до утра

             Коннор распахивает дверь своего гостиничного номера мгновенно — и Хадсон, едва переступив порог, уже тонет в его объятиях. Там тепло и уютно, и это ощущение — единственного места, где он хочет быть — накрывает с головой, целиком и полностью. Коннор встречает его в уютной пижаме с длинным рукавом: такой домашний, свой, словно и не было этой ночи разлуки. Он целует медленно, плавно — сначала осторожно касается губами, нежными, но уже горячими, знакомыми, до боли родными. Хадсон кладет руки ему на плечи, а затем вплетает пальцы в волосы — не уложенные, растрепанные кудри скользят по коже шелком. Губы Коннора такие податливые, просят ответного поцелуя, манят, и Хадсон осторожно раздвигает их, проникая языком внутрь. Снова вкус мятной зубной пасты — он пробовал его не раз и не два. Снова сладость на языке, когда их языки сплетаются, лаская друг друга лениво и чувственно. Коннор тихо стонет в поцелуй, словно давая разрешение проникать глубже, усилить напор. Хадсон готов целовать его в прихожей вечность — даже если губы заболят, а дыхания перестанет хватать. Он вновь безумно, дико соскучился. И он влюблен — кажется, уже давно, только сейчас это осознание бьет в голове набатом. — Я не спал всю ночь, — шепчет Хадсон, отрываясь, — Не мог не думать о тебе.  Не самое удачное время для подобных откровений, которые Коннор, скорее всего, примет сейчас за желание или горячечный бред. Оно и к лучшему, — думает он. — Я тоже, Хадди, так и не смог заснуть. Несколько раз хотел тебе написать, позвать прийти пораньше, в итоге удалял сообщение. — Откровение ударяет в самое сердце. Зачем? Коннор смотрит на него долго и пронзительно — кажется, в этих серых глазах плещется слишком много нежности для обычного утра после вечеринки. Но Хадсон запрещает себе развивать эту мысль дальше, успокаивая свое выпрыгивающее из груди сердце: наверное, он просто еще не до конца отрезвел. Коннор вновь припадает к его горячим губам — уже более жадно, голодно, словно пытаясь восполнить весь вчерашний недостаток. У него нежные руки, и он так ласково ведет ими по спине, поддевает низ футболки — и в момент она исчезает, оставляя его по пояс обнаженным. Пальцы Хадсона расстегивают одну за другой пуговицы пижамной сорочки, и вот — груди касается грудь Коннора: мощная, широкая, с короткими волосками, которые приятно колются и немного щекочут. Он похож на Аполлона, и Хадсон готов бесконечно любоваться им. Но умелые руки уже тянутся вниз — к поясу брюк. Молния вжикает, и те падают на пол с громким звоном пряжки ремня. Дыхание учащается, а руки — его собственные — повторяют движение, забираются под пояс пижамных брюк и тянут вниз. Они прижимаются тесно — трутся друг о друга пахом, и в этот миг кружится голова: Хадсону кажется, он не устоит. Коннор опускается на колени. Нежно поглаживает руками бедра — с внешней, а потом и с внутренней стороны, припадает губами, покусывает, лижет — прямо по татуировке, тому месту, что теперь навеки принадлежит ему. Кожа на внутренней стороне особенно нежная, и Хадсон вздрагивает от каждого влажного движения языка. Чуть расставляет ноги, давая Коннору пространство, его рука мгновенно опускается на мягкие, шелковые волосы и нежно гладит  — ласку хочется вернуть. Коннор, кажется в эйфории: жесткие волоски на полных, упругих бедрах сводят с ума, и он не может остановиться — целует и целует, чередуя с покусываниями. Белые боксеры натягиваются спереди, делая очертания внушительных размеров члена более явными. Он — идеальный, и Коннор хочет его, вспоминая, как принимал впервые, а потом еще несколько раз, когда Хадсон оставался у него дома. Бросает взгляд вверх: глаза Хадсона