Я хочу пустить тебя по венам

      Лондон, сентябрь 1888 года. Уайтчепел.       Четыре утра.       Туман над переулком Баклз-Ярд был таким густым, что фонари казались жёлтыми звёздами, упавшими в молоко. Где-то вдалеке лаяла собака — надрывно, с подвыванием, как будто чуяла то, чего не видели люди.       Бастер не слышал собаки.       Он стоял в нише заброшенной мясной лавки, прижавшись спиной к холодным кирпичам, и ждал. Чёрное пальто делало его невидимым. Цилиндр он снял и поставил на ящик — не хотел рисковать, что шляпа свалится в самый неподходящий момент.       В руке — скальпель.       Не тот, которым он работал днём в морге больницы. Тот был лёгким, с идеально отбалансированной рукояткой из чёрного дерева, подарок от старого профессора, который не дожил до своей пенсии три дня, вскрытие показало разрыв аорты — быстрая, почти милосердная смерть. Этот скальпель был другим — более тяжёлым, с удлинённым лезвием, заточенным до состояния бритвы. Бастер сделал его сам. Переточил хирургический инструмент, изменил угол заточки, насадил на более массивную рукоять.       Четыре года назад он был просто патологоанатомом, каких в Лондоне насчитывалось, наверное, полсотни. Вскрывал трупы, писал отчёты, спорил с коронерами о причинах смерти. Ничем не примечательный человек в вечно грязном фартуке, с вечно усталыми глазами и вечно холодными пальцами.       Первое убийство случилось случайно.       Нет, не случайно. Это была ложь, которую он рассказывал сам себе. Всё было рассчитано. Просто тогда — в первый раз — он ещё не знал, на что способен.       «Первая». Апрель, дождь, тот же Уайтчепел. Она торговала собой у входа в паб, дрожала в тонкой шали, кашляла. Бастер подошёл, предложил тёплый ужин и пять долларов. Она обрадовалась — так сильно, что не заметила, куда он её ведёт. Не в гостиницу. В подвал недостроенного склада. Туда, где никто не услышит.       Бастер помнил каждую секунду.       Как она улыбнулась, когда он достал кошелёк. Как её улыбка исчезла, когда он достал скальпель. Как она пыталась бежать, но он уже схватил её за волосы — длинные, русые, пахнущие дёгтем и потом. Как она закричала — и как он зажал ей рот ладонью, чувствуя, как её зубы впиваются в кожу. Как она смотрела на него — сначала с ужасом, потом с мольбой, потом с пустотой.       А после — после был разрез. Первый разрез в жизни, который он сделал на живом теле.       Это было не похоже на вскрытие.       Кровь была горячей. Мышцы сокращались под лезвием. Она дышала — хрипло, булькающе, потому что он уже перерезал ей горло, но недостаточно глубоко, она ещё жила, ещё дышала, её сердце билось, когда он начал отслаивать кожу от рёбер.       Бастер тогда кончил. Прямо в штаны, не прикасаясь к себе. Просто от ощущения — живого, горячего, подвижного тела под руками. От того, что он держал в руках чужую жизнь и мог делать с ней всё что угодно.       После он сидел рядом с телом почти час. Плакал. Не от раскаяния — от переполнявшего его чувства, которое не умещалось в груди. Он наконец-то сделал то, для чего был рождён. Все эти четырнадцать лет в медицине, все вскрытия, все учебники по анатомии — они были только подготовкой. Подводкой к настоящему искусству.       Искусству убивать.       Теперь, четыре года спустя, он уже не плакал. И не кончал на месте. Он стал дисциплинированным. Методичным. Он выбирал жертв за неделю, изучал их привычки, маршруты, слабые места. Он готовил инструменты, как музыкант готовит скрипку перед концертом. И каждый раз, когда лезвие входило в живое тело, он чувствовал то же самое — чистый, незамутнённый восторг.       Но был один нюанс.       Он привык фиксировать свои убийства. Рисовать.       Не фотографировать — фотографии были слишком резкими, слишком реальными, они убивали магию момента. Бастер рисовал. У него был талант — не великий, но достаточный, чтобы передать главное: линию разреза, игру света на влажной мышце, выражение глаз в последнюю секунду.       Он хранил рисунки в тайной комнате в морге. Сорок семь рисунков. Сорок семь убийств. Никто о них не знал.       До сегодняшнего дня.       Сегодня он решил, что пришло время показать их кому-то.       Не полиции. Не коллегам. Не священнику.       Художнику.

***

      Фэнг проснулся за час до рассвета.       Это была привычка, выработанная годами. В юности он работал в типографии — поднимался затемно, чтобы успеть разложить литеры до прихода мастера. Теперь он был свободен, но тело помнило: свет — не повод спать. Свет — повод работать.       Он сел на кровати — узкой, соломенной, стоящей прямо на полу, потому что рама сломалась три месяца назад, а починить было некогда. Комната представляла собой бывшую кладовку в доме на Грейт-Уинчестер-стрит, восемь футов на десять, с единственным окном, выходящим в кирпичную стену соседнего здания. Но Фэнга это устраивало. Ему не нужен был вид. Ему нужен был свет — искусственный, управляемый, который он сам создавал, сдвигая лампы и свечи.       Он зажёг керосиновую лампу, настоящий керосин, не дешёвую ворвань, потому что от ворвани коптит и рисунок становится грязным, и подошёл к мольберту.       На мольберте стоял незаконченный портрет.       Мэри Джейн Келли.       Фэнг не знал её при жизни. Он встретился с ней посмертно — вчера, в её комнате в Миллерс-Корт, куда его вызвал инспектор из Скотленд-Ярда. Такое случалось всё чаще: полиция поняла, что фотографии не передают всех деталей, а художник с хорошим глазом может зафиксировать то, чего не видит объектив. Фэнг стал штатным зарисовщиком при коронерской службе. Неофициально, без жалования, за плату за каждый рисунок. Ему хватало.       Вчерашнее убийство было одиннадцатым в Уайтчепеле за два года.       Но первым — таким.       Фэнг смотрел на свой рисунок и чувствовал спиной холод.       Он многое повидал. Утопленников, повешенных, сгоревших заживо. Женщин, которых забили до смерти мужья. Мужчин, которых зарезали в пьяных драках. Детей, умерших от голода и болезней. Лондон был жестоким городом, и морг был зеркалом этой жестокости.       Но то, что он увидел вчера…       Жертва была убита не в ярости. Не в страхе. Не по необходимости.       Она была убита с любовью.       Фэнг не мог объяснить это словами. Но когда он стоял в той комнате, когда смотрел на тело, лежащее поперёк кровати, когда видел, как рассечена брюшная полость, как вырезаны органы и разложены рядом — на стуле, на столе, на подоконнике — он понял: это не просто убийство.       Убийца знал анатомию. Значит, он был врачом. Или студентом-медиком. Или санитаром. Или тем, у кого был доступ к трупам. Убийца действовал не спеша. Значит, он был уверен, что его не прервут. Значит, у него было укрытие. Комната. Подвал. Что-то, куда он мог уйти с телом.       Убийца не просто убивал — он наслаждался. Каждый разрез был точным, но не экономным. Он делал лишние движения. Он экспериментировал. Он учился.       И ещё. Убийца рисовал.       Фэнг замер. Эта мысль пришла к нему вчера, когда он уже уходил, и не отпускала до сих пор. Он заметил на стене — на обоях, за залитой кровью простынёй — крошечный набросок углём. Просто штрихи — три-четыре линии, изображающие изогнутую спину. Женскую спину.       Убийца зарисовал позу жертвы до того, как ушёл.       Или после.       Это было не нужно. Не имело практического смысла. Но — как будто он не мог иначе. Как будто само убийство было для него всего лишь черновиком, а настоящим произведением становился рисунок.       Фэнг убрал руку от мольберта и отошёл к окну. Через три часа он получит записку.       «Больница Святого Томаса, морг. Сегодня, в полдень. Вас ждёт главный патологоанатом. Есть работа».

