Тот, кто посмел полюбить святую

      Утро следующего дня выдалось солнечным и по-майски тёплым. Борис, уже привыкший просыпаться в тишине, спустился к завтраку в приподнятом настроении. Люба хлопотала у самовара, а Дмитрий, уже успевший обойти сад и составить в уме план его расчистки, сидел за столом с видом человека, готового к великим свершениям. - Ну что, Боря, - сказал он, намазывая мёд на ломоть хлеба, - предлагаю сегодня пройтись по городу. Познакомиться с местными. Всё-таки ты здесь теперь не последний человек, надо, чтобы знали в лицо. Да и мне интересно, что за люди тут обитают.       Борис кивнул. Мысль была здравая. Он и сам хотел осмотреться, понять, чем живёт этот городок, куда он сбежал от столичной суеты. К тому же после вчерашней встречи у реки ему не сиделось на месте. Он поймал себя на том, что то и дело поглядывает в окно, на дорогу, ведущую к монастырю. Глупо, конечно. Она - монахиня. Он - случайный прохожий. Но что-то в её серых глазах зацепило его сильнее, чем он готов был признать.       Через час они уже шагали по пыльным улочкам городка. И почти сразу Борис почувствовал на себе взгляды - не просто любопытные, а узнающие. Какая-то старуха, торговавшая зеленью, прищурилась, глядя на него, а потом вдруг всплеснула руками: - Батюшки! Да неужто Боренька? Романовых внук?       Борис остановился, невольно улыбнувшись. - Он самый, бабушка. А вы меня помните? - А как не помнить-то! - запричитала старуха. - Ты ж мальцом с матушкой своей покойной, царствие ей небесное, каждое лето приезжал. У меня ещё пряники тогда брал, мятные. Помнишь?       И Борис вдруг вспомнил. Мятные пряники, твёрдые, сладкие, которые он грыз, сидя на крыльце лавки, пока мать разговаривала с торговками. Вкус детства, давно забытый. - Помню, - сказал он тихо. - Вкусные были пряники. - И сейчас есть! - обрадовалась старуха и тут же принялась заворачивать ему в чистую тряпицу несколько штук. - Бери, Боренька, даром. Рады, что вернулся. А то усадьба-то пустая стояла, мы уж думали, и не приедет никто.       Борис поблагодарил, взял пряники, и они с Дмитрием пошли дальше. Но теперь к ним то и дело подходили люди. Лавочник, у которого маленький Борис когда-то покупал свистульки; кузнец, чей сын был его приятелем по играм у реки; жена старосты, которая помнила, как его мать приносила им пироги на Пасху. Каждый считал долгом сказать, как рад его возвращению, как ждали, что усадьба снова оживёт. Дмитрий, шагая рядом, посмеивался: - Ну, Боря, ты у нас знаменитость. Все тебя помнят, все любят. А я уж думал, ты тут чужаком будешь.       Борис только качал головой. Ему было странно и тепло. Он уехал отсюда двадцать лет назад, после смерти матери, и думал, что город забыл его. А оказалось - помнят. Помнят мальчишкой, помнят его мать, помнят деда. И от этого щемило в груди - и болью, и благодарностью.       У лавки скобяных товаров они встретили старосту - коренастого мужика лет пятидесяти с окладистой рыжей бородой и хитрыми, но добрыми глазами. Звали его Ермолай Савельич, и он, едва увидев Бориса, расплылся в улыбке: - Борис Николаевич! Вот уж радость-то! А я гляжу - идёт кто-то знакомый. Помню, помню вас ещё вот такусеньким, - он показал рукой чуть выше колена. - Вы с моим старшим, Петькой, у реки рыбу ловили. А матушка ваша, бывало, выйдет на крыльцо и зовёт: «Боря! Боря, обедать!» А вы не идёте, всё с удочкой сидите.       Борис улыбнулся. Он смутно помнил того Петьку, но тепло, с которым говорил староста, было искренним и подкупающим. - Рад познакомиться заново, Ермолай Савельич, - сказал он. - Давно я здесь не был. - Двадцать лет, почитай, - вздохнул староста. - С тех пор как матушку вашу схоронили, так и не приезжали. Ну, теперь-то, надеюсь, осядете? Городок наш тихий, но люди добрые. Приживётесь.       