до утра

             Коннор ищет его глазами в зале, полном людей. Среди бесконечного шума голосов, щелчков фотокамер, вспышек ослепляющего света и ярких, кричащих костюмов. Перед глазами все мерцает и смешивается в огромный калейдоскоп, завораживающий настолько, что вызывает ощущение головокружения. Ищет отчаянно, и время, как назло, тянется мучительно медленно, превращаясь в бесконечное испытание. И вот, сквозь пелену мелькающих лиц, глаз выхватывает из толпы знакомый силуэт. Сердце пропускает удар, а затем заводится с новой силой. Коннор идет быстрым шагом, протискиваясь сквозь плотную массу людей. Вот он, мой Хадсон.  Облегчение такое сильное, почти болезненное, и он замедляет шаг, позволяя себе отдышаться, прежде чем встретиться с ним, широко улыбаясь. Нашел. Они целуются — пару раз в течение вечера. Первый происходит совершенно спонтанно — они лишь собираются сделать культовое фото в туалете Метрополитен-музея, но руки на талии, невесомого прикосновения к щеке достаточно для того, чтобы вспыхнуть. Хадсон тащит Коннора в кабинку, и, едва закрывается дверь, впивается в губы — вначале жестко и страстно сминая их, затем спокойнее — касается мягко, ласково. У них всего пара минут, чтобы побыть вдвоем, прежде чем придется вернуться обратно. Нервы на пределе, и эти прикосновения сейчас — единственное, что держит на плаву. Пальцы Коннора проводят круги по знакомой щеке, осторожно, чтобы не испортить концептуальный макияж, рассматривая внимательно, пытаясь понять, нравится ли ему. Неважно. Даже за тонной макияжа он все равно видит только его глаза — пронзительные, проникающие под кожу, полные желания. Через секунду руки самопроизвольно движутся ниже — по шее, забираются под ворот пиджака и спускаются по торсу — где тело полностью обнажено. Он наклоняется и целует живот — Хадсон уже весь мокрый, и на языке остается солоноватый запах пота. Поднимается чуть выше, чтобы поиграть с сосками, а потом вобрать их в рот — полизать хотя бы немного, чтобы унять внутреннюю жажду, заставить их потемнеть, дождаться, чтобы Хадсон издал короткий стон. К счастью, в уборной никого, кто мог бы услышать. — Мы снова, как школьники, — выдыхает Коннор, отрываясь. — Что ты со мной делаешь? — Я бы хотел сделать еще лучше, Кон-Кон, так соскучился! Будь моя воля, ушел бы хоть сейчас, чтобы оказаться с тобой на простынях, или на полу, или вообще где захочешь. — Черт, я тоже, Хадди, — шепчет ему в ухо Коннор, незаметно поправляя брюки, ставшие тесными. — Ты так мне нужен! Силой воли он заставляет себя оторваться и выйти из тесной кабинки. Коннор быстро моет руки и приводит себя в порядок. В этот момент в уборную как раз кто-то входит. Они успели. Но легче не становится, сердце все еще выпрыгивает из груди. Коннор улыбается вошедшему и быстро покидает помещение. Следующий раз случается через пару часов, почти перед окончанием мероприятия. Они вместе идут по мрачному залу, мимо едва подсвеченных египетских экспонатов, которые в идеале должны представлять культурный интерес, но увы — не в этот раз. Помещение темное, и, обернувшись, Хадсон проверяет, что за ними никто не идет, — прижимает Коннора к стене: поцелуй короткий, словно ворованный. Коннор касается его руки, вместо того чтобы коснуться лица. И этого слишком мало.  Они отрываются друг от друга почти синхронно, но Коннор все еще чувствует чужое дыхание на своей коже. Хадсон на мгновение задерживает взгляд на его губах, будто решаясь поцеловать еще, сильнее, глубже, но вместо этого просто проводит большим пальцем по линии его челюсти — жест собственнический, почти грубый, от которого по спине бежит дрожь. Вокруг тишина, но голоса других посетителей начинают слышаться отчетливее. — Нам нужно идти, — шепчет Хадсон, но голос звучит хрипло, и он не двигается с места. Его ладонь все еще лежит на стене рядом с плечом Коннора, замыкая пространство между ними. Тот поднимает руку и касается пальцами запястья Хадсона — там, где бьется пульс, частый и неровный. Им действительно пора. Они