***

      Больница Святого Томаса располагалась на южном берегу Темзы, напротив Вестминстера. Это было внушительное здание из серого камня, с высокими окнами и чугунными воротами, за которыми постоянно сновали кареты скорой помощи — тогда их называли «каретами смерти». Фэнг подошёл к главному входу ровно в полдень, но его сразу направили не вверх, а вниз — по чёрной лестнице, мимо котельных и кладовых, туда, где воздух становился влажным и холодным, а запах карболки — невыносимым.       Морг находился в подвале, рядом с анатомическим театром. Фэнг бывал здесь раньше — пять, семь, десяток раз, всегда по вызову. Но сегодня было что-то иное. Когда он спустился по последней ступеньке и толкнул дверь с табличкой «Только для персонала», он сразу понял, что попал не в обычную секционную.       В центре комнаты стоял стол. На столе — тело, накрытое простынёй. Вокруг стола — трое: два ассистента в заляпанных фартуках и… он.       Бастер.       Фэнг видел его раньше. Мельком, в коридорах больницы. Высокий, всегда в чёрном, с лицом, напоминающим восковую маску. О нём ходили слухи: что он спит в морге, что он разговаривает с трупами, что он помолвлен со смертью. Фэнг не верил слухам. Он верил только тому, что видел своими глазами.       Сейчас он видел следующее.       Бастер стоял у изголовья стола, скрестив руки на груди. Его фартук был свежим — ни капли крови. Перчатки — белыми. Волосы зачёсаны назад и стянуты в низкий узел. На лице — ничего. Ни эмоции. Ни приветствия. Ни намёка на то, что он вообще заметил вошедшего.       Ассистенты переглянулись.       — Мистер Фэнг, — сказал один из них, мальчишка лет шестнадцати с прыщавым лицом и жидкими бакенбардами, — Главный патологоанатом ждал вас. Это… это тело из Миллерс-Корт. Вскрытие назначено на сегодня.       — Я в курсе, — ответил Фэнг, разворачивая бумагу, — Приступаем?       — Приступаем, — сказал Бастер.       Это было первое слово, которое художник услышал от него. Голос оказался низким, с лёгкой сипотцой — как у человека, который много молчит. Но в нём было что-то ещё. Что-то, от чего у Фэнга по спине пробежали мурашки.       Фэнг не мог объяснить это рационально. Но в тот момент, когда патологоанатом произнёс это одно слово, художник вдруг отчётливо понял: человек, стоящий перед ним, держал в руках скальпель не только на этой неделе. И не только в этом морге.       Бастер снял простыню.       Фэнг выдохнул — ровно, спокойно — и начал рисовать.

***

      Вскрытие длилось три часа.       Бастер работал молча — только изредка диктовал ассистенту показания: состояние органов, цвет тканей, предположительное орудие убийства. Голос его был монотонным, почти скучающим. Но Фэнг смотрел не на лицо. Он смотрел на руки.       Это были необычные руки для патологоанатома. Слишком тонкие пальцы, слишком длинные, с идеально ухоженными ногтями — ни одной заусеницы, ни одного пятна чернил. Бастер явно не только резал мясо. Он играл на каком-то инструменте. Или рисовал. Или делал что-то ещё, требующее такой же точности.       Его движения были плавными, почти грациозными. Каждый разрез — не просто медицинская процедура, а жест. Как будто он танцевал с трупом. Как будто тело под его руками было не мёртвым материалом, а партнёром в дуэте.       Фэнг перестал рисовать. Он просто смотрел.       — Вы остановились, — заметил Бастер, не поднимая головы, — Есть проблема?       — Нет, — художник провёл углём по бумаге, изображая мышцы шеи, — Я просто… разглядываю.       — Меня?       — Ваши руки.       Бастер поднял голову. Их взгляды встретились — впервые за всё время. Глаза у патологоанатома оказались тёмными, почти чёрными, с тяжелыми веками. Такие глаза бывают у людей, которые плохо спят.       — Что вы видите в моих руках? — спросил Бастер без всякого выражения.       — Смерть, — ответил Фэнг, — Но не ту, которую вы показываете. Ту, которую вы любите.       Ассистент поперхнулся слюной. Второй отвернулся и принялся перебирать инструменты с подозрительным усердием.       Бастер улыбнулся.       Это была не вежливая улыбка, не дежурная. Тонкая, едва заметная, но в ней читалось что-то личное. Как будто он увидел в Фэнге не просто репортёра, а родственную душу.       — Вы смелый человек, Фэнг, — сказал Бастер, — Или безрассудный.       — И то, и другое, — согласился тот, — Но сегодня — просто честный.       — Честный?       — Я говорю то, что вижу. Вы делаете не только вскрытие. Вы… анализируете. Сравниваете. Этот разрез на брюшине — он слишком длинный для протокола. Вы хотели увидеть, как поведёт себя ткань, если резать под углом. Вы проверяли гипотезу.       Бастер замер. На секунду — всего на секунду — его спокойное лицо дрогнуло. И в этой дрожи Фэнг увидел то, что искал: не профессионала, а убийцу.       — Вы умный человек, Фэнг, — сказал патологоанатом, снова склоняясь над телом, — Это опасно.       — Знаю, — он взял новый лист бумаги, — Но я не боюсь.       — Почему?       — Потому что опасность — лучший катализатор для искусства.       Бастер усмехнулся — на этот раз громче, с явным удовольствием. Ассистенты уставились на него как на привидение: они никогда не слышали, чтобы главный патологоанатом издавал подобные звуки.       — После вскрытия, — сказал Бастер, даже не глядя на них, — вы оба свободны.       — Но, сэр, — заикнулся было прыщавый, — есть же отчёт…       — Я напишу его сам.       Ассистенты вылетели из комнаты, как пробки из шампанского. Дверь за ними закрылась с тяжёлым стуком. В морге остались двое: живой художник и мёртвая женщина — и тот, кто их связал.       Бастер медленно снял перчатки. Одна, потом вторая. Положил их на край стола. Повернулся к Фэнгу.       — Вы знаете, кто убил эту женщину?       Вопрос прозвучал так, словно речь шла о погоде. Фэнг не дрогнул.       — Врач. Мужчина. Возраст от двадцати пяти до сорока. Уверен в себе. Имеет доступ к помещению, где можно работать с телом несколько часов. Любит опасность, — он помолчал. — Высокий. Левша? Нет, правша, но левой рукой делает тонкие разрезы. Имеет художественный вкус.       — Художественный вкус? — Бастер поднял бровь.       — Он зарисовал позу. Я видел на стене. Набросок углём. Не профессиональный, но хороший. Достаточно хороший, чтобы узнать руку.       Бастер медленно обошёл стол и остановился напротив Фэнга. Между ними было не больше трёх футов. Запах карболки и формальдегида смешивался с чем-то другим — острым, металлическим, почти невидимым. Чем-то, что исходило от самого Бастера.       — И что же вы сделаете, Фэнг? — спросил он, — Нарисуете мой портрет для полиции?       — Я художник, а не доносчик, — Фэнг посмотрел ему прямо в глаза, — Я здесь для того, чтобы рисовать. Не для того, чтобы судить.       — Даже если тот, кого вы рисуете — убийца?       — Особенно тогда.       Врач долго смотрел на него. В полумраке морга его лицо казалось высеченным из мрамора — прекрасным и безжизненным. Но в глазах горел огонь.       — Идёмте, — сказал он вдруг, — Я покажу вам кое-что.       — Что именно?       — Мою коллекцию.

