Тот, кто посмел полюбить святую

      Борис проснулся не от колокольного звона, не от криков и не от грохота экипажей, как это бывало в Петербурге, а от тишины. Она стояла в комнате плотная, осязаемая, словно бархат. Ни скрипа половиц, ни голосов прислуги, ни городского шума за окном - только далёкое, едва слышное пение птиц и мягкий шелест листвы. Он полежал несколько минут, прислушиваясь к этой непривычной пустоте, и вдруг понял, что за последние годы ни разу не просыпался в тишине. Всегда что-то гремело, звонило, требовало внимания. А здесь - ничего. И это «ничего» было удивительно приятным.       Он сел на кровати, спустил ноги на прохладный пол. Комната, выделенная ему Любой ещё вчера, была той самой, где он спал в детстве, когда приезжал с матерью в это имение. Обои выцвели, но рисунок - мелкие васильки на бледно-голубом - сохранился. Борис помнил, как мальчишкой разглядывал эти цветы перед сном и представлял, что лежит в поле. Теперь ему было тридцать девять, и васильки казались трогательным приветом из прошлого.       Он подошёл к рукомойнику. Вода в кувшине была холодной, почти ледяной - Люба, верная деревенским привычкам, не признавала тёплой воды для умывания, считая, что холодная «кровь разгоняет и дух бодрит». Борис плеснул в лицо, вздрогнул от резкого холода и невольно улыбнулся. Бодрит, да. В Петербурге он начинал утро с бокала виски, а здесь - с ледяной воды. Кажется, жизнь действительно менялась.       Над рукомойником висело небольшое зеркало в потускневшей раме. Борис взглянул в него и на мгновение замер. Из мутной глубины на него смотрел мужчина, которого он не сразу узнал. Светлые волосы, тронутые сединой на висках, резкие морщины у рта, голубое глаза с красными прожилками усталости. В Петербурге он привык видеть себя в дорогих рамах, при свечах, в сюртуке и при полном параде. Там его лицо казалось лицом светского льва - уставшего, но всё ещё опасного. Здесь, в этом тусклом деревенском зеркале, он увидел просто усталого человека, который слишком долго жил чужой жизнью. - Ну, здравствуй, Борис Романов, - пробормотал он своему отражению. - Давай попробуем заново.       Он оделся не спеша, с каким-то новым, почти забытым удовольствием. Белая рубашка из тонкого льна - простая, без вычурных манжет и кружев, какие носили в столице. Светлые штаны, заправленные в мягкие сапоги. Никаких жилетов, галстуков, булавок. Он чувствовал себя почти неприлично легко, будто сбросил не только столичную одежду, но и всю ту шелуху условностей, что копилась годами. Застегнув последнюю пуговицу, он вышел из комнаты и спустился вниз.       В столовой уже хлопотала Люба. Она, казалось, и не спала вовсе - разрумянившаяся, энергичная, в чистом переднике и с полотенцем через плечо. На столе, накрытом вышитой скатертью (Борис узнал мамину работу - та любила вышивать долгими зимними вечерами), уже стоял самовар, блюдо с горячими пирожками, плошка с мёдом, тарелка с творогом и свежая сметана в глиняной миске. - Ой, ты проснулся! - всплеснула руками Люба. - А я уж думала будить идти. Садись, родимый, завтракать. С дороги-то надо сил набраться.       Борис сел, и Люба тут же налила ему чаю - крепкого, душистого, с травами, которые она собирала ещё в Петербурге. Он отхлебнул, зажмурился от удовольствия и принялся за пирожок. С капустой и яйцом, как в детстве. Вкус был тот самый - Люба хранила рецепт его матери и готовила точно так же. - Вкусно, - сказал он с набитым ртом. - Спасибо, Люба. - Ешь, ешь, - она присела на край стула напротив, подпёрла щёку рукой и принялась смотреть на него с той особенной, материнской нежностью, которую он помнил всю жизнь. - Ишь, осунулся как в своём Петербурге. Ничего, здесь отъешься. Воздух, молоко, своя зелень - быстро щёки наешь. Борис кивнул, продолжая жевать. Люба