have you fallen in love, Mr. Detective?

Харин читала дела уже два часа. Она не любила читать. В академии она была той студенткой, которая слушала лекции вполуха, зато на практике выкладывалась на все сто. Но здесь, в этих папках, была не теория. Здесь была чья-то смерть. Три девушки. Три девятнадцатилетние девушки, почти её ровесницы. Студентки, курьеры, обычные люди, которые просто хотели заработать немного денег. Она смотрела на фотографии с места преступления — без эмоций. Потому что если позволить эмоциям взять верх, работать станет невозможно. Этому её научил дед, когда она в двенадцать лет рыдала над формой отца: «Харин-а, в нашей работе слёзы — это роскошь. Плачь после смены. На работе работай». Она работала. И чем дольше она вчитывалась в протоколы, заключения экспертов, показания свидетелей, тем яснее видела то, чего не хватало. Все три убийства произошли в ночь с пятницы на субботу. Все три жертвы принимали последний заказ в офисных зданиях со свободной пропускной системой. Все три были найдены в одной позе — руки на груди, голова повёрнута набок, как у спящей. И у всех в правой руке — белый журавлик оригами. Харин выписала это в блокнот, обвела кружком. Потом заметила ещё кое-что: расположение уколов. Шея и бедро. Зачем в бедро? Если бы он хотел просто усыпить жертву, хватило бы одной инъекции в шею или руку. Но он делал второй укол. Зачем? Она набрала в поисковике «двойная инъекция сукцинилхолина» и прочитала несколько статей. Через пятнадцать минут она уже знала: первый укол — для обездвиживания, второй — для остановки сердца. Но второй делался через двадцать-тридцать минут после первого, когда жертву уже перенесли в другое место. Значит, у убийцы была машина. Или сообщник. Она записала: «Машина. Возможно, фургон». Потом вернулась к первому убийству — Чон Миён, девятнадцать лет, доставка рамена. Проверила адрес офиса, куда та везла заказ. Здание на окраине, без охраны, рядом — парковка для грузового транспорта. Она открыла карту района, наложила места всех трёх убийств. Точки образовали треугольник. А в центре треугольника оказался продуктовый магазин. Обычный, круглосуточный. Харин задумалась. Почему треугольник? Почему не прямая линия, не хаотичный разброс? Может, убийца выбирал места не случайно. Может, они что-то значили. Она хотела спросить у Чонвона, но, глянув на часы, поняла, что до шестнадцати ещё два часа. А ей не терпелось. Поэтому она просто встала, взяла блокнот и постучала в стеклянную клетку. — Войдите, — раздалось изнутри. Чонвон сидел за столом, разложив бумаги по цветам. Харин заметила, как он провёл пальцем по стопке, выравнивая края, прежде чем поднять голову. В этом жесте было что-то почти медитативное — или маниакальное. Она пока не решила. — Я пришла раньше, — сказала она. — У меня есть вопросы. — У тебя есть приказ — отчёт к шестнадцати. Сейчас четырнадцать ноль две. — Я знаю. Но это не может ждать. Смотри. Она положила перед ним свой блокнот, развёрнутый на странице с картой. Кружок — треугольник — магазин в центре. — Они образуют треугольник. А в центре — этот магазин. Я проверила — он работает круглосуточно, там есть камеры. Мы можем проверить записи за ночи убийств. Возможно, убийца заходил туда перед или после. Или просто проходил мимо — но камеры могли его заснять. Чонвон посмотрел на карту. Потом на неё. — Ты нарисовала это от руки? — спросил он с лёгким подозрением. — Нет, я сфотографировала экран на телефон. А точки поставила сама. — Сфотографировала экран? — он перевернул блокнот. — То есть ты скопировала карту из служебной базы на свой личный телефон? — А что, запрещено? — Харин нахмурилась. — Запрещено передавать материалы дела на незащищённые устройства. Ты могла нарушить протокол. — Ой, да бросьте, — отмахнулась она, хотя внутри кольнуло: он был прав, но признавать это перед этим роботом не хотелось. — Я ничего никому не передавала. Я просто посмотрела. И сделала выводы — возможно, вы их уже сделали, но я не знала. Чонвон медленно встал. — Ты думаешь, я не заметил треугольник? Я заметил его на второй день. И мы уже проверили этот магазин. Камеры там не работают — у них сгорел жёсткий диск за три дня до первого убийства. Совпадение? Возможно. Но у нас нет никаких записей. Харин опешила. — То есть вы знали? — Я знаю всё, что ты видишь, и многое из того, что ты не видишь. Потому что я занимаюсь этим делом с первого дня, а ты читала папки два часа. Она почувствовала, как краснеет. Не от смущения — от злости. Этот сукин сын смотрел на неё с превосходством, которое выводило из себя. — Тогда зачем вы меня вообще позвали? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Раз вы всё знаете, всё видите, всё умеете — какой от меня толк? — Никакого, — ответил Чонвон. — Но меня не спросили. — Вы… — Я — твой наставник на ближайшие недели. И моя задача — не дать тебе наломать дров. Например, не допустить, чтобы ты таскала материалы дела на личном телефоне, где их могут взломать за пять минут. Чонвон взял её блокнот, перевернул на чистую страницу и написал: Правило №1: не выносить материалы дела за пределы отдела. Правило №2: не задавать вопросы старшему детективу, не убедившись, что ответа нет в документах. Правило №3: докладывать о всех своих выводах в письменном виде, а не врываться в кабинет с криком «я всё нашла!». Он протянул блокнот обратно. — Читай. Запоминай. Нарушишь — напишу рапорт. — Нарушу — и что? — Харин взяла блокнот, даже не взглянув на текст. — Уволите меня? Так я сама уйду, если вы будете вести себя как высокомерный индюк. — Индюк? — бровь Чонвона дёрнулась. — Да. Индюк. Потому что вы распускаете хвост вместо того, чтобы работать. Вы могли бы просто сказать: «Молодец, Харин, ты заметила треугольник, но мы его уже проверили. Давай дальше». Но нет. Вам нужно унизить, показать, какая я глупая, а какой вы гениальный. Знаете, как это называется? — Как? — Комплекс бога. Вы думаете, что вы умнее всех, поэтому не воспринимаете всерьёз ничьи идеи. И именно поэтому вы до сих пор не поймали убийцу. Потому что вы не слушаете никого, кроме себя. Тишина. Такая тишина, что Харин услышала, как за соседним столом у кого-то упала ручка. Чонвон смотрел на неё. Долго. Пристально. В его глазах не было ярости — там было что-то другое. Что-то, что она не могла прочитать. Может быть, удивление. Может быть, что-то более горькое. — Иди к своему столу, — сказал он наконец. — Я позвоню, когда понадобишься. — Не позвоните. — Что? — Не позвоните, — повторила Харин уже спокойнее. — Вы позвоните только в том случае, если у вас не будет другого выхода. Потому что для вас я — не коллега, а проблема, которую нужно терпеть. — Ты проницательная, — сказал Чонвон без тени комплимента. — Это хорошо. Проницательность помогает выживать. Но не путай её с умом. Она хотела ответить, но в этот момент его телефон зазвонил. Чонвон поднял трубку, выслушал три секунды — и лицо его изменилось. Харин увидела, как побелели его костяшки, сжимающие телефон. — Где? — спросил он. — Когда? Жива? Пауза. — Выезжаю через минуту. Он бросил трубку, уже надевая пиджак. — Что случилось? — спросила Харин, хотя уже знала ответ. — Четвёртая жертва. Парк Ханган, то же место, что и первое. Она ещё дышит — скорая уже везёт её в больницу. Но он ушёл. Охранник видел, но не успел. Чонвон вышел из-за стола, и Харин вдруг заметила, как он напряжён. Не просто сосредоточен — напряжён до предела, как струна перед разрывом. — Я с вами, — сказала она. — Нет. Ты остаёшься. — Нет, я с вами, — она уже натягивала куртку. — Вам нужен кто-то, кто заметит мелочи. Вы сами говорили. — Я говорил, что ты обуза. — А я говорю, что вы без меня облажаетесь. Поехали. Чонвон посмотрел на неё. Секунду. Две. — Если ты хоть слово скажешь на месте преступления без моего разрешения — я собственноручно отправлю тебя в архив перебирать дела двадцатилетней давности. — Договорились. Они выбежали на парковку. Чонвон прыгнул за руль, Харин — на пассажирское сиденье. — Пристегнись, — бросил он, вдавливая педаль газа. — Всегда, — она щёлкнула ремнём. И они рванули с места, оставляя за спиной участок, где их совместная работа только начиналась — и уже обещала быть адом. *** Чонвон вёл машину так, будто за ними гнались