***

      Они прошли через весь морг — мимо пустых столов, стеллажей с банками, шкафов с инструментами — к дальней стене, где висело зеркало в тяжёлой дубовой раме. Фэнг сначала подумал, что Бастер хочет поправить причёску — абсурдная мысль для этого места и этого человека.       Но Бастер не стал смотреться в зеркало. Он нажал на раму в определённом месте, и зеркало бесшумно отъехало в сторону, открывая дверь. Небольшую, обитый железом, с тяжёлым засовом и замком, для которого требовался ключ, а не отмычка.       — Вы первый живой человек, который войдёт туда, — сказал Бастер, доставая ключ из жилетного кармана, — Последний, кто входил, умер. Но он был мёртв уже тогда.       — Красивая фраза, — заметил Фэнг, — Но я всё равно войду.       — Я знаю. Поэтому вы здесь.       Замок щёлкнул. Засов отодвинулся с металлическим скрежетом, похожим на стон. Бастер толкнул дверь, и художник шагнул внутрь.       Первое, что он почувствовал, был запах. Не формалина, не крови, не гниения. Запах бумаги. Старой, дорогой бумаги, которую пропитывали специальным составом, чтобы она не желтела. Так пахли альбомы в лавках на Черинг-Кросс. И ещё — запах угля. Свежего, недавно использованного.       Второе, что он увидел, был свет. Газовая лампа под медным абажуром горела ровным жёлтым пламенем, освещая комнату так, как освещают мастерские художников — без резких теней, без бликов, без искажений.       Комната была небольшой — шагов пятнадцать в длину, десять в ширину. Стены, обшитые тёмным деревом, были полностью увешаны рисунками. Не фотографиями. Не гравюрами. Рисунками. Сотнями рисунков.       Фэнг не мог пошевелиться.       Он стоял на пороге, впитывая изображения, как губка. Женщины. Мужчины. Один ребёнок — девочка лет восьми, с распоротым животом. Рисунки были расположены в хронологическом порядке: чем дальше от двери, тем старше. Самые старые — грубоватые, с неуверенным штрихом, почти любительские. Самые новые — в глубине комнаты — были выполнены с таким мастерством, что Фэнг почувствовал укол зависти.       Это была не просто коллекция. Это была летопись убийств.       Каждый рисунок был подписан. Дата. Имя жертвы. Вес. Рост. Предполагаемый возраст. И — пометка на полях, сделанная мельчайшим почерком: «разрез № 3», «удлинение разреза на 2 дюйма», «проверка реакции сухожилий».       — Вы ведёте записи, — сказал Фэнг. Его голос прозвучал хрипло.       — Я учёный, — ответил Бастер, закрывая дверь. Теперь они были вдвоём в комнате, полной смерти, — Каждое убийство — эксперимент. Каждый эксперимент — шаг вперёд.       — Шаг к чему?       — К совершенству.       Бастер прошёл мимо Фэнга, касаясь его плечом — случайно или намеренно, художник не понял. Остановился перед последним рисунком — самым свежим. Последняя жертва. Нарисована не на столе, а в позе — той самой, в которой её нашли. С руками, заброшенными за голову. С ногами, разведёнными в стороны. С глазами, которые смотрели в потолок пустыми, как у куклы, орбитами.       — Вы были там, — сказал Фэнг, подходя ближе, — Вы рисовали её на месте. Пока полиция не приехала.       — Да.       — Вы убили её.       Бастер повернулся. В свете лампы его лицо было спокойным, почти безмятежным. Только глаза — эти чёрные, глубокие глаза — горели лихорадочным блеском. — Да, — сказал он, — Я убил её. И сорок шесть других.       Фэнг молчал. Внутри него всё кричало — страхом, отвращением, ужасом. Но поверх этого крика звучал другой голос — тихий, спокойный, почти радостный. Голос художника, который наконец-то увидел настоящий шедевр.       — Почему вы показываете мне это? — спросил он, — Вы могли бы убить меня. Или просто прогнать.       — Потому что вы — первый, кто увидел, — ответил Бастер, — Не рисунки. Меня. Вы пришли сюда, посмотрели на вскрытие, и вы поняли. Поняли, что я делаю это не из злобы. Не из безумия. Я делаю это из любви. К красоте. К форме. К тому моменту, когда живое становится вечным.       — Вечным?       — Смерть — это не конец. Смерть — это превращение. Из мяса — в искусство. Из женщины — в анатомический шедевр. Я не убиваю их, Фэнг. Я их завершаю.       Фэнг подошёл к ближайшему рисунку. Молодая женщина, брюнетка, с разрезом от горла до лобка. Рисунок был хорош — не велик, но хорош. В нём чувствовалась рука, которая любила анатомию так же сильно, как сам Фэнг любил композицию.       — Вы хотите, чтобы я рисовал вас, — сказал он, не оборачиваясь, — Не ваши рисунки. Вас, в процессе.       — Я хочу, чтобы вы стали моим свидетелем, — поправил Бастер, — Моим летописцем. Моим… соавтором.       — А если я откажусь?       — Вы не откажетесь, — патологоанатом подошёл сзади, встал почти вплотную. Фэнг чувствовал тепло его тела сквозь пальто, — Потому что вы уже согласились. В тот момент, когда продолжили рисовать после того, как поняли, кто я.       Фэнг закрыл глаза. В темноте под веками он увидел не чёрную пустоту — а линии. Тысячи линий, изгибов, теней. Тело под скальпелем. Руки, держащие инструмент. Лицо, на котором в момент убийства появляется выражение — не зверя, не безумца, а творца.       Он развернулся.       Они стояли лицом к лицу так близко, что Фэнг видел каждую пору на бледной коже Бастера. Видел крошечный шрам над левой бровью. Видел, как пульсирует жилка на виске.       — Одно условие, — сказал Фэнг.       — Какое?       — Вы не тронете меня. Никогда. Даже если я рассержу вас. Даже если я захочу уйти. Моё тело принадлежит мне. Я пришёл рисовать, не умирать.       Бастер улыбнулся — широко, почти по-мальчишески, и в этой улыбке вдруг проступило что-то человеческое. Что-то, что могло бы быть нежностью.       — Вы мне нужны живым, товарищ, — сказал он, — Мёртвый художник не рисует.       — А живой убийца — убивает, — закончил Фэнг, — Я знаю. И я приду.       — Когда?       — Завтра. В полночь. Я принесу свои краски. Ваша бумага хороша, но моя тушь лучше.       Он развернулся, толкнул железную дверь и вышел. Не побежал. Не пошёл быстрее обычного. Просто вышел — спокойно, размеренно, как человек, который только что заключил сделку с дьяволом и не жалеет об этом. Бастер остался стоять в комнате рисунков. Сорок семь убийств смотрели на него со стен. Сорок семь человек, которые отдали свои жизни ради искусства.       Он взял со стола чистый лист бумаги и начал рисовать.       Не труп.       Портрет художника, который только что вышел за дверь.       «Фэнг», — написал он внизу мелкими буквами, — «Мой первый зритель».