помолчала, потом, словно невзначай, заметила: - Я тут с утра дом обошла. Мебель кое-где рассохлась, в гостиной потолок подлатать надо бы, да и в кухне плиту переложить не мешало бы - старая совсем. Дел много, но ничего, справимся. Я уж местных баб поспрашивала - есть тут и плотник хороший, и печник. Наймём, ежели прикажешь. - Конечно, наймём, - Борис отложил пирожок и взялся за чай. - Ты сама распоряжайся, Люба. Я в этом мало смыслю. Что нужно - говори, денег я оставил у поверенного. - Добро, - Люба кивнула. - Ещё прислугу бы какую в дом взять. Горничную, кухарку в помощь, может, дворника. Сама-то я уж не молода, за всем не поспею. - Бери, кого сочтёшь нужным. Люба снова кивнула, но вдруг как-то хитро прищурилась и, помешивая ложечкой в чашке, сказала совсем другим тоном: - А ещё, Борюшка, я вот что думаю. Хозяйство хозяйством, а тебе бы, барин, о душе подумать. Одному-то век вековать - тоска зелёная. Я уж старая, помру когда, кто тебе стакан воды подаст? Кто словом тёплым согреет? Ты уж прости меня, старую, но смотреть на твоё одиночество - сердце кровью обливается. Борис поперхнулся чаем. - Люба, ты о чём? - О том, о чём и все старухи, - она вздохнула. - О женитьбе! Пора тебе остепениться, деток завести. Не мальчик уж.  Дом то большой, пустой. А так - наполнится смехом, голосами, жизнью. Я бы детишек твоих нянчила, ей-богу. Что тебе стоит? Присмотри какую-нибудь девушку хорошую, скромную, хозяйственную. Борис отставил чашку и посмотрел на кормилицу долгим взглядом. - Люба, милая, я только-только сбежал от одной жизни, а ты меня в другую толкаешь. Дай хоть дух перевести. - А я и не толкаю, - она примирительно погладила его по руке. - Я просто говорю, ты подумай. Сердце не каменное, поди, вдруг и встретишь кого. Здесь, в тишине, всё виднее становится, и люди, и судьбы.       Он ничего не ответил, только покачал головой. Люба, поняв, что разговор исчерпан, поднялась и принялась убирать со стола. - Ладно, не буду докучать. Ты погуляй пока, осмотрись. Места тут красивые, речка, луг. Вспомнишь, как мальцом бегал.       Мысль о прогулке пришлась кстати. Борис допил чай, поднялся и, накинув лёгкий сюртук (всё-таки не в одной рубашке по улице ходить), вышел из дома.       Майское солнце уже поднялось довольно высоко и заливало сад золотом. Борис спустился с крыльца и медленно побрёл по заросшей аллее в сторону реки. В детстве он знал здесь каждую тропинку. Вот этот дуб - на нём они с соседскими мальчишками строили «штаб», забирались на самую верхушку и воображали себя пиратами. Вот этот камень у поворота - о него он разбил коленку, когда бежал наперегонки с сыном кузнеца. А вот и спуск к реке, заросший ивняком и высокой травой.       Река была та же - неширокая, спокойная, с прозрачной водой, в которой отражалось небо. Борис подошёл к берегу и остановился, глядя, как солнечные блики играют на поверхности. Сколько раз он купался здесь мальчишкой! С визгом, с брызгами, с приятелями, такими же босоногими и счастливыми. Тогда мир казался огромным и полным чудес. Куда всё ушло? Когда он перестал замечать чудеса?       Он наклонился, зачерпнул воды и плеснул в лицо. Холодная, чистая, пахнущая травами и илом. Совсем не та мутная жижа, что текла в петербургских каналах.       Борис выпрямился и уже собирался повернуть обратно, как вдруг услышал шорох в кустах и звонкий лай. Из зарослей выскочила дворняга - рыжая, лохматая, с азартно задранным хвостом - и понеслась прямо к берегу. А следом, раздвигая ветки, показалась чёрная фигура.       Монахиня. Она рвала щавель на краю луга, присев на корточки, и не заметила ни собаку, ни его. Дворняга с громким лаем пронеслась мимо неё, монахиня вздрогнула, выпрямилась, поскользнулась на мокрой траве и, взмахнув руками, упала прямо в заросли крапивы. Корзинка отлетела в сторону, рассыпав зелёные листья. - О, Господи! - вырвалось у Бориса.       