Ромашковый чай

Рин не ждала ничего от этой весны. Апрель в её городе всегда был серым, мокрым, обманчивым. Снег то таял, то возвращался, небо висело низко, и казалось, что солнце — просто старая легенда, которую рассказывают маленьким детям. Она ходила в школу, работала в пекарне, возвращалась домой, заваривала ромашковый чай и ложилась спать под звук дождя за окном. Её жизнь была похожа на заезженную пластинку. Одна и та же песня. Один и тот же день. Она не жаловалась — не умела. Но иногда, глубокой ночью, когда город затихал, а мысли становились слишком громкими, она думала неужели это всё? неужели так будет всегда? Ответа не было. И она снова засыпала. Кенхо, наоборот, ждал от весны всего. Апрель означал тепло, долгие гулянки, выезды на природу. Он планировал записать пару новых песен с группой, наконец-то выучить соло, которое никак не давалось, и, возможно, перестать ходить на физру — надоело. Его жизнь была переполнена. Люди, события, сообщения, голосовые, смайлики, лайки. Ни минуты тишины. Ни секунды наедине с собой. Он не замечал, что устал. Или замечал, но прятал за очередной шуткой, очередной улыбкой, очередным да всё нормально. Они существовали в параллельных мирах. Иногда — в одном коридоре, в одной столовой, на одной школьной парковке. Но не видели друг друга. Им нужен был триггер. Маленькая случайность, которая заставит их взглянуть в одну сторону. Среда. Середина апреля. Ничего особенного. Рин пришла в школу с мыслью, что сегодня такой же день, как вчера, и такой же, как завтра. Расписание неумолимо: литература, алгебра, английский, обед, физика, дом. Она несла в сумке три тетради, пенал с вытекающей ручкой и яблоко, которое так и не съела на завтрак. Волосы, как всегда, выбивались из пучка, под глазами залегли тени — ночью снился какой-то мутный сон, суть которого она забыла через пять минут после пробуждения. На третьей перемене она вышла в коридор — не потому, что хотела с кем-то поговорить, а потому, что душно. Стояла у открытого окна, смотрела на парковку, где пятились машины, и думала о том, что надо бы купить новые тетради. И молоко. И, кажется, стиральный порошок закончился. Она не заметила, как мимо прошла компания одноклассников с громким смехом. Не заметила, как кто-то из них обернулся в её сторону. Не заметила, как один парень замедлил шаг. Кенхо в тот день был в своей обычной роли — центр притяжения шума. Он рассказывал друзьям историю про вчерашнюю репетицию, в которой они чуть не порвали струну на его гитаре, и вся группа ржала, потому что Мартин изобразил, как струна лопается с звонким дзынь. Они проходили мимо окна, когда Кенхо машинально скользнул взглядом по сторонам. И увидел её. Девушка у окна. Плечи сутулые, волосы в неаккуратном пучке, из которого торчат короткие пряди. Глаза — куда-то вдаль, мимо людей, мимо него. Она не улыбалась, не смотрела в телефон, не жевала чипсы. Она просто стояла и дышала. Кенхо подумал – странная. И пошёл дальше. Но в его голове зацепилось. Как нитка за гвоздь. Не больно — заметно. До конца дня он больше не видел её. И забыл. До следующего утра. Он не планировал её искать. Просто так вышло. Кенхо зашёл в столовую с компанией — Мартин, ещё пара ребят из его класса. Гул голосов, лязг подносов, запах разогретой еды и дешёвого кофе. Обычная школьная суета. Он взял поднос, кинул туда рисовый пирожек, йогурт и стакан апельсинового сока — есть не хотелось, но надо было чем-то занять руки. Они сели за свободный стол у окна. Кто-то включил музыку в телефоне без наушников, кто-то начал показывать мемы, кто-то жаловался на завтрашнюю контрольную. Кенхо слушал вполуха. Взгляд скользил по столовой автоматически — привычка человека, который привык быть в центре внимания. Он всегда