***

      Фэнг не спал всю ночь.       Он вернулся в свою мастерскую, зажёг все лампы, какие были, и уставился на чистый лист бумаги. В голове роились образы: комната со стенами из смерти, руки Бастера, его голос, его улыбка. И — главное — рисунки. Те рисунки, которые патологоанатом делал сам.       Они были не идеальны. Но в них была правда. Та самая правда, которую Фэнг искал всю жизнь.       Он всегда рисовал смерть. С детства — сначала мёртвых птиц, потом мёртвых кошек, потом всё более крупное. Его отец, типографский рабочий, бил его за это: «Не позорь семью, нормальные люди рисуют цветочки». Но Фэнг не мог рисовать цветочки. Цветы были скучными. Они умирали медленно, скучно, безвкусно. А смерть от ножа или пули — она была красивой. В ней была драма. В ней был смысл.       Когда он впервые увидел труп убитой женщины — ей перерезали горло, и кровь разлилась по булыжникам, как расплавленный рубин — он понял, ради чего живёт.       Он не хотел убивать сам. Ему не нужна была эта власть. Ему нужна была возможность смотреть. Наблюдать. Фиксировать. Быть тем, кто превращает ужас в искусство.       И теперь жизнь подарила ему не просто убийцу. Не просто маньяка, который режет женщин в подворотнях. Ему подарили художника. Художника, который избрал своим материалом человеческую плоть.       — Ты сходишь с ума, — сказал он себе, — Ты должен пойти в полицию.       Но он знал, что не пойдёт. Потому что в полиции работали скучные люди. Они не понимали красоты. Они видели в рисунках Бастера только улики, а не — искусство.       Он взял уголь и начал рисовать.       Комнату с рисунками. Бастера, стоящего посреди неё. Тени на стенах, похожие на тела. Свет лампы, падающий на его лицо. И — главное — выражение его глаз.

***

      Лондон, пятница, 5 октября 1888 года. 7 утра.       Фэнг не сомкнул глаз.       Он сидел на продавленном стуле у окна, обхватив колени руками, и смотрел, как серый рассвет пробивается сквозь лондонскую мглу. За ночь он испортил четырнадцать листов бумаги. Четырнадцать попыток нарисовать то, что случится сегодня вечером. Четырнадцать провалов.       Потому что нельзя нарисовать будущее. Особенно такое.       На столе перед ним лежало письмо. Бастер прислал его с утренней почтой — конверт из грубой крафтовой бумаги, без обратного адреса. Внутри — листок, вырванный из анатомического журнала, и на нём — три строчки, выведенные тем же мелким, каллиграфическим почерком, которым были подписаны рисунки в тайной комнате.       «Сегодня. Два часа ночи. Лондонский мост, южная сторона, третья арка. Жди меня. Ты узнаешь её по голосу. — Б»       Фэнг перечитал это раз десять. «Ты узнаешь её по голосу». Голосу. Значит, Бастер не собирался убивать её сразу. Он хотел сначала услышать её. Хотел, чтобы она пела. Или кричала. Или молилась.       Он хотел, чтобы Фэнг это слышал.       Художник отложил письмо и подошёл к раковине — единственной во всей мастерской, ржавой, с вечно капающим краном. Умылся ледяной водой. Оделся в чёрное — не траурное, а практичное: плотная рубашка, жилет с множеством карманов, брюки, в которых удобно сидеть на корточках, и тяжёлые ботинки на рифлёной подошве. В карманы он положил: четыре карандаша разной твёрдости, два угля в бумажных трубочках, кусок сангины, маленький перочинный нож, блокнот на пятьдесят листов и фляжку с ромом.       Ром был не для храбрости. Ром был для того, чтобы согреть пальцы. Сегодня ночью ему предстояло много рисовать, а холодный морг — или холодная улица — делает руку скованной.       Он вышел из дома в 8 утра и направился не в сторону морга, а в Уайтчепел.       Ему нужно было увидеть её.

***

      Бастер сказал: «Рыжая, весёлая, торгует у Лондонского моста». Этого было достаточно. Фэнг знал, как искать. Проститутки в этом районе были как воробьи — их много, они одинаковые на первый взгляд, но каждая отличается повадками, голосом, тем, как поправляет шаль на плече.       «Рыжую» он нашёл за два часа.       Она сидела на приступке закрытого на ночь ларька, грея руки о кружку с чем-то горячим. Рыжие волосы — не медно-рыжие, а скорее цвета сухой глины — были стянуты в узел на затылке, несколько прядей выбились и свисали на лицо. Веснушки — густые, тёмные, как брызги краски. Глаза — зелёные, усталые, но живые. Она была некрасивой в том смысле, в каком некрасивы все женщины, слишком долго спавшие на улице. Но в ней была какая-то неправильная, тревожная красота.       Фэнг сел на противоположный край приступка, на расстоянии, соблюдая дистанцию. Проститутки не доверяют мужчинам, которые подходят слишком близко днём.       — Простите, мисс, — сказал он, — Вы не подскажете, где здесь можно найти табак? У меня лёгкие уже сворачиваются от этой английской соломы.       Она усмехнулась. Голос — надтреснутый, с хрипотцой, как будто она всю ночь пела в прокуренной таверне. Или кричала.       — Вы не местный, сэр, — сказала она, — Местные знают, где табак. А вы — из тех, кто рисует?       Фэнг удивился, но не подал вида.       — Почему вы так решили?       — Пальцы, — она кивнула на его руки, — У нас тут много кто ходит. Грузчики, матросы, приказчики. У всех пальцы либо жирные, либо в мозолях. А у вас — чистые, длинные, и под ногтями краска. Вы художник.       — Вы наблюдательны.       — Это моя работа, — она пожала плечами, — Наблюдать, кто идёт, кто пьян, кто зол, кто заплатит, а кто ударит. Вы заплатите?       Она сказала это без жеманства, без кокетства, как человек, который давно перестал стесняться своей работы. Фэнг достал из кармана полсоверена и протянул ей.       — За информацию. Не за услуги.       «Рыжая» взяла монету, повертела в пальцах, спрятала за щёку — старый трюк уличных женщин, чтобы не вытащили.       — О чём хотите знать?       — О вас.       Она уставилась на него с недоумением. Потом — с подозрением.       — Вы не полицейский?       — Нет, я не полицейский. Я художник, как вы и сказали. Я ищу… натуру. Для рисунков. Вы мне подходите. Рыжие волосы, зелёные глаза, лицо с характером.       Она засмеялась — надтреснуто, громко, привлекая внимание прохожих.       — Характером, говорит! Вы бы знали, сэр, какой у меня характер. Я в прошлом году одному доктору пивной кружкой башку проломила. Он полез, куда не надо.       — Вы его убили? — спросил Фэнг. Голос его был спокойным, но внутри всё сжалось.       — Нет, слава Богу. Оклемался. Больше не лезет, — она помолчала, — А вам зачем моя натура, сэр? Если не постель, то что?       — Я рисую не обнажённых дам для кабинетов богатых стариканов. Я рисую жизнь. Улицы. Лица. Истории. Вы поёте, я слышал.       — Кто сказал?       — Таверна на Уайтчепел-роуд. Вам аплодировали в прошлую субботу.       «Рыжая» посмотрела на него с новым выражением — уже не подозрительным, а почти доверчивым. Она отхлебнула из кружки, протянула ему. Фэнг сделал глоток — какой-то травяной отвар, тёплый, горьковатый.       — Я пою, — сказала она, — Голос у меня дрянной. Простуженный вечно. Но когда пою — люди плачут. Не от красоты, нет. От того, что жалко меня. Или себя.       — Зачем вы поёте?       — Затем же, зачем вы рисуете, — она улыбнулась, — Чтобы не забыть, что мы ещё живые.       Художник почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Он вдруг ясно представил себе, как сегодня ночью этот голос — надтреснутый, хриплый, живой — будет молить о пощаде. А потом замолчит навсегда.       — Мисс, — сказал он, вставая, — Сегодня ночью… не ходите к Лондонскому мосту.       Она подняла бровь.       — С чего вдруг?       — Там опасно, — он не мог сказать больше, — Был… случай.       — Помилуйте, сэр, — она фыркнула, — В Уайтчепеле везде опасно. Если боишься — не выходи. А я выхожу. Мать у меня больная, лекарства нужны. И голод не тётка.       Она встала, отряхнула юбку. Ростом она была ниже, чем казалось сидя, — хрупкая, почти детская фигура в лохмотьях.       — Спасибо за монету, — сказала она, — И за компанию. А позировать я согласна. Приходите завтра днём — в таверну меня найдёте. Только платите сразу, сэр. Карандашами сыт не будешь.       Она ушла, не оборачиваясь. Шаг у неё был лёгкий, почти танцующий, вопреки усталости и нищете.       Фэнг остался сидеть на приступке, сжимая в пальцах пустую кружку.       «Завтра», — подумал он, — «Завтра тебя уже не будет».       Он не пошёл в полицию. Вместо этого он вернулся в мастерскую и до вечера рисовал её. По памяти. Её лицо, её руки, её улыбку.       Потом он сжёг все рисунки.       Кроме одного. Самого лучшего. Его он спрятал под подушку.