Он бросился к ней, не думая о приличиях. Собака уже скрылась в кустах. Монахиня пыталась подняться, морщась от боли - крапива нещадно жалила даже сквозь ткань рясы. - Позвольте помочь, матушка, - Борис наклонился и протянул ей руку.       Она подняла голову, и время для него остановилось.       Серые глаза - не иконописные, не смиренные, а живые, огромные, полные боли, испуга и какого-то давно забытого, почти детского любопытства - взглянули на него из-под чёрного плата. Лицо её, бледное и усталое, с острыми скулами и припухшими губами, показалось ему в этот миг прекраснее всех лиц, что он видел на столичных балах. Не красотой - нет. А какой-то пронзительной, незащищённой подлинностью. Она была настоящей, как эта река, как этот луг, как этот майский день.       Лэйн смотрела на мужчину, протянувшего ей руку, и сердце её, четырнадцать лет бившееся ровно и глухо, вдруг зашлось где-то в горле. Высокий, широкоплечий, с тронутыми сединой висками и печальными голубыми глазами. Белая рубашка обтягивала сильные плечи, на сюртуке блестела роса. От него пахло дорогим табаком и чем-то ещё - свежим, хвойным, мужским. Она забыла, как пахнут мужчины. Забыла, что они бывают такими… красивыми. - Вы ушиблись, матушка? - повторил он тише, и в его голосе ей почудилась не только вежливая забота, но и что-то ещё, тёплое. - Бог миловал, сударь, - прошептала она, наконец вложив свою ладонь в его.       Его пальцы - горячие, сухие, сильные - сомкнулись вокруг её холодных, огрубевших от работы. Ток пробежал от запястья к самому сердцу. Лэйн вздрогнула и попыталась отдёрнуть руку, но он не отпускал, помогая ей подняться. Оказавшись на ногах, она поспешно высвободила пальцы, одёрнула рясу и огляделась в поисках корзинки. - Простите, я гулял и не заметил вас. А тут эта собака… Позвольте помочь.       Он опустился на корточки и принялся собирать разлетевшиеся листья. Лэйн на мгновение замерла, не зная, что делать. Ей ещё никогда не помогал мужчина. Да что там - с ней вообще редко разговаривали мужчины, а если и случалось, то лишь по необходимости: на исповеди, когда она стояла по ту сторону аналоя, или в редких хозяйственных поручениях. А этот - незнакомый, явно благородного происхождения - стоит на коленях в мокрой траве и собирает её щавель. - Не утруждайтесь, сударь, я сама, - пробормотала она, тоже опускаясь на корточки.       Их руки столкнулись над одним и тем же листком. Лэйн отдёрнула пальцы, будто обожглась, и почувствовала, как краска заливает щёки. Хорошо, что апостольник скрывает половину лица, но уши-то горят, наверное, как маков цвет. - Простите, - сказал он снова, и в голосе его послышалась улыбка. - Я не хотел вас смутить. Вот, возьмите.       Он протянул ей собранный пучок. Лэйн приняла его, не поднимая глаз, и торопливо уложила в корзинку. - Благодарю вас, сударь. Вы очень добры. Мне пора.       Она уже повернулась, чтобы уйти, но он вдруг спросил: - Позволите проводить вас до ворот? Дорога тут неровная, да и собака та ещё, может, вернётся. А мне как раз по пути - я новый помещик, осматриваю окрестности.       Лэйн замерла. Новый помещик. Тот самый, о котором шептались послушницы. Богатый, красивый, печальный. Сердце забилось ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уж больше. Она понимала, что должна отказаться. Что это неприлично. Что могут увидеть сёстры, мать Мария, кто угодно. Что она - монахиня, а он - мирской человек, и им не должно идти рядом. Но вместо твёрдого «нет» из горла вырвалось тихое, неуверенное: - Если вам по пути… только до ворот.       