выходят из темного зала в основное пространство, где яркий свет бьет по глазам. Коннор щурится, чувствуя, как после душной темноты пульс замедляется. Следующие полчаса проходят в каком-то тумане — Хадсон присутствует в зале физически, наблюдает за происходящим, но по-настоящему видит только пальцы Коннора на собственном запястье, слышит его голос. Этого никогда не будет достаточно. ——— — Я на крыше, заходи, — пишет Хадсон, пока Коннор пытается найти вход на вечеринку. С улицы это сделать не так уж и просто, никаких вывесок. Однако человек на входе помогает ему — подсказывает, куда идти.  Поднявшись по винтовой лестнице, Коннор попадает в отдельное помещение, из которого, очевидно, и можно попасть на крышу. В небольшом зале собралось несколько человек, и все в абсолютном восторге приветствуют его. Коннор пришел с другой вечеринки, где успел выпить несколько бокалов шампанского, в голове разливается приятная пустота и комфортное чувство спокойствия. Ощущение усталости мягко окутывает, и он садится за столик, так и не успев дойти до крыши — его мгновенно окружает немногочисленная компания людей, жаждущих пообщаться. Усаживаясь, он расслабляется и вовлекается в разговор о музыке, о городе, о том, как сложно найти настоящую тишину в бесконечном шуме многомиллионника. Коннор кивает, вставляя короткие фразы, чувствуя, как бокал легкого алкоголя, заботливо переданный кем-то из присутствующих, превращает чужие голоса в приятный, обволакивающий фон. Слушая рассказы других, ловит себя на том, что улыбается, сам не зная чему.  В какой-то момент Хадсон возвращается с крыши — в берете, пиджаке сверху на белую рубашку, коротких шортах, и с красными от ветра глазами. Он хлопает друга по плечу так, что тот едва не утыкается носом в стол, и объявляет на всю комнату: «А вот и мой парень Коннор». Компания смеется, и Коннор понимает, что Хадсон уже успел выпить лишнего, но все равно улыбается. Тот рушится на соседний стул, едва не промахнувшись мимо сиденья, и обводит компанию мутным, но счастливым взглядом. Смеется чьей-то шутке, запрокинув голову, и берет съезжает ему на затылок. Коннор машинально поправляет его, и Хадсон перехватывает его руку, сжимая запястье. А потом кладет голову ему на плечо, на несколько минут выпадая из разговора. Коннор чувствует тепло тяжелой головы Хадсона на своем плече, и это ощущение странным образом успокаивает. Пульс отдается в запястье, которое тот продолжает сжимать, хотя хватка уже стала слабее. Он смотрит на пальцы Хадсона — длинные, красивые, с идеально ухоженными ногтями — и думает о том, что никогда не рассматривал их так раньше. В комнате кто-то снова поднимает бокал, звон стекла заглушает музыку, но Коннор не вслушивается. Он делает глоток из своего бокала, чувствуя, как пузырьки щекочут горло, и отмечает про себя, что его друг пахнет сигаретным дымом и чем-то терпким, и, на удивление, осенним.  Когда Хадсон просыпается от короткого сна, убирая голову с плеча, Коннор тянет его к себе на колени — почему-то это кажется в тот момент естественным и единственно верным, ему хочется продолжить быть ближе. Хадсон не сопротивляется и удобно устраивается, и Коннор обнимает его за талию со спины. Возможно, это лишнее, но уже наплевать — народ на вечеринке постепенно расходится, остальные заняты танцами и разговорами — никому нет до них дела. По крайней мере так кажется. — Ты вкусно пахнешь, — выдыхает Хадсон прямо в ухо, разворачиваясь, и от его дыхания по спине бегут мурашки. Коннор улыбается и опускает руки ему на бедра, чтобы провести от колен вверх, к коротким шортам, под которыми красуется их парная татуировка. Как красиво она смотрится, Коннору хочется приложить свою голень и снова запечатлеть их вместе. Рука постепенно забирается под шорты и нежно ласкает кожу под ними. Со стороны этого не видно. Ритм вечеринки вокруг них превращается в размытый шум — басы перестают бить по перепонкам, становясь лишь далеким фоном. Хадсон чувствует, как кожа под тканью шорт покрывается мурашками, и Коннор, наверняка, ощущает это кончиками пальцев, едва касаясь внутренней стороны бедра. Ему хочется развернуться, впиться взглядом в глаза напротив, но он продолжает сидеть неподвижно, позволяя этим рукам вести. — Можем сходить на крышу, — шепчет Коннор в ухо в какой-то момент — а то я так там и не побывал, — легонько хлопает Хадсона по бедрам, и тот встает с его колен, протягивает руку и ведет его к открытой двери на террасу. Воздух на крыше оказывается обжигающе холодным.  — Тут дует, — говорит Хадсон, голос его слегка дрожит, но он не делает попытки вернуться обратно. Он оборачивается, и в темноте Коннор все равно видит блеск его глаз. — Но здесь так красиво.  Коннор отрывается от дверного проема, подходит ближе, встает почти вплотную. Он кладет ладони Хадсону на талию, и тот перехватывает их, прижимая к себе поверх рубашки. Пальцы у Коннора ледяные, и Хадсон чувствует этот холод даже через ткань. Он накрывает его руки сверху, пытаясь согреть, и улыбается уголком губ.  — Мерзнешь, — констатирует Хадсон, но в этой фразе нет вопроса. Он отрывает его руки от себя, притягивает Коннора за пояс брюк и заключает в объятия. Так они стоят — прижимаясь совсем близко, и сердце Хадсона бьется где-то под ключицами, отдаваясь Коннору в ребра.  — Сейчас согреюсь, — шепчет Коннор, опуская голову и утыкаясь носом в изгиб его шеи. Он вдыхает глубоко, как будто пытается запомнить этот запах — смесь пота, парфюма и того неуловимого запаха самого Хадсона, от которого сносит голову быстрее любого алкоголя. Чужие руки зарываются ему в волосы, и это прикосновение заставляет выдохнуть сквозь зубы. — Твои кудри снова разошлись, — улыбается Хадсон, — мне так нравится больше, — говорит, поглаживая его по волосам. — А мне нравится больше без макияжа, — отвечает Коннор, осторожно вытирая размазавшиеся тени под глазами Хадсона большим пальцем. Тот улыбается и осторожно расстегивает на Конноре пуговицу пиджака, надетого на голое тело, и пропускает чуть прохладные пальцы внутрь: кожа такая теплая, разгоряченная, и этот контраст будоражит — Коннор слегка дрожит, но знакомые руки быстро находят сосок и начинают медленно ласкать. Это безумие — за окном уже занимается рассвет. Коннор дает себе обещание, что сдержится и не станет целовать его там, но губы колет, глядя на то, как Хадсон играет с ним, пристально глядя в глаза. Хадсон наклоняется и проводит языком по его шее, от ключицы до мочки уха — медленно, будто пробуя на вкус его холодную кожу. Коннор выгибается, хватаясь ему за плечи, и с силой сжимает их, буквально впиваясь в мышцы. Это не больно, вовсе нет, это сигнал — не останавливаться. И Хадсон не останавливается. Он отбрасывает с его шеи тонкий шарф и втягивает кожу под ним губами, оставляя влажный отпечаток, а потом делает это снова, чтобы Коннор увидел утром в зеркале его следы на себе. Те, что он так любит. — Мы так и простоим здесь до утра? — шепчет Коннор, хотя по его голосу ясно, что он вовсе не против. — Солнце скоро встанет. Нас точно увидят. Хадсон смеется тихо, гортанным смехом, и ведет рукой по низу живота Коннора, останавливаясь у пояса брюк. — Пусть смотрят. Широкая ладонь ложится на обнаженный живот, под резинку белья, и Хадсон ощущает, как мышцы Коннора вздрагивают от прикосновения. Тот прикрывает глаза, давая себе эту секунду слабости, утыкается лбом в плечо Хадсона и тихо стонет сквозь зубы. Пальцы делают круг, очерчивая линию, и останавливаются. — Приходи ко мне в отель, как выспишься, — шепчет Коннор, снова открывая глаза. В них — смесь предвкушения и нежности, которая пульсирует в висках. — Не обращай внимания на папарацци, просто приходи. Тогда Хадсон кивает и выпрямляется, зарывается обеими руками в кудри, сжимая их у корней, и тянет голову Коннора назад — так, чтобы видеть полностью его лицо, открытое ветру. Он всегда божественно прекрасен, но сейчас — в особенности. — Конечно, Конни. Только скажи свой номер комнаты. Оба смеются и выходят с крыши обратно, почти незаметно соприкасаясь пальцами.