***

      Бастер проснулся в три часа дня — рано для него. Обычно он спал до шести, а то и до восьми вечера, просыпаясь ровно к тому времени, когда морг пустел и он мог работать в одиночестве. Но сегодня был особенный день. Сегодня был день охоты.       Он встал с койки, стоящей прямо в подсобке морга — узкой, жёсткой, с подушкой, набитой конским волосом. Умылся из медного рукомойника. Побрился — тщательно, не спеша, смачивая лезвие в горячей воде. Он хотел быть идеальным сегодня. Чистым. Гладким. Как скальпель.       Он оделся в костюм, который носил только для убийств: чёрный сюртук из тонкого сукна, белая рубашка с отложным воротником, шёлковый галстук, чёрные кожаные перчатки. В левом кармане сюртука — скальпель, завернутый в замшу. В правом — маска. Не чёрная, не страшная. Простая — из плотной ткани, закрывающая нижнюю половину лица. Он надевал её только в самый последний момент, когда жертва уже понимала, что умрёт. Не для того, чтобы скрыть лицо — маска не спасала от опознания, если бы его схватили. Маска была для него. Чтобы не чувствовать запаха её страха на своих губах.       Бастер подошёл к зеркалу — единственному в морге, маленькому, мутному, в трещине. Посмотрел на своё отражение.       Он выглядел как джентльмен. Как врач. Как человек, которому доверяют.       Он закрыл глаза и представил себе её. Рыжую, весёлую, с веснушками на плечах. Он следил за ней три дня. Знал, где она спит, где ест, где поёт. Знал, что у неё больна мать, что она копит на лекарства, что ей осталось накопить ещё семь двадцать долларов. Знал, что она боится темноты — но не признаётся в этом.       Сегодня она умрёт.       И это будет красиво.       Бастер открыл глаза, взял со стола маленькую стопку чистой бумаги — для Фэнга. Художник должен был начать рисовать до того, как Бастер нанесёт первый удар. Именно это было единственным новшеством сегодня. Обычно он работал один. Но теперь у него будет свидетель. Тот, кто превратит его работу в искусство.

