have you fallen in love, Mr. Detective?

Кроссовки стучали по асфальту велодорожки, дыхание сбивалось, но чёртова сумка с рамёном для клиента на другом конце района весила всего два килограмма, и ноги несли сами. Девятнадцать лет, рост сто шестьдесят три, вес пятьдесят два — идеальная курьерская комплекция, как любила шутить её сменщица Чимин. Только сегодня Чимин не шутила. Сегодня Чимин вообще не вышла на смену, и Чон Соён, второкурсница университета Ханян, подрабатывающая доставкой, чтобы оплатить общагу, приняла её маршрут. «Там всего три заказа, — сказал диспетчер. — До одиннадцати тридцати управишься». Было 23:47. Последний заказ висел в телефоне уже двадцать минут — какой-то тип заказал рамен с дополнительной порцией чимчхве, попросил оставить у чёрного входа в офисное здание на окраине парка. Адрес странный, но в Сеуле всякое бывает. Соён свернула на тропинку между деревьями, сокращая путь. И тут же остановилась. Под фонарём стоял мужчина. Высокий, в тёмной куртке с поднятым воротником, лицо скрыто кепкой. Он смотрел прямо на неё. — Доставка? — голос низкий, почти ласковый. Соён кивнула, чувствуя, как по спине ползёт холодок. Дурацкая интуиция. Она же не маленькая, в конце концов. — Вы заказывали? Мужчина шагнул вперёд. Под светом фонаря блеснуло что-то в его руке. Соён не успела разглядеть — только почувствовала укол в шею. Мир накренился, ноги подкосились, и последнее, что она увидела перед тем, как сознание погасло — его улыбку. Спокойную. Почти нежную. Как у отца, когда тот забирал её из садика. *** Ян Чонвон вошёл в кабинет ровно в 07:00. Ни секундой раньше, ни секундой позже. Ровно в семь — минута в минуту, как всегда, последние три года, с тех пор как он начал работать в этом отделе. Даже ночью, если он ложился в три (а он почти всегда ложился в три), его внутренний будильник щёлкал ровно в 06:45, и через пятнадцать минут он стоял на пороге с идеально завязанным галстуком и стаканом американо без сахара в левой руке. Сегодня стакан был в правой. Потому что в левой он сжимал распечатку результатов вскрытия третьей жертвы. Чонвон развернул листы медленно, словно давая бумаге время признаться в чём-то ещё. — Чонвон-а, — раздалось с соседнего стола. Пак Сонхун, его единственный друг в этом отделе (и вообще, если честно), развалился в кресле с видом человека, который спал не больше четырёх часов и планирует спать ещё столько же прямо на рабочем месте. — Ты вообще ел сегодня? — Кофе — это жидкость, — Чонвон не поднял глаз от бумаг. — Жидкость — это еда. — Господи, — Сонхун закатил глаза. — Ты как разговор с моей сестрой. Та тоже утверждает, что жвачка со вкусом колы — это полноценный, блять, завтрак. Чонвон на секунду замер. — Твоя сестра — идиотка. — Осторожнее, — Сонхун прищурился, но без злости. — Она единственная, кто может треснуть тебя папкой по голове, и ты ничего не сделаешь, потому что женщину бить нельзя. — А она — женщина? Они переглянулись. Сонхун фыркнул, Чонвон позволил себе то, что у него вместо улыбки — лёгкое подёргивание уголка губ, длящееся ровно 0.7 секунды. — Ладно, — Сонхун потянулся к своему кофе (с тремя ложками сахара и сиропом, фу, мерзость). — Что по новому трупу? Чонвон развернул распечатку. — Чон Соён, девятнадцать лет. Студентка, курьер. Найдена вчера в два часа ночи в подсобке продуктового магазина в полутора километрах от парка. Причина смерти — острая сердечная недостаточность, вызванная передозировкой сукцинилхолина. Отпечатки пальцев сожжены кислотой, лицо изуродовано до неузнаваемости. Сонхун поморщился. — Тот же почерк, что и у первых двух? — Те же два укола — в шею и в бедро. Та же поза — лёжа