знал, кто где сидит, кто с кем пришёл, у кого какое настроение. И вдруг он её увидел. Угловой столик. Самый дальний, у стены, под плакатом с правильным питанием. Она сидела одна. Книга в левой руке, бутерброд в правой. Зеленый чай — в кружке с отбитым краем, которую он не узнавал, потому что никогда не видел её раньше. Вообще. Рин не смотрела по сторонам. Не проверяла телефон. Не жевала быстро, как все, кто торопится на следующий урок. Она ела медленно, почти не отрывая взгляда от страницы. Губы чуть шевелились — читала про себя или повторяла строчки? Он не знал. Со стороны — ничего особенного. Обычная девушка, обычный бутерброд, обычная книга. Но Кенхо вдруг подумал. Кто сейчас вообще читает книги в столовой? Вокруг все в телефонах листают ленту, смотрят видео, переписываются. А она — в бумажной книге. Словно из другого времени. Словно не замечает всего этого шума. — Эй, это же та девушка у окна, — сказал он Мартину, кивнув в её сторону. Он даже не знал, как её зовут. Не слышал ни имени, ни фамилии, ни шёпота за спиной. Для него она была просто та девушка у окна. Место, а не человек. — Какая? — Мартин даже не повернул головы. Он был занят — смотрел видео с котиком и жевал печенье. — Та, с которой… да неважно. Кенхо замолчал. Он не знал, зачем сказал. Мартин не понял бы, даже если бы он объяснил. Как объяснить, что эта девушка застряла у него в голове? Что он заметил её в среду у окна, а теперь снова видит здесь, и она снова другая — не как все. Это не было влюблённостью. Это было любопытством. Он хотел понять, что в ней такого. И как её зовут. Он поймал себя на том, что смотрит на неё уже целую минуту. Отвёл взгляд. Сделал глоток сока. Странная. Подумал он снова. И полез в телефон. Но через несколько секунд всё равно посмотрел в её сторону. Рин не замечала его взгляда. Она сидела за угловым столиком не потому, что хотела спрятаться — просто там было удобнее читать. Справа стена, слева проход, никто не задевает локтем. Идеальное место для того, чтобы съесть свой обед и дочитать главу, которую она начала утром. В её руках была «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» — она перечитывала её уже в третий раз. Каждый раз находила что-то новое: строчку, мысль, чувство, которое не заметила раньше. Сейчас она была на середине, там, где главный герой учится летать быстрее и выше всех. «Между прочим, тот, кто понял свой страх, свободен от страха», — прочитала она и задержалась на этой фразе. Бутерброд с сыром и огурцом был уже почти доеден. Чай остыл, но Рин всё равно пила. Она не слышала, как Кенхо сказал про неё Мартину. Не видела, как он смотрел. Внутри неё был только текст и тишина, которую она сама себе создала. Мир вокруг — гул, крики, смех, звон посуды — существовал где-то далеко, как радио на заднем плане. Рин включила фильтр. И этот фильтр был её лучшим другом. Она перевернула страницу. Укусила бутерброд. Запила зеленым чаем. Если бы кто-то сказал ей, что за ней наблюдают, она бы не поверила. Зачем? На неё никто не смотрит. Она — не те девушки с яркими волосами и громким смехом. Она — серая мышь, тень на школьной парте. Так она думала. Она не знала, что одна пара глаз уже выделила её из толпы. Не знала, что завтра, послезавтра и через неделю этот парень с лучезарной улыбкой будет искать её в коридорах сам — не случайно, а специально. И что он даже не знает, как её зовут. Звонок прозвенел. Рин закрыла книгу, засунула её в рюкзак, допила чай одним глотком и встала. Быстро, бесшумно, как тень. Вышла из столовой, не оглядываясь. Кенхо смотрел ей вслед. — Ты идёшь? — спросил Мартин, уже стоя с подносом. — Ага, — ответил Кенхо, не двигаясь с места. Он проводил её взглядом до двери. Потом встал, выбросил свой сок — так и не выпитый — и пошёл на урок. В голове крутились мысли. Кто она? Откуда она вообще взялась? Почему я её раньше не замечал? Вопросов было больше, чем ответов. Но ответ на самый первый — как её зовут? — он не знал. И это раздражало. Вечером Рин уже забыла про этот день. Она пришла домой, разогрела ужин, села за домашнее задание. Ничего необычного. Тетради, учебники, чёрная ручка, которая вечно заканчивается в самый неподходящий момент. Она не думала о столовой. Не думала о парне, который на неё смотрел. Потому что не заметила. Кенхо думал. Он лежал на кровати, листал ленту в телефоне и не мог сосредоточиться. То открывал соцсети, то закрывал, то включал игру, то выключал. Перед глазами стояла она — без имени, без лица, без голоса. Просто образ: книга, остывший чай, бутерброд, который она ела так медленно. А ведь она и правда никуда не торопится, — подумал он. — В отличие от всех нас. Он не знал, что делать с этим наблюдением. Оно висело в воздухе, не находя применения. Он попробовал найти её в соцсетях, но как? Он не знал ни имени, ни фамилии, ни класса. Только девушка у окна. Этого было мало. Кенхо закрыл телефон. Выключил свет. Долго смотрел в потолок. Надо будет как-нибудь подойти и спросить, как её зовут, — мелькнуло в голове. И он заснул. Утром пятницы Кенхо проснулся с чётким ощущением, что сегодня он снова её увидит. Не потому, что планировал. Просто знал. Он пришёл в школу на десять минут раньше обычного — не специально, так вышло. Зашёл в класс, бросил рюкзак на стул и вышел в коридор. Прошёлся туда-сюда. Заглянул в столовую — пусто. Прошёл к окну, где стояла она в среду — нет. Чего я делаю? — спросил он себя. И не нашёл ответа. На первом уроке он не слушал. Рисовал на полях тетради что-то отвлечённое — потом понял, что нарисовал книгу. Зачеркнул. Нарисовал чашку кофе. Снова зачеркнул. — Ты в порядке? — шепнул Мартин — Ага, — кивнул Кенхо. — Не выспался. Это была полуправда. Он не выспался — потому что думал о ней. О девушке без имени. А думать о девушке без имени было странно и непривычно. Он не умел думать об одной девушке слишком долго. Их было много — тех, кто писал ему, улыбался, прикасался. Все они сливались в одно яркое, шумное пятно. Та девушка не сливалась. Она была отдельно. И это пугало. На второй перемене он вышел в коридор и остановился у того самого окна — где она стояла в среду. Провёл пальцем по подоконнику. Холодный пластик, следы от чьей-то ручки, маленькая трещина. Зачем она здесь стояла? О чём думала? Он не знал. Но хотел узнать. И начать хотел с самого простого — с имени. В третий раз он увидел её перед четвёртым уроком. Она выходила из кабинета литературы — с той же книгой в руках, с таким же отрешённым видом. Волосы снова выбивались из пучка, под глазами — тени. Она не спала? Или просто так выглядит? Они почти столкнулись. Кенхо отступил в сторону, пропуская её. Она прошла мимо, не подняв глаз. Сердце стучало быстрее — от чего? Волнения? Глупости. — Привет, — сказал он. Она подняла голову. Посмотрела на него — секунду, две. В глазах — ни узнавания, ни интереса. Просто усталость. — Здравствуйте, — ответила она. И пошла дальше. Кенхо остался стоять. Здравствуйте. Ему никто не говорил здравствуйте. Ему говорили привет, Кенхо, ты крут, Кенхо, помоги, Кенхо, давай встретимся. А тут — официально, холодно, на вы. И он так и не узнал, как её зовут. Он улыбнулся. Не по привычке — по-настоящему. Интересная, — подумал он. И пошёл за ней. Теперь уже точно — чтобы спросить имя. Или нет. Просто чтобы быть рядом. Посмотрим. Так и не спросил. В тот день он снова увидел её — на выходе из школы. Она шла одна, быстрым шагом, сумка через плечо, в ушах наушники. Он смотрел, как её волосы выбиваются из пучка, как она поправляет их не глядя — машинально. Как не смотрит по сторонам. Как будто мир вокруг неё — просто фон. Кенхо тогда подумал - а чего она такая. Не красивая или странная — просто такая. Другая. Он стоял у крыльца, сжимал в руке телефон, который зачем-то достал и тут же убрал. Внутри шевельнулось что-то незнакомое — не тяга, не интерес даже. Какое-то смутное хочу понять. Как будто она была загадкой, которую не просили разгадывать, но она сама лезла в голову. Стоп, — сказал он себе. — А ну прекрати. Он не собирался с ней знакомиться. Ему хватало людей. Друзья, одноклассники, девчонки, которые пишут первыми, компания в гараже, подписчики в соцсетях. Зачем ему ещё одна? Тем более такая — молчаливая, с книгой вместо телефона, с пучком на макушке, из которого вечно лезут волосы. Она не в его вкусе. Она вообще ни в чьём вкусе. Она просто… есть. И всё. Забудь, — приказал он себе. — Просто забудь. Мало ли странных людей в школе. Он развернулся и пошёл в другую сторону. Нарочно. Чтобы не видеть, как она сворачивает за угол. Чтобы не думать о том, как её зовут. Чтобы не ловить себя на мысли, что он уже два дня замечает её в коридорах — случайно, не специально, просто так совпадает. Он врёт себе. Он знает, что врёт. Но легче сделать вид, что ничего не происходит. Что эта девушка — пустое место. Что завтра он о ней забудет. Он не забудет. Он уже знает. Но пока может притворяться. На первом уроке в понедельник он снова поймал себя на том, что смотрит в сторону её класса. Да что со мной не так? — подумал он с раздражением. — Обычная девчонка. Таких сотни. Он достал телефон, открыл чат с какой-то знакомой, написал привет, получил смайлик в ответ — и почувствовал пустоту. Раньше этого хватало. Раньше ему было достаточно, чтобы кто-то написал первой. А теперь он сидел и думал о той, которой имени даже не знал. Глупости, — отрезал он. — Это просто совпадение. Я просто заметил её случайно. Не больше. Он заставил себя не искать её глазами весь день. Получилось — почти. Только когда он проходил мимо столовой и краем глаза увидел знакомый пучок, сердце всё равно ёкнуло. Он ускорил шаг. Не обернулся. И внутри было мерзкое, липкое чувство, которое он не мог назвать. Не то чтобы стыд. Скорее — досада. На себя. За то, что не может просто взять и выкинуть из головы ту, кого даже не знает. Зачем она мне? — думал он вечером, лёжа на кровати и глядя в потолок. — У меня есть всё. Друзья, музыка, внимание. Чего мне не хватает? Ответа не было. И от этого было ещё тоскливее. Он перевернулся на бок, закрыл глаза и решил всё. С завтрашнего дня он перестаёт на неё смотреть. Она для него — пустое место. Он её не замечает. Он её не видит. Её не существует. Спокойной ночи. Он не спал до двух. Он не собирался с ней знакомиться. Ему хватало людей. Зачем ему ещё одна? Во вторник он узнал её имя. Случайно. Услышал, как кто-то крикнула кому-то Рин, подожди, ты забыла тетрадь! Девушка обернулась. Та самая. Рин. Коротко, как выдох. Кенхо повторил имя про себя два раза и удивился — зачем запоминать чужое имя человека, с которым он даже не разговаривал? Банальный интерес. Но оно застряло. Как нитка за гвоздь. И что-то сломалось. Прошла ещё неделя. Кенхо не планировал запоминать её привычки. Это вышло само собой — как запоминаешь расписание автобуса, на котором ездишь каждый день, хотя никогда не смотрел на табло. Она просто была. В столовой — за угловым столиком с книгой. В коридоре — у окна на втором этаже, где никто не стоял, потому что там сквозило. На выходе — всегда чуть впереди, быстрым шагом, не оглядываясь. Он не следил. Он просто… замечал. Теперь его взгляд автоматически находил её в толпе. Раньше он скользил по лицам, не задерживаясь — столько людей, зачем запоминать? Но её лицо почему-то