***

      Фэнг пришёл к Лондонскому мосту в одиннадцать вечера.       Слишком рано, он знал. Но не мог сидеть дома. Воздух в мастерской стал липким, тяжёлым, как разбавленная кровь. Каждый звук — шаги на лестнице, скрип половиц, завывание ветра в трубе — казался ему предвестием. Он взял всё необходимое и ушёл.       Лондонский мост в этот час был почти пуст. Днём здесь кипела жизнь — торговцы, повозки, нищие, лодочники. Но после одиннадцати оставались только те, кому некуда идти: пьяные матросы, спящие в дверях, парочки, ищущие тёмный угол, и проститутки, которые ещё надеялись заработать на ночлег.       Фэнг устроился в нише третьей арки с южной стороны. Как и велел Бастер. Здесь было темно — единственный газовый фонарь горел в двадцати шагах, и его свет сюда почти не проникал. Зато отсюда хорошо просматривалась набережная и начало моста. Фэнг мог видеть любого, кто подойдёт.       Он достал блокнот и начал рисовать — не цель, а атмосферу. Серое небо, отражённое в Темзе. Спины прохожих. Собаку, которая рылась в куче мусора на противоположной стороне.       Рисование успокаивало. Пальцы перестали дрожать. В груди отпустило.       В половине двенадцатого он услышал шаги.       Бастер вышел из тени, как призрак.       На нём был тот же костюм, что и в морге — чёрный сюртук, белая рубашка. Перчатки. Шляпы не было — волосы стянуты в низкий узел, открывая высокий лоб и острые скулы. В свете одинокого фонаря его лицо казалось не живым, а вырезанным из слоновой кости — холодным, прекрасным, пугающим.       Он не поздоровался. Просто кивнул и сел рядом с Фэнгом на корточки, скрестив руки на коленях.       — Ты пришёл, — сказал он.       — Ты сомневался?       — Нет, — Бастер повернул голову, глядя на Фэнга в упор, — Ты — человек слова. Я это ценю.       — Как ты ценишь её жизнь?       Бастер не дрогнул.       — Я ценю её достаточно, чтобы сделать её смерть искусством. Большинство людей умирают как попало — в постели, от болезней, под колёсами экипажа. Это не красиво. Это уродливо. Я даю им шанс.       — Шанс?       — Умереть так, чтобы их помнили.       Фэнг отложил карандаш.       — Они не просили об этом.       — Никто не просит о таланте, — пожал плечами Бастер, — Его либо дают, либо нет. Я даю. Посмертно.       Они замолчали. Внизу, у причала, плескалась вода. Где-то на другом берегу завыла сирена фабричного гудка — какая-то мануфактура работала в ночную смену.       — Где она сейчас? — спросил Фэнг.       — В таверне. Поёт, — Бастер говорил так, будто речь шла о расписании поездов, — Закончит около часа. Потом пойдёт к мосту, как всегда. У неё есть клиент — старый моряк, который платит доллар за час. Он придёт к половине второго. Я убью его тоже.       — Что? — Фэнг резко повернулся, — Ты не говорил…       — Ты не спрашивал, — Бастер улыбнулся — той же тонкой, опасной улыбкой, — Моряк — хороший человек. Вернулся из плавания, ищет утешения. Он не заслуживает смерти. Но он будет свидетелем. А свидетелей я оставляю редко.       — Ты чудовище.       — Ты уже говорил это, — Бастер встал, отряхнул колени, — Пойдём. Я покажу тебе место.       Они пошли вдоль набережной, держась теней. Бастер шёл впереди, Фэнг за ним, как тень за телом. Они миновали две причальные сваи, груду бочек, покосившуюся будку, где когда-то продавали билеты на паром, и остановились у входа в тупик.       Тупик был узким, между двумя складами. Один склад был заброшен — дверь висела на одной петле, окна забиты досками. Внутри пахло плесенью и крысиным помётом. Второй был действующим — там хранили зерно, но ночью он закрывался, и никого не было.       — Здесь, — сказал Бастер, — Я подготовил всё заранее.       Он толкнул покосившуюся дверь заброшенного склада. Та с протяжным скрипом открылась. Внутри было темно, но врач высек огниво и зажёг керосиновую лампу, стоящую на бочке.       Свет выхватил из темноты: стол. Небольшой, деревянный, грубо сколоченный, но чистый. На столе — стопка белых простыней, миска с водой, полотенце. Рядом на полу — три ведра. Два пустых, одно с какой-то жидкостью. У дальней стены — растянутые козлы, похожие на те, что используются в морге для вскрытия крупных тел.       — Ты подготовился, — тихо сказал художник, оглядываясь.       — Каждое место готовится заранее, — ответил Бастер, поправляя лампу, — Я никогда не убиваю на улице. Слишком много переменных. Слишком грязно. Мои убийства — камерные, знаешь ли? Как театр. Как опера. Нужна сцена, нужны декорации, нужны инструменты.       Он подошёл к столу, провёл пальцем по его поверхности, проверяя, нет ли пыли.       — Ты рисовал когда-нибудь обнажённую натуру? — спросил он вдруг.       — Да. В академии.       — Это то же самое, — Бастер повернулся к Фэнгу, — Только модель не позирует. Она живёт. Ты запечатлеваешь её в момент высшего напряжения. Ты понимаешь, что тебе выпал шанс, о котором мечтает каждый художник?       — Мечтает рисовать убийства?       — Мечтает рисовать правду, — поправил Бастер, — Без прикрас. Без цензуры. Без лицемерия «хорошего вкуса». Посмотри на эти стены, — он обвёл рукой склад, — Это не мастерская на Черинг-Кросс, где пахнет маслом и скипидаром. Здесь пахнет смертью. И это честнее.       Фэнг молчал. Ему нечего было сказать. Или — слишком много, чтобы выбрать одно.       Патологоанатом подошёл к нему, встал вплотную. Фэнг снова почувствовал его запах — не карболку, не формальдегид, а что-то другое. Воск. Дорогое мыло. И под всем этим — острый, металлический запах, который Фэнг уже научился распознавать. Запах крови, которая ещё не пролилась.       — Ты можешь уйти, — сказал он, — Я не стану тебя преследовать. Не стану мстить. Если ты уйдёшь сейчас — между нами ничего не было. Ты просто художник, который рисовал труп, а я — патологоанатом, который его вскрывал.       — А если я останусь?       — Если ты останешься… — Бастер на секунду коснулся его плеча. Не сжал, не погладил. Просто положил руку, — Тогда ты станешь единственным человеком в мире, который видел меня настоящего. И я не позволю тебе уйти уже никогда.       Фэнг посмотрел в его чёрные глаза.       — Ты уже не позволишь, — сказал он, — С того момента, как показал мне ту комнату. Ты уже решил, что я твой.       Бастер убрал руку.       — Умный мальчик.       Он вернулся к столу, достал из кармана замшевый свёрток, развернул. Скальпель лежал на тёмной ткани, поблёскивая отточенным лезвием.       — У нас есть час, — сказал Бастер, — Расскажи мне о себе.       — О чём именно?       — О том, почему ты не боишься.       Фэнг сел на ящик, положил блокнот на колени.       — Я рос в семье, где смерть была привычной, — начал он, — Мать умерла, когда мне было шесть. Отец привёл меня к её гробу, поднял, чтобы я посмотрел в лицо. «Запомни, — сказал он, — Это единственное, что ждёт всех нас». Я не испугался. Мне было интересно. Лицо у неё было спокойное, красивое. Как у спящей. Только не дышала.       — Как ты понял, что будешь художником?       — Учитель рисования в школе. Он показывал нам репродукции старых мастеров — мадонн, пейзажей, портретов аристократов. А я посмотрел и сказал: «А где мёртвые?» Он удивился. «Что значит — где мёртвые?» Я говорю: «На всех картинах живые. А жизнь — это только половина. Вторая половина — смерть. Почему никто не рисует её?» Он выгнал меня с урока. Но я запомнил.       Бастер слушал, не перебивая. Он смотрел на Фэнга так, как смотрит хирург на интересный случай — пристально, изучающе, без осуждения.       — Ты никогда не хотел убить сам? — спросил он.       — Нет, — ответил Фэнг слишком быстро. Помолчал, — Не знаю. Может быть, раз, в детстве. У нас был сосед, который бил свою жену. Я слышал её крики по ночам. Однажды я взял нож с кухни и пошёл к нему. Думал: вот ударю, и всё кончится. Но когда открыл дверь — он сидел в кресле и плакал. Не знаю, из-за чего. Может, ему самому было плохо. Я вернулся домой и спрятал нож.       — Ты жалеешь?       — Что не ударил? — Фэнг задумался, — Нет. Жалею, что не нарисовал его тогда. Лицо плачущего человека, который бьёт свою жену. Вот это было бы искусство.       Бастер усмехнулся.       — Мы похожи, — сказал он, — Только я не останавливаюсь перед дверью. Я вхожу.       — И что ты там находишь?       — Правду, — Бастер взял скальпель, поднёс к свету, — Когда я режу живое тело, всё притворство исчезает. Нет социальных масок. Нет лжи. Есть только мясо и разум. И в момент между жизнью и смертью разум выдаёт последнюю правду. Я её вижу. Она всегда разная. Но всегда прекрасная.       Фэнг провёл пальцем по углю, оставляя чёрный след на коже.       — И что сказала та брюнетка? — спросил он, — Правду?       Бастер замер.       — Ты знаешь про «Первую»?       — Я догадался. Самые старые рисунки в твоей комнате — они про неё. Она была брюнеткой. Лет двадцати. На одном рисунке она смотрит прямо на зрителя. Такое выражение невозможно нарисовать с мёртвого. Ты рисовал её живой. В момент убийства.       Бастер медленно положил скальпель на стол. Повернулся к Фэнгу. В его глазах не было гнева. Было восхищение.       — Ты гений, — сказал он, — Я знал это. Но теперь — уверен.       — Что сказала-то? — повторил Фэнг.       — Она сказала: «Спасибо», — Бастер отвернулся, уставился в стену, — Я ждал крика, молитвы, проклятий. Она посмотрела мне в глаза и сказала: «Спасибо, что это будешь ты, а не кто-то другой». И умерла. Я потом три дня не мог работать. Всё думал: почему? Почему спасибо? За что?       — И что ты понял?       — Что она не благодарила меня. Она благодарила смерть за то, что та пришла в красивом обличье, — Бастер повернулся обратно, — Она увидела во мне не убийцу, а ангела. Понимаешь? Она приняла меня.       Фэнг встал. Подошёл к столу, взял скальпель. Тяжёлый. Холодный. Идеально сбалансированный.       — Ты хочешь, чтобы и «Рыжая» приняла тебя? — спросил он.       — Я хочу, чтобы ты это нарисовал. Её лицо. В тот самый момент. Вот почему ты здесь.       Художник положил скальпель на место.       — Я нарисую, — сказал он, — Но ты должен кое-что обещать.       — Что?       — Когда она посмотрит на тебя — не убивай сразу. Дай мне время. Три секунды. Чтобы я успел её лицо. Настоящее. Не мёртвое — то, которое в последний миг жизни.       Бастер кивнул.       — Три секунды, — повторил он, — Я подарю тебе их. Это будет мой подарок художнику.       Они пожали друг другу руки. Сквозь перчатки Бастера Фэнг почувствовал жар его пальцев — нечеловеческий, почти лихорадочный жар.       У них оставалось полчаса.