прикрыты, но рука все так же медленно поглаживает его по волосам. Он припадает щекой к выпуклости на бедрах, трется о теплую, упругую плоть через ткань, а затем дотрагивается губами: на языке остается привкус ткани и запах чистого белья. Остается лишь осторожно потянуть резинку вниз, чтобы показалась округлая, розовая, чуть влажная головка. Коннор высовывает язык и касается: медленно проводит кончиком по щели и чуть ниже — задевая уздечку. Хадсона пробивает дрожь — Коннор чувствует ее под пальцами. — Просто расслабься и дай мне все сделать, — шепчет он, ненадолго отрываясь. Он сосет жадно, мокро, постепенно впуская его в себя — то втягивая щеки, создавая вакуум, то выпуская вовсе, чтобы лизать, словно мороженое. Он хочет всего и сразу: разводит ноги шире, чтобы устроиться удобнее, пальцы бегут по бедрам, пока длинный ствол проникает в жаждущий горячий рот. Зачем он помылся? От Хадсона пахнет идеальной чистотой, и лишь на кончике Коннор чувствует его вкус и запах — там, где головка сочится предсеменем. Он дуреет от этого и кажется, вот-вот кончит сам, — опускаясь ртом до конца и захлебываясь от недостатка воздуха и текущей слюны, пока слёзы скапливаются в уголках глаз. Коннор берет глубоко, до горла, как брал его Хадсон. Держит бедра и не позволяет ему вести: он хочет все это для себя. Хадсон стонет, когда становится слишком, — и это лишь распаляет. Коннор и сам готов стонать: член в трусах пульсирует, откликаясь на каждый стон, слетающий с губ Хадсона. Он вновь поднимает глаза: какой же тот красивый — возбужденный, раскрасневшийся, на грани. Руки ложатся на яйца и мягко массируют, они такие тяжелые, что становится ясно: вот-вот сорвется. Еще один стон, движение бедер — сперма бьет в горло, несколькими залпами. Коннор и сам на грани: одного прикосновения к собственному члену хватает — пальцы становятся влажными, скользкими, он отрывается и тяжело дышит. Блядь. Невозможно. — Иди в душ, а я пока закажу завтрак в номер, — предлагает Коннор, отдышавшись после всего. Он выглядит взбудораженным. — А ты? — Хадсон кивает на мокрое пятно на его брюках.  — Потом, — улыбается Коннор, поднимаясь с пола. — Пойду после тебя. *** Они курят, сидя на небольшом балконе и завтракают, наслаждаясь весенним ветром и солнцем. Хадсон в темных очках и отельном халате Коннора сосредоточенно ковыряет вилкой стейк, выглядя по-домашнему расслабленным. Коннор занят своим скремблом с лососем. Вновь в пижаме, но на этот раз в одном белье — брюки испачкались, боксеры тоже пришлось сменить.  Утренний воздух наполнен ароматом эспрессо, которые они оба так любят, и легким дымом сигарет. Весеннее солнце ласково касается кожи, пока ветер треплет волосы. Хадсон, погруженный в свои мысли, неторопливо разрезает стейк, в его глазах читается полное спокойствие, присущее состоянию расслабленности. Коннор всегда давал ему это комфортное «ощущение дома» и теперь, когда они беззаботно завтракают на балконе отеля, оно проявляется отчетливее.  Коннор, напротив, энергично орудует вилкой, зачерпывая аппетитные кусочки скрембла с лососем. Он выглядит полностью поглощенным своим завтраком, наслаждается каждым укусом, однако в глубине души еще больше — тем приятным чувством, что он именно там, где хочет быть. Желательно — всегда, каждый день, а не только украдкой.  Шум города еще не полностью достиг их, оставаясь где-то внизу, создавая легкий, ненавязчивый звуковой фон.  Этот момент принадлежит только им и этому весеннему утру, проведенному вместе. Утру, количество которых можно посчитать по пальцам.  