черти. Харин не возражала — она сама ненавидела ездить медленно. Но даже в этой гонке, когда они пролетали на жёлтый и один раз — на красный (Чонвон включил проблесковые маячки, но они были для патрульных, которые могли остановить, а не для светофоров), она заметила, как он держит руль. Пальцы белые, хватка мёртвая. — Вы волнуетесь, — сказала она. — Нет. — Врёте. — Заткнись. Он сказал это без злости — скорее устало. И Харин вдруг подумала: а сколько раз он уже мчался так на вызов? Сколько раз видел то, что обычному человеку не следовало бы видеть никогда? — Я вижу, как вы сжимаете руль. Это признак стресса, — тише добавила она. — Это признак того, что я веду машину на скорости сто сорок по городу. — Неправда. Сто сорок вы ведёте расслабленно. А сейчас — под сто шестьдесят, и вы похожи на статую. Что-то не так с этой жертвой? Чонвон промолчал. Но Харин уже начала догадываться. — Она жива, — продолжила она. — В отличие от предыдущих. Значит, убийца ошибся. Или его кто-то спугнул. Или… — Или что? — бросил Чонвон. — Или он специально оставил её в живых. Как сообщение. — Сколько тебе лет, Харин? — Двадцать. А что? — Двадцать, а уже циник. Печально. — В нашей профессии цинизм — это защита. Вы бы знали. Чонвон покосился на неё. На секунду, не больше. — Я знаю, — сказал он тише. — Поэтому и молчу. Они въехали в парк, где уже было оцепление. Чонвон припарковался, выскочил из машины, даже не заглушив двигатель. Харин — за ним. Место преступления выглядело так же, как на фотографиях из первых дел: пятна крови на асфальте, разбросанные листья, криминалисты в белых костюмах. Но было одно отличие. На земле, там, где лежала жертва, валялся маленький бумажный журавлик. И ещё что-то. Харин увидела это раньше, чем Чонвон подошёл ближе. Какая-то другая фигурка — не журавлик. Она наклонилась, но Чонвон схватил её за плечо. — Не трогай. — Я только посмотрю. — Сказал — не трогай. Она выпрямилась, но продолжила смотреть. Эксперт уже поднял фигурку пинцетом, положил в пакет. Харин разглядела — это была собака. Бумажная собака. — Что это? — спросила она. Чонвон не ответил. Он стоял, глядя на пакет, и Харин заметила, как изменилось его лицо. Оно стало серым. Не тем бледным оттенком, который бывает от усталости, — а серым, как пепел. Таким она однажды видела лицо старого следователя, когда тот узнал в жертве своего бывшего напарника. — Чонвон-сси? — она тронула его за локоть. — Вы меня слышите? Он отдёрнул руку. — Я в порядке. — Вы не в порядке. — Я сказал — в порядке. Он повернулся и пошёл к машине, оставив Харин посреди места преступления, с кучей вопросов и с чувством, что только что произошло что-то важное — не про убийцу, а про человека, с которым её сковали одной цепью. Она оглянулась на эксперта. — Что там за фигурка? — спросила она тихо. Эксперт — молодой парень, почти её ровесник — пожал плечами. — Собака оригами. Странно, да? Раньше были только журавли. — Странно, — согласилась Харин. И пошла к машине, чувствуя, как внутри зарождается что-то новое. Не ненависть к Чонвону — нет, ненависть была, и она никуда не делась. Но теперь к ней примешивалось любопытство. Почему этот ледяной робот так боится бумажных собак? *** Чонвон сидел за рулём, глядя прямо перед собой. Он не заводил двигатель, не смотрел на неё, просто сидел и сжимал руль так, что костяшки побелели. Харин не торопила. Она просто ждала. — Ким Сону, — сказал он наконец. Голос был ровным, но каким-то слишком осторожным — как у человека, который идёт по тонкому льду. — Мой напарник. Погиб два года назад. Складывал собак-оригами. Таких же. Харин не знала, что ответить. Она не умела утешать — в их семье утешением было молчаливое присутствие, а не слова. Поэтому она просто сидела рядом, не задавая вопросов, не пытаясь его разжалобить. — Тебе не нужно меня жалеть, — сказал Чонвон. — И не собиралась. — Хорошо. Он завёл машину. — Поехали обратно. У нас есть работа. — Вы в состоянии? — Нет, — признался он. — Но у меня нет выбора. И они поехали — молча, зная друг о друге чуть больше, чем час назад, и смущаясь этого знания. Потому что ненависть была проще. А