цеплялось. Может, потому что она никогда не смотрела в ответ. Может, потому что она была единственной, кто не пытался поймать его взгляд. Она была как загадка, которую он не собирался разгадывать, но не мог забыть. — Ты опять на неё смотришь, — сказал Мартин в, когда они сидели в столовой. Кенхо дёрнулся, как уличенный в чём-то постыдном. — На кого? — Ну, на эту. Типа, с книжкой всё время. Ты на неё уже неделю смотришь. — Не смотрю я на неё. — Кенхо отвёл взгляд и уставился в свой йогурт. — Просто глазами повёл. Мартин хмыкнул, но спорить не стал. Кенхо почувствовал, как к щекам прилила кровь. Ему не было стыдно. Стыдно не за что. Просто неприятно, что заметили. Неприятно, что это вообще обсуждают. Потому что это ничего не значит. Потому что он правда не смотрит. Потому что… Он всё же скользнул взглядом в её сторону. Она сидела на том же месте — угловой столик, книга, чёрный кофе. Волосы сегодня были распущены. Он не знал, почему запомнил, что обычно они собраны в пучок. И почему это вообще важно. Он доел йогурт и ушёл, не дожидаясь Мартина. В пятницу он узнал, где она сидит после уроков. Он возвращался с физры — бесцельно брёл через школьный двор, потому что не хотелось домой. День был теплым, апрельским, таким обманчивым, когда кажется, что лето уже наступило, хотя до него ещё недели. Каштаны только начали распускаться, и от них пахло чем-то горьковато-сладким. Он свернул за угол основного здания — туда, где никто не ходил, потому что там было два старых дерева, скамейка и мусорка, которую вечно забывали вывозить. И увидел её. Она сидела на лавочке за каштанами. Одна. С тетрадью на коленях и ручкой в руке. Рядом — та самая книга, которую она читала в столовой. Рин не писала — смотрела на кроны деревьев, и лицо у неё было спокойное, почти счастливое. Во всяком случае, менее усталое, чем в школе. Кенхо замер за углом, чтобы она его не заметила. И тут же почувствовал себя идиотом. Что он делает? Прячется за углом, как сталкер? За кем? За девушкой, которую даже не знает? Он не ушёл. Стоял и смотрел, как она переворачивает страницу, как отбрасывает выбившуюся прядь, как поправляет браслет на запястье — простой, нитяной, почти не заметный. Он запомнил всё. Зачем — не знал. Она просидела там полчаса. Он простоял за углом всё это время, чувствуя себя последним дураком. Когда она встала, собрала вещи и ушла, он выдохнул — и тут же захотелось ударить себя за то, что выдохнул с облегчением. В субботу он пришёл туда снова. Не специально. Просто ноги принесли. Он убеждал себя, что хочет посидеть в тишине, подышать воздухом, отдохнуть от шума. Но когда он увидел пустую лавочку, внутри кольнуло разочарование. Она не пришла. И правильно, — подумал он. — Суббота. Чего ей здесь делать? Он сел на лавочку. Провёл пальцами по деревянным планкам — шершавым, с занозами, тёплыми от солнца. Закрыл глаза. Каштаны шумели над головой. Пахло весной и чем-то ещё — сладковатым, неуловимым. Может быть, её духами? У неё были духи? Он не знал. Он вообще много чего о ней не знал. Только то что ее зовут Рин. — Бред, — сказал он вслух. Пустой лавочке. Каштанам. Себе. Он встал и ушёл. Но в понедельник снова вернулся. На этот раз она была там. Она сидела на том же месте, с той же тетрадью. Увидела его — нет, не увидела, она даже не подняла головы. Просто продолжала писать, наклонясь над страницей. Кенхо остановился в нескольких шагах, не зная, что делать. Подойти? Уйти? Сделать вид, что он здесь случайно? Он выбрал последнее. Прошёл мимо, не глядя в её сторону, сел на лавочку в другом конце двора, подальше. Достал телефон, уставился в экран, не видя ни одной буквы. Прошло пять минут. Десять. Он не пролистал ни одного поста. В какой-то момент он поднял голову и случайно встретился с