на спине, руки сложены на груди. И этот, — Чонвон вытащил из папки фотографию, — в правой руке. На снимке была запечатлена ладонь мёртвой девушки, в которой лежал белый журавлик оригами. Маленький, из плотной, почти пергаментной бумаги. Идеальные складки — ни одного залома, ни одной неровности. — Третье убийство за три недели, — тихо сказал Сонхун. — Пресса уже начала называть его «Журавлиным маньяком». — Идиотское название, — отрезал Чонвон. — Журавли — символ долголетия и счастья. Здесь нет ничего общего. — Ты сейчас серьёзно споришь о символике оригами? — Я спорю о том, что репортёры не умеют придумывать нормальные прозвища. Сонхун открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился комиссар Кан — грузный мужчина лет пятидесяти пяти с лицом человека, который видел слишком много трупов и слишком мало отпусков. — Ян Чонвон, Пак Сонхун — ко мне в кабинет. Живо. Они переглянулись. Чонвон уже знал, что это не к добру. Когда начальник вызывает двоих сразу перед утренней планеркой, это значит только одно: либо кто-то умер (но умерших и так хватало), либо кто-то облажался (но он не облажался, потому что Чонвон не облажался никогда), либо... Либо грядёт что-то очень, очень херовое. — Присаживайтесь. Кабинет комиссара пах кофе, старым деревом и чем-то ещё — чем-то, что Чонвон не мог идентифицировать, но что заставляло его инстинктивно сжимать челюсть. Позже он поймёт: это был запах дешёвого успокоительного, которым Кан заливал нервы после звонков из министерства. Сонхун сел на стул слева, Чонвон — справа. Как на допросе, только наоборот. — Я не буду ходить вокруг да около, — комиссар Кан положил на стол две папки. — Вон там, — он кивнул в сторону окна, за которым виднелся весь Сеул, серый и неприветливый, — сидит пресса. Они чувствуют запах крови. Три трупа за три недели — это не просто серия, это уже тренд. Начальство требует результатов. Вчера мне звонили из самого министерства. Сонхун выдохнул: — Комиссар, мы работаем... — Ты работаешь, — перебил Кан. — А твой друг, — он ткнул пальцем в Чонвона, — работает за троих и спит четыре часа в сутки. Я знаю. Я за вами наблюдаю. И проблема не в эффективности. Проблема в том, что этот ублюдок слишком умён. Он не оставляет ДНК, не оставляет отпечатков, даже следов шин нет — он перемещается пешком по безлюдным маршрутам. Чонвон кивнул. — Я заметил. У всех трёх жертв был один и тот же последний заказ — еда на вынос. Заказ делался с поддельных номеров, оплачивался наличными при встрече. Убийца назначает встречу в безлюдном месте, вводит мышечный релаксант, переносит в другое место и там уже проводит финальную процедуру. Это требует физической силы и медицинских знаний. — Именно, — Кан посмотрел на него с одобрением. — Поэтому я создаю специальную группу. Чонвон ждал. — Ян Чонвон — старший детектив. — Я уже старший, — спокойно заметил Чонвон. — Теперь ты — руководитель группы особого назначения по делу «Журавля». В твоё подчинение переходит дополнительный персонал. — Какой? — Чонвон уже приготовился услышать список криминалистов, профилеров, экспертов по цифровым следам. — Пак Харин. Тишина. Такая тишина, что было слышно, как за стеной кто-то щёлкает механической ручкой. — Простите? — голос Чонвона стал на октаву ниже. — Пак Харин. Стажёрка отдела по делам несовершеннолетних. Двадцати лет. Третий месяц на практике. — Комиссар, с уважением, — Чонвон медленно, очень медленно повернулся к Кану, — вы сейчас шутите? — Я не шучу. — Стажёрка? На деле об убийстве? С серийным профилем? — Стажёрка, у которой, — Кан поднял палец, — на три пункта выше среднего по тесту на пространственное мышление. Стажёрка, которая