то, что приходило ей на смену, пугало обоих. *** Дорога обратно превратилась в соревнование по молчаливому террору. Чонвон вёл машину с таким видом, будто Харин была пустым местом. Не смотрел, не разговаривал, даже радио не включил — только стучал пальцами по рулю в каком-то дьявольском ритме, который через пять минут начал сводить Харин с ума. — Вы можете прекратить? — спросила она. — Что прекратить? — Стучать. У вас что, СДВГ? — ОКР, — поправил Чонвон. — И это не стук, это ритм. Он помогает мне думать. — Тогда подумайте молча. Внутри себя. — Это невозможно. — Всё возможно, если очень захотеть. Чонвон резко, но без опасности — на пустынной дороге — нажал на тормоз, хотя горел зелёный. Харин клюнула носом вперёд, только ремень спас её от удара о панель. — Вы что творите?! — воскликнула она. — Проверяю, пристёгнута ли ты. — Я пристёгнута, идиот! — А если бы нет? — Чонвон повернул голову, и Харин впервые увидела его улыбку. Это была не улыбка, а оскал — хищный, довольный собой. — Тогда ты бы сейчас вылетела в лобовое стекло. И мне не пришлось бы больше с тобой работать. — Вы… вы псих! — Иногда. Но на этот раз я просто хотел, чтобы ты поняла: в моей машине ты делаешь то, что я говорю. В том числе — пристёгиваешься, когда я прошу. Даже если горит зелёный. Харин сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Знаете что? — сказала она, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Я понимаю, почему у вас нет напарника. Потому что вы невыносимый, самовлюблённый, маниакально-педантичный… — она запнулась, подбирая слово, — …человек. — Трусливо, — заметил Чонвон. — Я ожидал более крепкого выражения. — А я не ругаюсь матом при старших. — Я всего на два года старше. — Достаточно, чтобы быть старшим, — парировала Харин. — И не перебивайте. Он фыркнул — не то чтобы засмеялся, но что-то близкое к этому. И машина снова тронулась. *** Когда они вернулись, Харин сразу поняла, что атмосфера в отделе изменилась. Обычно ленивые полицейские, которые разваливались по столам и пили кофе в три приёма, сейчас сидели прямо, как на экзамене. Даже дежурный по вызовам, вечно сонный дядька с усами, выглядел так, будто он только что выпил три чашки эспрессо подряд. — Что происходит? — спросила Харин у брата, который перехватил её у входа. — Комиссар собирает планерку через час. Всех, кто хоть как-то связан с делом, — Сонхун понизил голос. — И, Харин… — Что? — Ты не обижайся на него, ладно? — На кого? — На Чонвона. Он не такой, каким кажется. — Да ну? — Харин усмехнулась, но уже без прежней злости. — А какой он? Добрый, пушистый зайчик, который просто маскируется под ледяного робота, потому что его обидели в детстве? Сонхун вздохнул. — Он мой друг. Он хороший человек. — Твой друг только что пытался выбросить меня из машины на полном ходу, потому что я не пристёгнута? Хотя я была пристёгнута, просто он придурок? — Он проверяет людей. Это у него такое… тестирование. — Значит, я не прошла? — Ты прошла, — неожиданно серьёзно сказал Сонхун. — Если бы ты заорала или расплакалась, он бы больше никогда с тобой не заговорил. А ты огрызнулась. Он уважает тех, кто огрызается. Харин посмотрела в сторону стеклянной клетки, где Чонвон уже сидел за столом, склонившись над бумагами. — Не хочу, чтобы он меня уважал, — сказала она. — Я хочу, чтобы он провалил свою проверку. — Переживёшь. Все через это проходят. — И ты? — И я, — Сонхун криво улыбнулся. — Первые полгода нашей дружбы он называл меня «ходячей ошибкой природы». Сейчас он называет меня «Сонхун-и». Прогресс. — Огромный прогресс, — фыркнула Харин. — От ошибки природы до обращения по имени. Скоро он вас зауважает, и вы станете «Пак Сонхун-сси». А потом, может быть, даже «друг». — Сарказм — это защита, — заметил Сонхун. — А что ещё мне остаётся? Плакать? — Нет, — он положил руку ей на плечо. — Просто не убивай его, ладно? Он нужен мне. Без него у меня нет друзей. Харин хотела возразить, но в этот момент дверь стеклянной клетки открылась, и Чонвон вышел с папкой в руках. Он не смотрел на Харин. Но прошёл мимо так близко, что она почувствовала запах его одеколона — что-то горькое, древесное, с нотками кофе. И почему она это заметила? Она же ненавидит его. Ненавидит. И не должна запоминать, чем он пахнет. — Чонвон-а, — позвал Сонхун. — Мы идём обедать? — Я не ем. — Все едят. — Я пью кофе. — Кофе — это не еда. — Спорный вопрос, — Чонвон на секунду задержал взгляд на Харин. — Твоя сестра, кстати, тоже утверждает, что жвачка — это завтрак. Видимо, это семейное. — Жвачка со вкусом колы — это полноценный приём пищи, — парировала Харин. — Там есть глюкоза. Глюкоза — это энергия. — В кофе тоже есть кофеин. Кофеин — это тоже энергия. — Значит, мы с вами питаемся одинаково. — Я питаюсь жидкостями, а ты — субстанцией, которая не переваривается и оседает в кишечнике. Сонхун застонал. — Вы два идиота. Оба. Я иду в столовую. Хотите что-нибудь принести? — Чёрный кофе, — сказал Чонвон. — Жвачку со вкусом колы, — сказала Харин. — Вам по двадцать и двадцать два, а вы ведёте себя как дети в песочнице. Я принесу нормальной еды, и вы оба будете есть, потому что иначе я скажу комиссару, что вы не можете работать из-за голодных обмороков. Чонвон и Харин переглянулись. В этом взгляде не было тепла, но исчезла и прежняя открытая враждебность. — Он блефует, — сказал Чонвон. — Он никогда не блефует, — вздохнула Харин. — В детстве он шантажировал меня мороженым. — И ты велась? — Я была ребёнком. А вы что, не вели бы себя на мороженое в шесть лет? — В шесть лет я не ел мороженое. — Потому что были роботом? — Потому что у меня была строгая диета. — С каких это пор у детей бывает строгая диета? Чонвон замолчал. И Харин вдруг увидела в его глазах что-то — тень, быстро промелькнувшую и исчезнувшую. Что-то из прошлого. Что-то, о чём он не хотел говорить. Она могла бы спросить. Не спросила. Потому что это было бы слишком похоже на сочувствие. А она не собиралась сочувствовать человеку, который считал её обузой. — Ладно, — сказала Харин, отворачиваясь. — Я пойду дочитывать дела. Разрешите, детектив? — Иди, — ответил Чонвон. — Но держись подальше от моих бумаг. — А что, вы боитесь, что я их потрогаю? — Я боюсь, что ты их сожрёшь. Ты же утверждаешь, что бумага — это клетчатка. — Только если она с соевым соусом, — бросила Харин через плечо и пошла к своему столу. Она чувствовала его взгляд на своей спине. Прожигающий. Недовольный. Но в нём уже не было одной ноты — той, что называется «чужой». *** Планерка была короткой, как удар в зубы. Комиссар Кан стоял у доски, на которой были приколоты фотографии жертв, карта местности, схемы передвижений. Выглядело это так, будто какой-то маньяк-декоратор решил оформить комнату в стиле «фильм ужасов». — Четвёртое убийство, — начал Кан. — Вернее, попытка убийства. Жертва жива, но в коме. Врачи говорят, что шансы — пятьдесят на пятьдесят. Убийца ошибся с дозой — возможно, его кто-то спугнул. Охранник видел мужчину в тёмной одежде, но не разглядел лица. Рост — примерно сто семьдесят пять — сто восемьдесят, телосложение среднее. Ничего конкретного. — А бумажная фигурка? — спросил кто-то из зала. — Журавлик? — Журавлик был. И ещё кое-что, — Кан повернулся к Чонвону. — Детектив Ян, вы нашли собаку? — Да, — Чонвон поднялся. — Оригами собаки. Та же бумага, что и журавли — плотная, пергаментная, продаётся в художественных магазинах.Экспертиза ищет отпечатки, но вряд ли найдёт — убийца использует перчатки. — Почему собака? — спросила Харин. Она не собиралась задавать вопрос — он вырвался сам. Все повернулись к ней. Чонвон посмотрел так, будто она лягнула его под столом. Но в его взгляде, кроме раздражения, Харин почувствовала и кое-что ещё: предупреждение. «Не здесь. Не сейчас». И она прикусила язык. — Хороший вопрос, — сказал комиссар, не зная, конечно, всей подоплёки. — Может быть, это новый почерк. А может, послание. Эксперты работают. Вопросов больше нет? Вопросов было море. Но Харин молчала, уставившись в стол. Только когда планерка закончилась и все начали расходиться, она поймала взгляд Чонвона. Он едва заметно качнул головой — не «нет», а «потом». И она почему-то поверила, что потом он действительно объяснит. Или не объяснит. Но хотя бы попробует.