ней взглядом. Она смотрела на него — коротко, без интереса, как смотрят на неожиданный предмет в привычном пейзаже. А потом отвернулась и снова ушла в свою тетрадь. Кенхо выдохнул. В груди стучало. Я схожу с ума, — подумал он. — Из-за какой-то девчонки, с которой даже не знаком. У которой имени нет. Которая на меня даже не смотрит. Он заставил себя встать и уйти. Не оборачивался. Шёл быстрым шагом, как будто убегал. От неё. От себя. От того, что начинал понимать, но пока не готов был признать. Внутри было пусто и гулко. И на этой пустоте, как на промёрзшей земле, начинали проступать первые, самые робкие зелёные ростки. Он давил их. Пока мог. Вечером он лежал на кровати, смотрел в потолок и убеждал себя. Это просто любопытство. Проходит. Ничего серьёзного. Завтра я её даже не замечу. Он не заметил. Целых два часа. А потом увидел её в коридоре — и сердце снова сделало кульбит. Врать себе становилось всё труднее. В тот день он возвращался с физры на два часа раньше, справка, вывих пальца — несерьёзно, но с занятий освободили. Шёл через двор, жевал чипсы, слушал музыку в одном наушнике. И увидел её на лавочке. Рин сидела с тетрадью на коленях и… переписывала стихи. — Ого, что-то новое, — сказал он вслух. Он заметил, когда проходил мимо. Не специально — так совпало. Она не подняла головы. Вообще. Даже когда он замедлил шаг и чуть не споткнулся о корень дерева. Обычно девушки смотрели на него. Улыбались. Хотя бы мельком. Она — нет. Кенхо остановился. Чипсы хрустели в руке. Музыка в ушах играла какую-то попсу. Сердце билось в бешенном темпе. — Ты всегда сидишь одна? — спросил он. Сам не понял, зачем. Она подняла голову. Посмотрела на него спокойно, без удивления. Без той нотки «о, это же Кенхо», которую он привык видеть. — Я не одна, — ответила она. — Я с мыслями. Они иногда полезнее людей. И вернулась к тетради. Кенхо замер. Ему никогда так не отвечали. Никогда. — Можно присесть? — спросил он. На всякий случай. — Лавочка общая, — пожала она плечами. Он сел. Не потому что хотел — просто не знал, что ещё сделать. Ему вдруг стало неловко — впервые за долгое время. Он не привык быть в чьём-то поле, где его не ждут. — Что читаешь? — спросил он, кивнув на тетрадь. — Ничего. Переписываю. — Стихи? Серьёзно? — Он хмыкнул, скорее удивлённо, чем насмешливо. — А что в этом несерьёзного? Тупик. Он не знал, что ответить. Почему-то ему показалось, что любой ответ будет неправильным. Поэтому он просто протянул ей чипсину. — На. А то худая слишком. Рин посмотрела на чипсину. Потом на него. Потом снова на чипсину. И уголки её рта дрогнули — не улыбка, но что-то близкое. Усмешка. — Ты всегда так знакомишься? Чипсами? — А что? Работает же. Она взяла чипсину. Съела. И закрыла тетрадь. Они просидели до звонка. Почти молча. Иногда кто-то из них бросал короткую фразу «у тебя какой следующий?», «физра», «а, я тоже». Обычные слова, ничего особенного. Но Кенхо почему-то запомнил, как пахнут каштаны. И как солнечный свет падает на её руки — тонкие, с браслетом на запястье. Когда звонок прозвенел, он встал, стряхнул крошки с джинсов и сказал: — Меня Кенхо зовут. — Я знаю, — ответила она. — Ты из параллели. Все тебя знают. — А тебя — нет, — сказал он. И это прозвучало как комплимент. Или как укор. Она не поняла. Он улыбнулся — той самой лучезарной улыбкой — и ушёл. Рин смотрела ему вслед несколько секунд. Потом закрыла тетрадь, сунула в сумку и пошла на урок. Дома, уже вечером, она думала о нём. Впервые за долгое время она думала о ком-то, кто не был персонажем книги или продавцом в пекарне. Она вспоминала его голос — звонкий, чуть насмешливый. Его чипсы. И то, как он сказал худая слишком. Она усмехнулась. Одна в пустой квартире. Странный — подумала она. И отключила свет.