В этот момент из-за угла показался священник - высокий, сухощавый старик с седой бородой и в потёртой, но опрятной рясе. Он шёл медленно, опираясь на посох, и, казалось, был погружён в свои мысли. Староста, заметив его, оживился и окликнул: - Отец Михаил! А вот и вы! Глядите, кто к нам вернулся! Борис Николаевич Романов, внук Николая Андреевича, помните?       Священник остановился, прищурился, а потом лицо его озарилось тёплой улыбкой. - Боренька? - переспросил он, и в голосе его прозвучала непривычная для сурового старика нежность. - Господи, да неужели? Помню, конечно, и деда твоего помню - вместе служили. Большой души был человек, царствие ему небесное.       Борис поклонился, чувствуя, как к горлу подступает ком. Отец Михаил перекрестил его и добавил: - Добро пожаловать домой, сын мой. Давно тебя здесь ждали.       Староста, переминаясь с ноги на ногу, вдруг заговорил с наигранной небрежностью: - Храм-то, оно конечно, стоит, но годы берут своё. Крыша в трапезной течёт, стены бы подкрасить не мешало, да и монастырским сёстрам помощь нужна - зима-то долгая, запасы подъедают. Вот бы благодетель какой нашёлся... Отец Михаил нахмурился и строго взглянул на старосту. - Ермолай Савельич, негоже гостя с порога просьбами обременять. Борис Николаевич только приехал, не успел ещё и осмотреться. - Да я что, я ничего, - засуетился староста, пряча глаза. - Так, к слову пришлось. А что, разве неправда? И матушка Бориса Николаевича, покойница, всегда обители помогала, и дед. Может, и внук традицию продолжит. Борис переглянулся с Дмитрием и неожиданно для самого себя сказал: - Отчего же, отче? Дело благое. Если храму и монастырю нужна помощь, я с радостью помогу, чем смогу. Лесом, провизией, деньгами на ремонт. Вы только скажите, что именно требуется.       Отец Михаил посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, потом медленно поклонился. - Спаси вас Господь. Вижу, сердце у вас доброе, как и у матери вашей, и у деда. Что ж, если вправду желаете помочь, я скажу матери Марии, настоятельнице, чтобы вас ожидали. С ней и обсудите нужды обители.       Условились, что Борис зайдёт в монастырь завтра или послезавтра. Распрощавшись со священником и старостой, друзья двинулись дальше. Дмитрий, шагая рядом, хмыкнул: - Быстро ты, Боря, в благодетели записался. Не успел приехать, а уже храмы ремонтируешь. С чего бы такая щедрость?       Борис пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным. - Деньги есть, а толку с них? Пусть хоть на что-то полезное пойдут. Да и мать с дедом всегда обители помогали, негоже традицию нарушать.       Но про себя он думал совсем о другом: о монастыре, о серых глазах под чёрным платом, о тихом голосе, который назвал имя: «Сестра Лэйн». Интересно, увидит ли он её снова? И если увидит - обрадуется ли она? Или отведёт взгляд и поспешит скрыться, как вчера? И вспомнит ли вообще? Может, он для неё - лишь случайный прохожий, один из многих, кто приходит и уходит. «Глупости, - одёрнул он себя. - Она монахиня. Ей, должно быть, и дела нет до какого-то приезжего барина, пусть даже и местного. А ты, Романов, ведёшь себя как мальчишка».       Но мысль о том, что завтра он, возможно, снова увидит её, согревала его весь оставшийся день. *       На следующее утро Борис и Дмитрий снова засели в кабинете деда. Люба принесла им чай и пироги, а сама ушла хлопотать по хозяйству. Дмитрий, вооружившись пером и бумагой, составлял список необходимых покупок и ремонтных работ, а Борис разбирал старые ящики дубового стола.       