заметила микротрещину на фальшивой банкноте в деле о подделке, когда трое экспертов ничего не увидели. Стажёрка, которая в одиночку задержала грабителя на прошлой неделе, потому что «мне надоело, что он орёт». Чонвон открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Она чуть не убила того грабителя. Она ударила его электрошокером в шею. — И он жив. В отличие от трёх девушек. — Комиссар, это смешно. Она — ребёнок. Она неопытная, импульсивная, неконтролируемая... — А ты — ледяная задница, которая не может работать в паре уже два года, — отрезал Кан. — Я знаю. И именно поэтому вы идеально дополняете друг друга. Чонвон почувствовал, как внутри закипает что-то тёмное и горячее. Он сдерживал это чувство уже два года — со дня смерти Ким Сону. С тех пор как он понял, что его строгое следование протоколу стоило жизни тому, кто нарушил правила. — Я не могу работать в паре, — выдохнул Чонвон сквозь зубы. — Можешь. Потому что я приказываю. Сонхун, до этого момента молчавший как рыба, резко выпрямился: — Комиссар, вы хотите поставить мою сестру в пару к Чонвону? — Ах да, — Кан посмотрел на него с лёгкой усмешкой. — Ты же сам сказал мне на прошлой неделе: «Моя сестра и Чонвон отлично бы сработались, у них стиль разный». Сонхун побелел. — Я... это было... я не имел в виду буквально! — А я имею. Буквально. Так что давай, Пак Сонхун, пожинай плоды своей болтовни. Комиссар вытащил из ящика стола два бейджика и положил их на стол. — С сегодняшнего дня Пак Харин переводится в убойный отдел. Временно — до закрытия дела. Ян Чонвон — твоя задача: ввести её в курс дела и использовать её сильные стороны. Её интуицию, её знание районов, её... нестандартность. — Её нестандартность называется «отсутствие дисциплины». — А твоя дисциплина называется «боязнь сделать шаг в сторону». Вместе вы будете уравновешивать друг друга. Чонвон поднялся. — Я напишу рапорт об отказе. — Напишешь — уволю. — У вас нет оснований. — Есть. Невыполнение прямого приказа. Садись. Чонвон стоял. Три секунды. Пять. Десять. Сонхун дёрнул его за рукав пиджака: — Чонвон-а, сядь, пожалуйста. Не усугубляй. Чонвон посмотрел на него. В глазах друга был испуг — не за карьеру Чонвона, а за то, что сейчас что-то взорвётся. И Чонвон знал почему. Потому что когда он злился, он не кричал. Он становился ледяным. Абсолютно, пугающе холодным. И в этой тихой ярости он однажды чуть не застрелил подозреваемого — без приказа, без предупреждения. Просто приставил дуло ко лбу и держал тридцать секунд. Тридцать секунд, показавшихся вечностью. С тех пор Чонвон боялся собственной ярости. Он сел. — Хорошо, — голос ровный, как струна. — Я буду работать с вашей стажёркой. Но если она сорвёт операцию, если она проявит непрофессионализм, если она сделает хоть одну ошибку — я напишу рапорт, и вы его подпишете. — Договорились, — Кан кивнул. — Сонхун, приведи сестру. — Сейчас? — Она ждёт в коридоре. Я вызвал её на восемь. Сонхун выдохнул что-то нечленораздельное и вышел. Оставшись вдвоём с Чонвоном, комиссар Кан откинулся на спинку кресла. — Ты знаешь, Ян Чонвон, что мне нравится в тебе? — Моя статистика раскрываемости. — Нет. Твоя способность ненавидеть. Когда ты ненавидишь дело, ты вкладываешься в него на сто процентов. Ты не спишь, не ешь, превращаешься в машину по производству результатов. И сейчас, — голос Кана стал тише, — я ставлю на то, что ты возненавидишь эту стажёрку так сильно, что раскроешь дело быстрее, чем любой другой детектив в этом участке. Чонвон усмехнулся — холодно, без тени веселья. — Вы психолог, комиссар? — Я — начальник, у которого висит три трупа и ни одной зацепки. Я использую то, что