а последний автобус до колиного отеля, снятого на короткий период сборов в Москве, ушел около часа назад. Никита ворочается и в очередной раз переворачивает подушку на более прохладную сторону. Коле с пола этого не видно, он дорисовывает картинку по характерному скрипу кровати и недовольному вздоху сверху. Хотелось бы сказать, что гостеприимство товарища поражает, но Коля на этом полу уже далеко не в первый раз. Он прекрасно знает, что если сейчас повернет голову вправо, под кроватью увидит коробку от лего биониклов, волейбольный мяч, который не менял своего положения уже года три, и какой-то мелкий мусор вперемешку с салфетками и пустыми бутылками из-под газировки. Собственно, поэтому он голову никуда не поворачивает, смотрит прямо. Краем глаза все-таки цепляет икону в углу и выгоревший плакат из журнала «Все звезды», кажется, с Ранетками. Есть некая романтика комнат в хрущевках, передающихся из поколения в поколение и никак кардинально не меняющих свой облик. Только обрастают новыми мелкими деталями чередующихся хозяев. Правда, от Никиты, кроме игрового компа с раздражающей радужной rgb-подсветкой и горы одежды на стуле, особо ничего и нет. Но ему на это на самом деле плевать, он не то чтобы тут вообще часто появляется. Коля скидывает с себя простынь и остается лежать в одних трусах, пытаясь словить хоть какой-нибудь сквозняк. Голову посещает мудрая мысль, что нужно было все-таки вызывать такси и не оставаться на эту импровизированную ночевку. В номере хорошо. Там кондиционер и кровать с матрасом, а не паркет с походной пенкой и подушкой старше его раза в два. Но почему-то остается лежать. Сверху доносится совсем какой-то жалобный скрип, и Коля видит, как рядом с ним опускается пара босых ног. «Сейчас окно откроет», — думает он, но вопреки этим мыслям Никита ложится рядом на ранее отброшенную простынь. Коля не знает, какое у него сейчас выражение лица, но, видимо, очень красноречивое, раз даже в полусумраке его проигнорировать не получается. — На полу прохладнее должно быть, — отвечает на немой вопрос и зачем-то придвигается чуть ближе. — Жарко. — Жарко. Более глубокую мысль выдавить из себя не получается. Ну, хоть не один он тут страдает. В нос ударяют ноты кожи, амбры и еще чего-то. Коля однажды охарактеризовал это как «говно», Никита сказал, что тот ничего в этой жизни не понимает и это кардамон. И вся эта невероятная амброзия в красной баночке с корабликом по привлекательной цене в три сотки. Он, кажется, ее оптом закупал. — Господи, бля, меня щас стошнит от этого твоего запаха мужчины, ты этой хуйней в душе поливаешься, что ли? — Мужчины не моются вообще-то, — у Никиты даже глаза загораются от возможности не давить из себя сон (все равно ничего не получится) и поразгонять старую шутку. Глаза загораются еще сильнее, когда он парой резких движений оказывается над Колей, видимо, чтобы того реально стошнило и они окончательно подохли в этой комнате, — Я тебе такой же подарю на др, хочешь? Он скалится, и, видимо, у Коли все же тепловой удар, потому что это кажется ему красивым. Вообще Сарновский в целом ничего. Коля все-таки не слепой. Да и мама его повторяла постоянно, что Никитка прям как молодой Есенин. Не то чтобы молодой Есенин был героем колиных грез, но звучало довольно комплиментарно. Правда сейчас от творческого беспорядка на голове, иногда организующегося во что-то подобное волне, ничего не осталось. На макушке творится какой-то хаос, а короткие волоски на висках от испарины липнут к скуле и уху. Он, недолго думая, их поправляет. Кончики пальцев остаются влажными, и где-то над ухом слышится глубокий вдох. Только сейчас он понимает, что Никита уже устал висеть над ним и внаглую лег, хорошо, что хоть не всем телом. Коле в ответ убирают челку со лба и дышат куда-то в висок. Дышат тяжело, но уже немного по-другому. Никита, кажется, принципиально не смотрит ему в глаза, выцепляет на лице, кроме них, всё что угодно и нервно облизывает уголок нижней губы, как будто чего-то ждёт. Или кого-то. Коля в этот момент пытается вспомнить, бывают ли при тепловом ударе галлюцинации, потому что ну это явно они. Так ничего и не дождавшись, Никита рвано кивает сам себе и осторожно гладит чужие ребра. Касание почти невесомое и щекотное, но низ живота предательски подрагивает. Пальцы проходятся по бледной коже чуть ниже и неуверенно цепляют резинку трусов. Легкий звон в ушах прерывается раскатистым храпом из соседней комнаты. Коля от неожиданности дергается всем телом и пытается ретироваться из такого компрометирующего положения, но не успевает — Никита всё-таки полностью на него падает и, сука, ржет. — Завались, разбудишь ещё, — для большего эффекта Коля тычет его пальцем в бок, да так сильно, что тот начинает с него сваливаться, приходится придерживать второй рукой. Осознание, что в квартире они вообще-то не одни, немного отрезвляет. А если сейчас кто-то зайдёт? Что они скажут? Дерёмся? — Щеколда есть, — будто прочитав только зарождающуюся панику в чужих глазах, говорит Никита. — Это она мне сейчас в бедро упирается? — чужой похуизм немного обескураживает и успокаивает одновременно. Даже вот силы на тупые шутки получается найти. Тупые не потому, что избитые, а потому что ему можно задать точно такой же вопрос. — А ты проверь. И ведь снова, сука, ржёт. Правда, в этот раз заткнуть его получается намного быстрее: всего-то нужно накрыть рукой член и пару раз легонько сжать через влажную ткань. Тяжесть в руке ощущается необычно, он двигает рукой вниз-вверх на пробу и слышит, как у Никиты вырывается скулеж вперемешку с шипением. Кажется, всё так мокро не потому, что они оба тут лежат потные, как мрази, а потому что Никита в перевозбужденном состоянии еще с момента недовольных вздохов в подушку. Эта догадка вызывает у Коли кривую улыбку в уголке рта и некий азарт. Уже более уверенно он протискивает руку под резинку трусов и проходится ладонью по всей длине, одновременно прижимая к животу и поглаживая. Головка члена скользит о полоску волос над лобком — наверное, не самое приятное, но Никите наплевать, он утыкается в чужое плечо, обдает шею прерывистым дыханием и сам начинает тереться бедрами, пытаясь создать больший контакт. Видеть его таким поплывшим и нуждающимся даже забавно. Коля бы обязательно сделал одно из своих фирменных саркастичных выражений лица, только вот Никита проезжается тазом ровно там, где было нужно, и все оставшиеся связные мысли из головы вышибает за долю секунды. Теперь уже его очередь шипеть, скулить и прикусывать губу. Чужая реакция немного возвращает Никиту в реальность, и становится понятно, что положение у них совсем неудобное. Он приподнимается, одной рукой продолжая опираться о пол, а второй — рваными движениями пытается стянуть с них остатки мешающей одежды. Получается не очень: сидеть на ком-то и раздеваться — та ещё задача. Даже гибкость, привитая многочасовыми тренировками, не помогает. Коле смотреть на эти трепыхания быстро надоедает, в паху тянет уже неприятно, и хочется избавиться от этого чувства как можно скорее. Он помогает Никите высвободить одну ногу — и этого на данный момент оказывается более чем достаточно. От прямого контакта кожи становится совсем дурно, в глазах плывёт. Комнатный воздух, заполняющий легкие, кажется еще более густым. Коля начинает дышать через раз, периодически откидывая голову назад. Никита делает пару поступательных движений, пытаясь найти лучший угол, и перед тем, как накрыть рукой их члены, подносит её к колиному рту. Тот не сразу понимает, что от него хотят, тупо смотрит расфокусированным взглядом и пытается собрать слова в какой-то осмысленный вопрос. Благо Никита над ним сжаливается и говорит на опережение: — Плюнь. Во рту совсем сухо, язык неприятно липнет к небу, а в уголках губ собирается белая корочка. Плевок получается совсем уж жалким. Никита смотрит недовольно и тоже сплевывает. Какой-то у них сегодня вечер командной работы и даром, что одиночники. Он размазывает слюну парой медленных движений, одновременно собирая выступившую смазку на головках, и начинает ритмично двигать рукой. Получается даже не на сухую — и на том спасибо. От тяжести тела над собой, от того, как нежная кожа горит, не привыкшая то ли к чужим касаниям, то ли к трению о точно такую же кожу, Колю ужасно ведёт. Он цепляется пальцами о бедро перед ним так сильно, что, наверное, останутся синяки. Можно будет и правда сказать, что дрались, если спросят. Узел в животе стягивается ещё сильнее, а движения руки становятся всё более рваными и хаотичными, постоянно меняющими давление. Одной рукой приходится помогать оставаться Никите в сидячем положении, потому что тот уже пару раз опасно пытался клюнуть носом вперед, проигрывая дрожи в коленях, а другой — накрывает чужую руку, возвращая обоих в более-менее размеренный темп. В голове проскакивает мысль, что заканчивать первому не хочется. Забавно. Как будто тут самое подходящее место для соревновательного духа. Рваный вздох и что-то больше похожее на хныканье, чем стон, дает понять, что там сверху об этом вообще не загоняются. Доводит их до конца по большей части Коля. Хватает еще нескольких ритмичных движений, и он чувствует, как его бедра сжимают чужие ноги, а горячая струйка спермы мажет по животу. Совершенно точно не от этих ощущений он кончает и сам. Никита валится куда-то сбоку от него и пытается отдышаться. Кислорода в комнате осталось что-то около ноль целых три сотых, и они так и лежат, пялясь в потолок и стараясь унять резко вздымающуюся грудь. Как ни удивительно, первым подает признаки жизни Никита. Тянется в сторону кровати и выуживает из-под неё пачку салфеток. Предусмотрительно. Протягивает несколько Коле, быстро бросает взгляд на белую лужицу у того на впалом животе и, разогнувшись, плетется в сторону окна. Нескольких салфеток явно мало, чтобы убрать все следы, поэтому в ход идёт уголок валяющейся на полу простыни. Ну, не ему же это стирать в конце концов. Слышится щелчок ручки, и по полу начинает стелиться ночной летний воздух — совсем не прохладный, но дышать становится в разы легче. — Сразу бы так. В ответ летит что-то белое и скомканное, в полоске света от окна видно, как медленно вздымаются частички пыли. Еще недавно влажные участки кожи покрываются неприятными мурашками, и Коля укрывается простыней, предварительно закинув её грязную часть куда-то в ноги. Думает, что будет охуенно смешно, если прямо сейчас закажет такси и уедет, как будто только ради этого и оставался. А еще будет совсем не смешно, если его все-таки продует, поэтому простынь натягивается повыше, а взгляд устремляется в угол комнаты. Глаза закрываются под очередной скрип кровати. Теперь, кажется, что Ранетки смотрят как-то даже осуждающе.