***

      «Рыжая» вышла из таверны в половине второго.       Фэнг видел её издалека — рыжие волосы вспыхнули в свете фонаря, прежде чем она нырнула в тень. Она шла быстро, уверенно, но неспешно — у неё был договорённый клиент, она не искала, она шла к месту встречи. Моряк, старый, с седой бородой, уже ждал её у перил моста. Он курил трубку и морщился от ветра.       Бастер стоял в тени склада, прижавшись спиной к стене. Фэнг — чуть поодаль, с блокнотом в руках, карандашом, зажатым в пальцах.       — Сейчас, — прошептал Бастер, — Как только они зайдут в тупик.       Моряк и «Рыжая» пошли вдоль набережной. Она что-то говорила — Фэнг не слышал слов, но голос её, надтреснутый, с хрипотцой, долетал до него обрывками. Она смеялась. Моряк тоже смеялся — грубовато, по-стариковски, с покашливанием.       Они свернули в тупик.       И увидели Бастера.       Моряк замер. Трубка выпала изо рта, ударилась о булыжник, высекла искру.       — Сэр? — спросил он. Голос дрожал.       Бастер не ответил. Он шагнул вперёд, и в свете луны — луна сегодня была полной, как глаз мертвеца — они увидели маску на нижней половине его лица. Плотную, чёрную, без единой прорези.       Моряк попятился, наступил на свой же окурок, поскользнулся на мокрых камнях и побежал. Не назад — вглубь тупика, к складу, где не было выхода.       Женщина не побежала.       Она стояла, глядя на Бастера широко раскрытыми зелёными глазами. Фэнг видел её лицо — сейчас, до того, как всё начнётся. В нём не было ужаса. Было узнавание.       — Вы тот человек, — сказала она, — Который три дня ходил за мной. Я думала, вы клиент.       — Я не клиент, — ответил Бастер.       — Я знаю. Теперь знаю. — она медленно перевела взгляд на Фэнга, — А вы — тот художник. С утра. Вы пришли предупредить меня.       Фэнг не мог говорить. Он только смотрел на неё — и рисовал. Карандаш летал по бумаге, фиксируя каждую складку её шали, каждую веснушку, каждый дрожащий ресничный взмах.       — Зачем вы пришли? — спросила она у Фэнга, — Смотреть?       — Рисовать, — ответил Бастер вместо него, — Он будет рисовать вашу смерть. Это великая честь.       — Для кого? — усмехнулась «Рыжая». В усмешке не было страха. Была горечь, — Для меня или для вас?       — Для всех нас.       Он снял перчатку с левой руки. Голой рукой достал скальпель из-за пазухи. Металл блеснул в лунном свете.       Моряк в тупике закричал. Коротко, отрывисто — и замолк. Бастер даже не взглянул в его сторону. Он смотрел только на неё.       — Вы убьёте сначала его, — сказала она. Это был не вопрос.       — Он будет свидетелем. А я не люблю свидетелей.       — Но позвольте мне спеть. Напоследок.       Бастер замер.       — Спеть?       — У меня мать болеет. Я копила на лекарства. Не успела, — её голос дрогнул, — Я хочу, чтобы последнее, что я сделаю в этой жизни, было не криком. Было песней.       Врач посмотрел на Фэнга. Фэнг кивнул — едва заметно, одними глазами.       — Пой, — сказал Бастер.       Она закрыла глаза. И запела.       Голос её был надтреснут, хрипл, непрофессионален. Но в нём было что-то, от чего у Фэнга перехватило дыхание. Что-то настоящее. Что-то, что не умирает вместе с телом.       Она пела старую ирландскую балладу о девушке, которая ждала моряка с войны. О том, как море забрало его, а она осталась на скале, превратилась в камень, и до сих пор ждёт.       Когда она допела, в тупике было тихо. Даже ветер затих.       — Красиво, — сказал убийца, — Вы были правы, Фэнг. Голос — это важно.       Фэнг поднял карандаш. Сердце его колотилось где-то в горле. Он видел её лицо — спокойное, почти счастливое. И видел лицо Бастера — под маской, только глаза. Чёрные, горящие, полные той самой любви, о которой он говорил.       Бастер взял её за подбородок. Повернул её голову так, чтобы свет падал на шею.       — Я дал слово художнику, — сказал он ей, — Три секунды. Ты ещё будешь жить. Смотри на меня.       Она посмотрела. В её глазах не было страха. Только любопытство. Как у ребёнка, который видит фокус впервые.       — Раз, — сказал Бастер.       Скальпель коснулся её шеи.       Фэнг рисовал. Рука его не дрожала. Карандаш летал по бумаге, выхватывая каждую деталь: лунный свет на её ключицах, каплю пота на виске, родинку над верхней губой.       — Два.       Бастер нажал. Кровь выступила тонкой линией, яркой, как рубин.       Женщина вздохнула — не закричала. Её глаза расширились, но не от ужаса. От удивления.       — Три, — прошептал Фэнг.       И Бастер сделал разрез.       Фэнг видел всё. Как открывается шея. Как кровь хлещет — не фонтаном, как в дешёвых романах, а горячей, густой волной, заливающей воротник её платья. Как тело падает на колени, прижимая руки к горлу, как пытается что-то сказать — но воздуха уже нет.       Она умерла быстро.       Быстрее, чем Фэнг успел нарисовать её последний вздох.       Бастер стоял над ней, держа скальпель на отлёте, чтобы не забрызгать костюм. Маска на его лице была тёмной, мокрой — от крови? От слюны? От слёз? Фэнг не знал.       — Ты сделал это, — сказал он. Голос его был пуст.       — Сделал, — ответил убийца, — Теперь твоя очередь.       Он поднял голову, посмотрел на художника. На его глазах — под маской — блестела влага.       — Рисуй, Фэнг. Рисуй её.       Художник опустился на колени рядом с телом. Кровь пропитала его брюки, но он не замечал. Он смотрел на лицо. Глаза её были открыты, но уже мутнели. Рот приоткрыт — последняя нота, которая не прозвучала.       Он рисовал. Не отрываясь, не моргая, не дыша почти. Четыре минуты. Шесть. Восемь.       Когда на бумаге появилось её лицо — настоящее, живое, умирающее — Фэнг заплакал.       Впервые за десять лет.

***

      Инспектор проснулся в шесть утра от стука в дверь. Стук был настойчивым, официальным — не грабители, не соседи. Полицейский.       Он накинул халат, зажёг свечу, открыл.       На пороге стоял сержант — молодой, краснолицый, с блокнотом в руке.       — Простите, сэр, — сказал он, отводя глаза, — Новое убийство. Женщина и мужчина. У Лондонского моста.       Инспектор вздохнул. Ему было пятьдесят три года, он служил в Скотленд-Ярде двадцать два года и видел всё — от детоубийств до массовых беспорядков. Но эти убийства в Уайтчепеле… они были другими. Они были не для него. Не для его возраста. Не для его совести.       — Одеваюсь, — сказал он, — Через пятнадцать минут буду.       Место убийства было оцеплено к семи утра. Он стоял на набережной, смотрел на булыжники, вымытые дождём, и чувствовал, как внутри нарастает знакомая тошнота.       Два тела. Женщина и мужчина. Женщина — рыжая, молодая, с перерезанным горлом. Мужчина — старый, седой, с таким же разрезом. Убиты одним орудием. Одной рукой. С разницей в несколько минут.       Женщина была убита первой. Или второй? По положению тел трудно сказать. Но одно было ясно: убийца не торопился. Он делал свою работу так, словно имел на это право. Словно это была операция, а не убийство.       — Художник был? — спросил инспектор у сержанта.       — Какой художник, сэр?       — Этот, из «Телеграфа». Фэнг. Он рисует места преступлений. Я велел вызывать его на каждое убийство, где почерк схож.       — Не вызывали, сэр. Мы… мы не знали, что это он. Подумали, обычное ограбление.       — Обычное ограбление, — горько повторил мужчина, — Посмотри на неё. Посмотри на шею. Это не грабитель.       Сержант побледнел, но промолчал.       Инспектор достал записную книжку, нашёл адрес Фэнга. Грейт-Уинчестер-стрит, бывший склад тканей. Он был там однажды — месяц назад, когда привозил художника на очередное место убийства. Фэнг показался ему странным: слишком спокойным, слишком внимательным к деталям, которые нормальный человек постарался бы не замечать.       Но в Лондоне все были странными. Иначе не выжить.       — Пошли, — сказал он, — Навестим нашего рисовальщика.