есть. Дверь открылась. И Пак Харин вошла. Она была маленькой. Это первое, что отметил Чонвон. Маленькой, но не хрупкой — нет, в ней чувствовалась какая-то пружинистая, взрывная энергия, как у терьера, которого опасно спускать с поводка. Именно это, кажется, и нравилось комиссару. На ней была белая блузка, заправленная в чёрную юбку — достаточно короткую, чтобы Чонвон поморщился («непрофессионально»), но достаточно длинную, чтобы не нарушать дресс-код (и это его злило почему-то ещё больше). Волосы — длинные, тёмные, чуть вьющиеся на концах — были собраны в небрежный хвост, из которого выбивались пряди. Во рту она жевала жвачку. Громко. С вызовом. И поверх всего этого — кепка. Чёрная кепка с надписью «POLICE». Чонвон почувствовал, как у него дёрнулся глаз. — Харин-а, — начал Сонхун, стараясь говорить мягко, — может, снимешь кепку перед начальством? — А что? — Харин взглянула на комиссара. — Вас смущает? — Меня смущает твоё чувство стиля, — ответил Кан без злобы. — Но к делу это не относится. Знакомьтесь: Ян Чонвон, детектив отдела по особо важным. Будете работать вместе. Харин перевела взгляд на Чонвона. И Чонвон увидел её глаза впервые. Чёрные, как угли, с каким-то бесовским огнём внутри. В них не было ни капли страха, ни капли уважения, ни капли той профессиональной вежливости, которую он привык видеть у стажёров. Там был только вызов. Чистый, неприкрытый вызов. — Ты опоздала на восемь минут, — сказал Чонвон. Харин моргнула. — Чего? — Сейчас 8:08. Вас вызвали на восемь. Вы опоздали на восемь минут. — Я ждала в коридоре, потому что вы с Сонхуном разговаривали. — Вы могли войти. — А вы могли бы не начинать с претензий? — Харин вздохнула, но без злости, скорее устало, как будто объясняла очевидную вещь ребёнку. — Я просто не хотела перебивать. В вашем возрасте это называется «такт», детектив. Сонхун прикрыл лицо ладонью. Комиссар Кан сделал вид, что изучает бумаги, но Чонвон заметил, как уголок его губ дрогнул. Чонвон медленно, очень медленно поднялся. Он был выше Харин почти на голову — сто восемьдесят пять сантиметров против её ста шестидесяти трёх. И он использовал эту разницу, глядя на неё сверху вниз. — Пак Харин, — голос Чонвона был ледяным, как зима в Сибири. — Я буду твоим наставником на время этого дела. Я буду отвечать за твои действия. Если ты облажаешься — мне отвечать перед комиссаром. Если ты нарушишь протокол — мне писать объяснительные. Если ты поставишь под угрозу расследование — моя карьера полетит в унитаз вместе с твоей. Поэтому я хочу, чтобы ты поняла одну простую вещь. Он наклонился ближе. — Ты — обуза, которую мне навязали против воли. Ты — непрофессиональная, дерзкая, безответственная девчонка, которая понятия не имеет, что такое реальная работа детектива. Ты будешь делать ровно то, что я скажу. Ты будешь молчать, когда я работаю. Ты будешь смотреть и учиться. И если ты посмеешь встать у меня на пути, я лично сделаю так, что твоя стажировка закончится быстрее, чем ты успеешь что-либо сказать. В комнате повисла тишина. Харин смотрела на него. Смотрела. Потом медленно выплюнула жвачку в мусорную корзину — точным движением, без промаха — и поправила кепку. — Мечтайте дальше, детектив, — сказала она спокойно. — А я пока пойду посмотрю материалы дела. С вашего разрешения. И она развернулась к выходу, даже не дожидаясь ответа. Сонхун застонал. Комиссар Кан, скрывая улыбку, поставил в блокноте пометку: «Начало многообещающее». А Чонвон просто смотрел ей в спину и чувствовал, как внутри закипает та самая, знакомая, тёмная ярость. Они проработали вместе ровно три минуты. Впереди было ещё неизвестно сколько дней или месяцев ада.