В одном из них он нашёл дедовы очки - массивные, в серебряной оправе, с потёртыми стёклами. Борис взял их в руки и вдруг явственно, до дрожи, вспомнил, как сидел на этом самом диване, болтая ногами, а дед, водрузив очки на нос, читал ему вслух черновики своего нового романа. Голос у него был глуховатый, с хрипотцой, но завораживающий. Борис слушал, затаив дыхание, и мир за окном переставал существовать. - Смотри-ка, - сказал он, показывая очки Дмитрию. - Дедовы. В них он писал все свои книги.       Дмитрий бережно взял очки, повертел в руках. - Хорошая вещь. Память. Оставь на столе, пусть лежат, будто он всё ещё здесь.       Борис кивнул и продолжил разбирать ящик. Под кипой пожелтевших бумаг он обнаружил пачку черновиков - разрозненные листы, исписанные убористым почерком. Заметки к роману, который дед так и не закончил. Борис помнил, как тот давал ему читать отдельные главы и спрашивал мнение - не как взрослого, а как равного, и это наполняло мальчика гордостью.       Он перебирал листы, и в груди разливалось тёплое, щемящее чувство. Кабинет деда оживал.       Дмитрий, заметив его задумчивость, тихо спросил: - Тяжело, Боря? - Нет, - Борис покачал головой. - Не тяжело. Скорее… странно. Будто вернулся домой, а дом полон призраков.       Дмитрий понимающе кивнул и ничего не сказал. - Ладно, - Борис вздохнул и отложил черновики. - Пойдём, пора в монастырь. *       До обители они дошли пешком. У ворот их встретила молоденькая послушница с любопытными глазами (Агафья, как позже выяснилось) и проводила к матери Марии. Настоятельница ждала их в саду, сидя на деревянной скамье под старой яблоней. Это была сухая, прямая женщина с пронзительным взглядом и лицом, на котором время оставило больше мудрости, чем морщин. - Благословите, матушка, - сказал Борис, подходя.       Мать Мария перекрестила его и Дмитрия, жестом пригласила присесть. - Отец Михаил говорил о вас, Борис Николаевич, - начала она, и в голосе её звучала сдержанная теплота. - И о вашей матушке, и о деде. Они были добрыми друзьями обители. Отрадно видеть, что вы продолжаете их дело.       Борис чуть склонил голову - Я лишь хочу помочь, матушка. Чем смогу.       Разговор перешёл к нуждам обители. Борис слушал внимательно, кивал, обещал прислать рабочих для ремонта крыши и покраски стен, а также доставить провизию на монастырскую кухню. Дмитрий, как всегда, деловито записывал всё в свой блокнот.       Пока они беседовали, мать Мария предложила пройтись по саду, чтобы показать, где именно требуется помощь. Борис согласился, и они медленно двинулись по тропинке между грядками. Монахини в чёрных рясах мелькали повсюду - пололи, поливали, носили корзины. И вдруг он увидел её.       Лэйн стояла на коленях у дальней клумбы, высаживая рассаду. Солнце падало на её склонённую голову, и даже сквозь апостольник угадывался овал лица - тонкий, бледный, с упрямым изгибом бровей. Она работала сосредоточенно, не замечая ничего вокруг. Борис почувствовал, как сердце пропустило удар, и заставил себя отвернуться, но взгляд снова и снова возвращался к ней.       Мать Мария, заметив его рассеянность, проследила за его взглядом. Её глаза чуть сузились, но лицо осталось бесстрастным. - Вы очень добры к нашей обители, Борис Николаевич, - сказала она ровно. - Господь воздаст вам за щедрость. - Я лишь исполняю долг, матушка, - ответил Борис, с трудом возвращаясь к разговору. - Если позволите, я буду иногда приезжать, следить за ходом работ. Чтобы всё было сделано как должно.       В его голосе, помимо воли, прозвучала надежда, и он тут же пожалел о сказанном. Не слишком ли откровенно? Но мать Мария лишь кивнула. - Как вам будет угодно. Мы всегда рады видеть благодетеля.       