Хадсон откладывает вилку и делает глубокую затяжку, мимолетом глядя на Коннора, и его губы расплываются в легкой улыбке. В этом взгляде читается нежность, и какая-то тихая радость от того, что они здесь, вместе, в такой простой и обыденный, но такой драгоценный момент. Коннор поднимает глаза и не может удержаться от того, чтобы улыбнуться в ответ. — Хад, кто-то был у фойе, когда ты заходил? — интересуется он, нарушая момент тишины.  — Конечно, ещё бы! Человек пятнадцать, наверное, стояло. Я все им подписал, с некоторыми сфотографировался.  — А они…? — Да, детка, конечно же, кто-то спросил. «Ты - к Коннору?» — Иии…? — Сказал, что иду с тобой трахаться. Правду говорить легко и приятно.  Коннор смеется, в очередной раз умиляясь тому, какой Хадсон всё-таки фрик. Ему хочется погладить его по голове и снова поцеловать. Кажется, он совсем утратил способность просто общаться, и ненавидит себя за это. Хадсон протягивает руку через полупрозрачный кофейный столик и накрывает своей ладонью его, бережно поглаживает.  — Конни, знаешь… - начинает он, и его взгляд вдруг делается слишком серьезным, от чего Коннору становится не по себе.  — Что? — голос Коннора срывается, хотя он пытается сохранить ровный тон. Хадсон сжимает его пальцы чуть крепче, и в этом жесте чувствуется что-то почти отчаянное.  — Ты знаешь, что я редко говорю такие вещи, но… Я никогда не думал, что смогу чувствовать себя так спокойно с кем-то. Я думал об этом, пока шел к тебе. О нас. О том, что будет завтра, послезавтра. И я понял, что боюсь. Коннор замирает. Сердце пропускает удар, потом ещё один. Он хочет что-то сказать, но слова застревают где-то в горле. Боится — чего? Что этот их странный недороман, полный вспышек камер и случайных взглядов, оказался для него тягостным? Что он хочет это прекратить?  Он смотрит на Хадсона в упор, стараясь не выдать дрожи, которая бежит по спине. — Чего именно? — голос Коннора звучит хрипло, чужеродно. Он сглатывает, смотрит на их переплетённые пальцы, на то, как большой палец Хадсона вырисовывает круги на его ладони. Тот улыбается, но улыбка получается грустной, не похожей на его обычную дерзкую усмешку.  — Что все это слишком хорошо. Что я привыкну. Что однажды ты проснёшься и поймёшь: я — просто шум, хаос, что мешает тебе двигаться дальше. А я уже не смогу без твоей комфортной тишины, Конни. Без того, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Теперь молчит Коннор. Его рука под пальцами Хадсона становится тёплой, он переворачивает ладонь и сплетает их пальцы. В груди разливается что-то тягучее и болезненно-сладкое. Он наклоняется вперёд, сокращая расстояние между ними. — Мне нравится этот хаос, — говорит он тихо, почти шёпотом. — Я сам выберу, что для меня лучше. И, кажется, уже выбрал. Коннор подносит руку Хадсона к своим губам и целует костяшки, задерживаясь на секунду. Ему хочется запомнить этот момент целиком: луч солнца, бликующий на стеклянной столешнице, едва слышимую мелодию из колонок кафе где-то внизу, запах одеколона Хадсона — терпкий, с нотками кедра и пачули. — Я никогда не думал, продолжает Хадсон, —что смогу вот так просто говорить. Говорить о том, что действительно чувствую. Обычно мне приходится надевать маску, играя роль. Но с тобой, Конни, я могу быть собой. Настоящим. И это, наверное, самое главное, что ты мне дал.  Хадсон молчит, и его глаза блестят от какого-то внутреннего света, который Коннор видел не так часто.  — Иди сюда, — говорит он тихо, и Хадсон послушно встаёт, обходит столик, садится на подлокотник его крошечного кресла. Коннор обнимает его за талию, прижимается щекой к животу, чувствуя, как мышцы вздымаются при дыхании.  — Спасибо, что сказал, Хадди. Я тоже чувствую это. Покой. Ощущение дома. С тобой будто все неправильные части пазла вдруг встают на место. Хадсон поднимает глаза, и в них снова загорается тот самый огонь — нахальный и живой. Он коротко смеётся, но на этот раз в этом смехе слышится облегчение. Где-то в коридоре хлопает дверь, слышатся шаги и приглушённые голоса — отель живёт своей жизнью за пределами их маленькой вселенной. Коннор закрывает глаза и думает о том, что, наверное, именно так выглядит счастье — не громкое и не кричащее, а простое и почти невесомое, лёгкое, как касание пальцев. — Сделай для меня кое-что, - тихо говорит Хадсон, и его губы снова так близко. — Что именно, Хадди? - отвечает Коннор полушепотом прямо ему в ухо. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня, перед тем, как я уйду. Чтобы потом я мог ещё долго чувствовать тебя. За все время, что Хадсон жил у Коннора после Оскара, он никогда не был принимающим и, как казалось, даже не стремился к этому. На самом деле они не так часто занимались сексом — тогда было ощущение, что времени полно, и они ели его огромными ложками: в основном болтались дома, смотря фильмы, которые ни один из них потом даже вспомнить не мог, ходили на рынок за свежими продуктами, готовили вместе, ездили на машине по секретным безлюдным местам на побережье, чтобы искупаться голышом в океане без посторонних глаз. Это были лучшие полторы недели вместе, до тех пор, пока посреди внепланового отпуска Хадсона все же попросили вернуться из этого рая в реальную жизнь. А ещё они много целовались, как оба всегда любили.  Коннор кивает не сразу, берет Хадсона за руку, уводя с балкона в спальню. Кровать заправлена, и Коннор ловким движением стягивает покрывало, приглашая Хадсона в постель. Думает о том, что потерял несколько часов, ворочаясь без сна, хотя мог бы все это время лежать в его объятиях.  Однако Хадсон не спешит присоединяться и Коннор вопросительно смотрит на него.  — Передумал? Или…. Погоди, ты вообще делал это? Хадсон смеется, кажется, только теперь понимая, что выглядит глупо.  — Было, Конни, но давненько. Просто в постели не хочу, удиви меня и заставь запомнить это надолго. Коннор собирается возмутиться, что вообще-то помнит каждый их раз, и для этого ему не надо что-то придумывать. Но, раз Хадсон так хочет…  Коннор встаёт с постели и подходит к нему, разворачивает и мягко подталкивает к окну рядом с балконом, заставляя упереться в него руками. Снимает халат одним рывком, оставляя в одних трусах, но и те вскоре летят на пол. Коннор давит на поясницу, вынуждая прогнуться в спине. — Твои бедра сведут меня с ума, — горячечно шепчет он и, наклоняясь, впивается губами в мягкую упругую плоть. Поцелуи сменяются укусами и чередуются бережными поглаживаниями. Руки скользят по ягодницам, везде, пока не касаются входа между - Коннор обводит его аккуратно, следит за реакцией - Хадсон чуть дрожит под его пальцами.  — Смазка в кармане халата, — говорит Хадсон через плечо.  — Ммм, Подготовился?  — Я подготовился везде, так что ты можешь просто войти в меня, не тратя драгоценное время. — Нет уж, милый, я должен проверить и убедиться. Я сам решу, насколько ты готов. Коннор наклоняется и быстро вытаскивает смазку из брошенного на пол халата, выдавливает на пальцы и снова касается — как он и предполагал, встречает сопротивление. Он действует осторожно и бережно, одной рукой отводит одну ягодицу в сторону, гладит анус по кругу, стараясь расслабить, потом начинает вводить пальцы, аккуратно и медленно. Хадсон зажимается, и Коннор понимает, почти чувствует, что ему все равно больно. Так что он неторопливо растягивает, давая привыкнуть на каждом пальце. Сердце Хадсона колотится, свободной рукой Коннор успокаивающе гладит его по животу. — Подожди, я сейчас, не нашел в кармане презервативы, — Коннор готов быстро сходить за ними. — Не надо, пожалуйста, давай без, - умоляет Хадсон. — Хочу чувствовать только тебя.  — Если доверяешь… Я сдавал анализы, могу показать, где-то в почте точно есть результаты, и я не занимался этим с того… — Возьми меня уже, серьезно! Я верю тебе!  Коннор обильно покрывает смазкой свой член и начинает осторожно проникать в его тело, вначале не до конца, но постепенно продвигаясь глубже. Хадсон замирает, ожидая, что боль сейчас догонит его, смешается с чувством заполненности и вытеснит его.  Но Коннор  начинает двигаться, скользя внутри по смазке так плавно и хорошо, так до боли сладко и чувственно заполняя, что по телу бегут мурашки. Он забывает, как дышать, глядя через стекло, представляя в нём их с Коннором отражение — возбужденных, раскрасневшихся, но абсолютно счастливых, без примеси сомнений и страхов.  — Сильнее, Конни, - просит Хадсон срывающимся голосом, и тот ускоряется, крепко держа его за бедра.  — Что скажут твои поклонницы, увидев это, а, Хадсон? Им понравится видеть, как я трахаю тебя прямо у окна? Коннор заводится, кажется, от собственных слов, и проникает в него все чаще, отчаяннее. На одном особенно удачном движении Хадсон стонет. — Продолжай так же, детка, ещё, - умоляет Хадсон.  И Коннор подчиняется - непрерывно долбит в одну точку, от стимуляции которой Хадсон то привстает на мысочки, то наклоняется ещё ниже, ища положение, чтобы тот мог входить ещё глубже. — Какой ты красивый, — Коннор ласкает его спину и плечи, целует везде, где может дотянуться, поддерживая за живот, поднимается рукой выше и гладит грудь, касается пальцами сосков, сжимает их, потирает —эти соски, литая грудь, плоский живот, сильные бедра. Эти ягодицы…, - Коннор, закусив губу, невыносимо медленно, с оттяжкой, выходит, оставляя внутри только головку, обхватывает их уже обеими руками —…такие упругие, сочные… - а потом, со стоном —как хорошо ты принимаешь, как глубоко, - погружается обратно. Хадсон может лишь представлять, насколько это красиво. Его нежные, но сильные руки на талии, выверенные движения крепких бедер, когда он, со стоном, входит до конца, собственная вздымающаяся грудь на каждом его толчке, его сведенные в удовольствии брови, приоткрытые губы, спутавшиеся и намокшие от пота кудри.  И продержаться дольше уже нет сил - Хадсон отпускает себя и касается члена рукой. С него уже течёт — пара быстрых движений, несколько сладких секунд удовольствия - и всё…   Он непроизвольно сводит ноги - так чувствительно, до безумия остро. Коннор, ускоряется и двигает бёдрами, со стоном переживая свой оргазм, изливаясь внутрь.   — Как же я тебя …, шепчет Коннор, пытаясь отдышаться, но не договаривает — задыхается. Но Хадсон итак понимает.  *** — Не хочу, чтобы ты уходил, — Коннор гладит Хадсона по гладким волосам, нежась с ним в постели.  — Я тоже, Кон-Кон. Нужно придумать, как исправить это в будущем. Я не смогу так долго.  — Мы что-нибудь придумаем! А сейчас давай немного погуляем по городу? У тебя ведь есть ещё время! Хочу выйти с тобой вместе, как нормальные люди.  — А давай.  Через пятнадцать минут они выходят из отеля — загадочно улыбаясь, словно хранят общую тайну. На пороге уже ждут поклонники: россыпь счастливых лиц, протянутые руки, вспышки камер. Хадсон и Коннор раздают автографы, позируют для фото, дарят каждому секунду внимания — и эти кадры уже разлетятся по миру, но им всё равно. Хадсон осторожно берёт Коннора под руку, мягко увлекая в шумный поток города. За их спинами остаются восторженные взгляды, улыбки и лёгкий гул, пока их силуэты постепенно тают в толпе, словно растворяясь в теплом весеннем воздухе.