Он кивнул и пошёл рядом, чуть позади, уступая ей тропинку. Лэйн шагала, глядя строго перед собой, сжимая корзинку обеими руками, как щит. Молчание затягивалось, и от этого становилось ещё более неловко. - Вы давно в монастыре, матушка? - спросил он наконец, и голос его прозвучал мягко, почти осторожно, словно он боялся спугнуть. - Четырнадцать лет, - ответила она, не оборачиваясь. - Срок немалый. И как вам? Тяжело, должно быть?       Лэйн не знала, что ответить. Сказать правду - что она задыхается, что каждый день похож на предыдущий, что она не чувствует Бога, что иногда ей хочется выть на луну от тоски? Нельзя. Не ему. - Привыкла, - сказала она коротко. - Господь даёт силы. - А до монастыря? - он, казалось, не замечал её нежелания говорить. - Вы родом из этих мест? - Нет. Издалека. - И что же привело вас сюда? В столь юном возрасте принять постриг - это, должно быть, особое призвание.       Лэйн споткнулась на ровном месте. Призвание. Какое красивое слово для того, что на самом деле было бегством. Бегством от отца, который смотрел на неё как на ошибку, от мачехи, которая каждый день давала понять, что она лишняя, от одиночества, которое душило даже в полном доме. Она пришла в монастырь не потому, что любила Бога, а потому, что больше ей идти было некуда. - На всё воля Божия, - выдавила она заученную фразу и тут же возненавидела себя за неё.       Борис помолчал, и ей показалось, что он почувствовал фальшь в её словах. Но он не стал допытываться, только заметил негромко: - Иногда мне кажется, что люди уходят в монастырь не от любви к Богу, а от нелюбви людей. Простите, если говорю лишнее. Я не хотел вас задеть.       Лэйн резко повернула голову и впервые за всю дорогу посмотрела ему прямо в глаза. В серых глазах не было ни насмешки, ни праздного любопытства - только странное, почти пугающее понимание. Будто он видел её насквозь. Будто знал. - Вы не задели меня, сударь, - прошептала она и тут же отвела взгляд. Они подошли к воротам монастыря. Лэйн остановилась и повернулась к нему, намереваясь попрощаться. - Благодарю, что проводили. Дальше я сама. - Как Вас зовут? - спросил он вдруг. - Простите мою дерзость, но… я бы хотел знать Ваше имя.       Лэйн замерла. Это было уже слишком. Совсем, совсем неприлично. Монахиням не задают таких вопросов, они не называют своих имён мирским мужчинам. Это нарушение всех правил, всех границ. Но его глаза смотрели так мягко, так просительно, и в груди у неё что-то дрогнуло. - Сестра Лэйн, - выдохнула она почти беззвучно и, не дожидаясь ответа, юркнула в калитку.       Борис остался стоять у ворот. Лэйн. Красивое имя, редкое, он повторил его про себя, пробуя на вкус, и улыбнулся. Потом развернулся и медленно пошёл обратно к усадьбе, то и дело оглядываясь на белые стены, за которыми она исчезла.       А Лэйн, добежав до своей кельи, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, щёки пылали, руки дрожали. Она опустилась на тюфяк, поставила корзинку на пол и уставилась в стену.       Что это было? Кто этот человек? Почему он смотрел на неё так, будто видел не монахиню, а… женщину? И почему от этого взгляда внутри разливалось тепло, которого она не чувствовала уже четырнадцать лет - да что там, никогда не чувствовала?       Она закрыла лицо ладонями и попыталась прочитать молитву. «Господи, помилуй. Господи, помилуй…» Но слова путались, а перед глазами стояли его голубые глаза и слышался его голос: «Я бы хотел знать Ваше имя». - Глупости, - прошептала она в пустоту. - Это всё глупости. Он просто вежливый человек. Просто новый помещик. Просто… случайная встреча.       Но сердце не слушалось разума. Оно билось часто-часто, и где-то глубоко внутри, в том месте, которое она считала давно умершим, зарождалось что-то новое, непонятное, пугающее, и до странности живое.       А вдалеке, за стенами монастыря, мужчина в белой рубашке шёл по тропинке к старой усадьбе и улыбался, сам не зная чему.