***

      Фэнг не спал. Он сидел в мастерской, перебирая утренние рисунки — те, что сделал на складе, и портрет Бастера, который закончил час назад. Глаза слипались, но мозг работал с лихорадочной ясностью.       Когда в дверь постучали — три удара, громко, властно — он не удивился. Он ждал этого. Знал, что полиция придёт. Знал, что придёт именно сегодня. И знал, что скажет.       Он открыл дверь.       На пороге стоял инспектор — высокий, с проседью в усах и глазами человека, который слишком много видел. За его спиной — двое констеблей и сержант с блокнотом.       — Мистер Фэнг, — сказал мужчина, — Простите за ранний визит. Вы слышали о сегодняшнем убийстве?       — Я был там, — ответил художник.       Тишина стала тяжёлой, как намокший саван. Констебли переглянулись. Сержант замер с карандашом на весу.       — Что значит — были там? — спросил инспектор. Голос его стал ниже, жёстче.       — Я рисовал место преступления, — Фэнг отошёл в сторону, пропуская их в мастерскую, — Кто-то вызвал меня сегодня ночью. Записка. Без подписи. Я пришёл, нарисовал тело женщины и тело мужчины, ушёл.       — Вы не сообщили в полицию?       — Я думал, вы уже знаете. Я выполнял заказ.       — От кого?       — Не знаю. Записка была анонимной, — Фэнг пожал плечами, — Я художник, инспектор. Я не задаю вопросов. Мне платят — я рисую.       Мужчина прошёл в комнату, огляделся. Рисунки на стенах — мужчины, женщины, дети, улицы, трупы. Трупов было больше всего. Они смотрели со всех стен — мёртвые глаза, открытые рты, раны.       — Вы странный человек, сэр, — сказал инспектор.       — Я художник, — ответил Фэнг, — Мы все странные.       — Где рисунки с сегодняшнего убийства?       — Вот, — он протянул ему стопку листов. Инспектор взял их, начал перелистывать. На каждом — женщина. Её лицо, её руки, её шея. Разрез. Кровь. И старый моряк, лежащий в луже собственной крови.       — Вы подробно рисуете.       — Это моя работа.       — Вы были там до убийства? Или после?       — После, — соврал Фэнг, — Тела уже лежали. Я рисовал с натуры.       — Кто-то видел вас?       — Туман был густым. Вряд ли.       Инспектор вернул рисунки. Слишком быстро. Слишком небрежно. Фэнг понял: инспектору не нравится то, что он видит, но он не может придраться. Улики? Фэнг не трогал тела. Свидетели? Никого. Мотив? Художник рисует убийства — это его хлеб.       — Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы это сделать? Среди ваших знакомых? Коллег?       Художник задумался. На секунду — всего на секунду — перед его глазами встало лицо Бастера. Чистое, спокойное, совершенное. Лицо человека, который прошлой ночью резал живую женщину и слушал, как она поёт.       — Нет, — сказал Фэнг, — Никого.       Мужчина посмотрел ему в глаза. Фэнг выдержал взгляд. Он научился этому за годы работы с мёртвыми — смотреть в пустые глазницы и не моргать. Живой взгляд был для него легче.       — Мы ещё вернёмся, — сказал инспектор, — Если будут вопросы.       — Всегда рад, — ответил художник, — Рисование успокаивает нервы. А у вас, я вижу, они на пределе.

***

      Вечером Фэнг снова пришёл в морг.       Ассистента не было. Сторож спал в своей каморке, притворившись, что не слышит шагов. Бастер ждал его в секционной. Он стоял у стола, на котором лежало тело — не свежее, старое, учебное. Руки его были в перчатках, в руке — скальпель. Но он не резал. Он просто стоял, уставившись в одну точку.       — Ты говорил с полицией, — сказал он, не оборачиваясь.       — Откуда знаешь?       — Ты пахнешь страхом. И табаком. Этот инспектор курит дешёвые сигары, они въедаются в одежду.       — Ты прав. Он приходил.       — И что ты сказал?       — Что ничего не знаю. Что рисовал после убийства. Что меня вызвали анонимно.       Бастер положил скальпель. Снял перчатки. Повернулся.       — Ты соврал полиции ради меня.       — Я соврал полиции ради нас, — поправил Фэнг, — Если они поймают тебя — я потеряю источник. А без источника я просто репортёр. С карандашом, но без души.       Патологоанатом подошёл к нему. Встал так близко, что Фэнг чувствовал тепло его тела сквозь рубашку. Запах карболки и лаванды — чужой, невозможный для этого места.       — Ты боишься?       — Должен бояться, — художник поднял голову, посмотрел ему в глаза, — Но я не боюсь. И это самое страшное.       — Для кого?       — Для меня, — он помолчал, — Я смотрел, как ты убиваешь её. Я видел её кровь. Я слышал её песню. И знаешь что? Я хочу увидеть это снова.       — Ты сходишь с ума, — сказал Бастер.       — Я всегда был сумасшедшим, — ответил Фэнг, — Просто раньше у меня не было возможности это проявить.       Бастер смотрел на него долго. Очень долго. В полумраке морга его глаза казались бездонными — чёрными колодцами, в которых тонул даже свет газовых ламп.       Потом он сделал то, чего Фэнг не ожидал.       Он опустился на колени.       Прямо на каменный пол морга, среди пятен крови, которые не смывались годами. Опустился на колени перед художником, взял его руки в свои — холодные, в шрамах, в мозолях от скальпеля — и прижался к ним лбом.       — Ты единственный, — сказал он. Голос его был глухим, почти неслышным, — Единственный, кто видел меня и не отвернулся. Единственный, кто смотрит на мои руки и видит не смерть, а искусство. Единственный, ради кого я готов остановиться.       — Не останавливайся, — прошептал Фэнг, — Если ты остановишься — я умру. Как художник.       — А как человек?       — Человек умрёт вместе с художником, — он высвободил одну руку, коснулся волос Бастера. Тёмных, мягких, пахнущих мылом и чем-то ещё — тем самым, неуловимым, чем пахнет настоящая близость, — Ты сделал меня тем, кто я есть. Не убийцей. Сообщником. Соавтором. Каждый твой разрез — мой штрих. Каждая твоя жертва будет моим рисунок.       Бастер поднял голову. На его глазах блестели слёзы.       

***

      Три недели спустя.       Фэнг сидел в своей мастерской и перебирал рисунки. За три недели он сделал больше сотни — портреты Бастера в работе, портреты жертв до смерти, портреты жертв после смерти, этюды рук, разрезов, инструментов. Никто, кроме него, не видел этих рисунков. Никто не должен был увидеть.       На столе лежало письмо от убийцы. Короткое, как всегда.       Фэнг улыбнулся. Бастер купил ему кисть. Убийца, который режет женщин, ходил в лавку художественных принадлежностей и выбирал кисть для своего летописца. В этом было что-то абсурдно-трогательное.