Она снова бросила быстрый взгляд в сторону Лэйн, но ничего не добавила. Вскоре Борис и Дмитрий откланялись и ушли. Настоятельница осталась стоять на тропинке, глядя им вслед, и в её глазах читалась какая-то непонятная задумчивость. *       Лэйн не заметила гостей. Она была поглощена работой, а мысли её, вопреки обыкновению, витали не в молитвах, а где-то далеко - у реки, где вчера ей протянул руку незнакомый барин. Она гнала эти мысли, но они возвращались, как назойливые мухи.       Когда Борис и Дмитрий уже ушли, мать Мария подошла к ней и остановилась рядом, глядя на клумбу. - Хорошо работаешь, сестра, - сказала она спокойно. - Усердно. - Благодарю, матушка. Настоятельница помолчала, потом, будто невзначай, спросила: - Ты вчера на дальний луг ходила, за щавелем. Не встречала ли там кого?       Лэйн похолодела. Сердце забилось где-то в горле, а руки, державшие рассаду, задрожали. Она опустила глаза, чтобы настоятельница не заметила паники. «Сказать правду? - пронеслось в голове. - Нет, нельзя. Если она узнает, что он провожал меня, что я назвала ему своё имя… Это конец. Стыд. Наказание. Может, даже перевод в дальний скит». - Нет, матушка, - выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Никого не встречала. Собака только пробежала, напугала меня, а так - ни души.       Мать Мария смотрела на неё долгим, испытующим взглядом. Лэйн чувствовала, как горят уши, как предательски краснеет лицо, но продолжала глядеть в землю, молясь, чтобы настоятельница ничего не заметила. - Вот как, - протянула мать Мария. - А я как раз хотела сказать, что приезжал этот самый барин, Романов. Обещал помочь обители - крышу починить, стены подкрасить, провизией снабдить. Добрый человек, в мать и деда. И сказал, что будет иногда приезжать, следить за работами.       Она говорила медленно, внимательно наблюдая за реакцией Лэйн. А та изо всех сил старалась сохранить спокойствие. Но когда прозвучали слова «будет иногда приезжать», что-то внутри неё дрогнуло. Уголки губ предательски поползли вверх, и ей пришлось прикусить губу, чтобы не выдать радость. «Он будет приезжать. Я увижу его снова. Увижу!» - Что ж, - мать Мария вздохнула и перекрестила её. - Продолжай работать, сестра. Господь видит твоё усердие.       Она развернулась и медленно пошла по тропинке к дому. Лэйн осталась стоять на коленях у клумбы, сжимая в руках комок земли. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на всю обитель.       Когда шаги настоятельницы стихли, Лэйн позволила себе выдохнуть. А потом - улыбнуться. Широко, открыто, впервые за долгие годы - не вымученной монашеской улыбкой, а настоящей, живой.       Он приедет. Он будет здесь. Она снова увидит его глаза, услышит его голос. Может быть, даже скажет ему что-нибудь. Что-нибудь простое, незначащее - «добрый день» или «благослови вас Господь». И этого будет достаточно. Достаточно, чтобы снова почувствовать себя живой.       «Господи, - подумала она, и впервые за четырнадцать лет эта мысль не была молитвой. - Неужели Ты послал мне его? Неужели это и есть Твой знак?»       Она не знала ответа. Но в груди разливалось тепло, и даже земля под пальцами казалась теплее, и солнце светило ярче, и птицы пели громче. Впервые за много лет Лэйн не хотелось, чтобы день заканчивался.       А вдалеке, за монастырскими стенами, Борис Романов шёл по тропинке к усадьбе и думал о том же. О серых глазах. О тихом голосе. О том, как она, сама того не зная, зажгла в нём что-то, что он считал давно угасшим. «Я вернусь, - сказал он себе. - Завтра. Или послезавтра. Но обязательно вернусь»