Война ночных дозорных

Ночь, которая не кончалась Пепел падал с неба, как чёрный снег. Тяжёлые хлопья оседали на плечи, волосы, смешивались с кровью на лице и превращались в грязную липкую кашицу. Воздух, раскалённый флогистоном и едкой вонью Бездны, обжигал горло при каждом вдохе. Где-то далеко, за грядами скал, возможно, всё ещё горело Священное Пламя, но здесь, в этой ловушке среди ущелий, не было ничего, кроме тьмы и смерти. Кинич не помнил, когда начался этот бой. Казалось, они сражались целую вечность, с тех самых пор, как багровое солнце Натлана в последний раз коснулось горизонта. А теперь уже давно наступила ночь. И она не кончалась. Ночные дозорные — те, кто носит древние имена и дал клятву защищать земли живых от нашествия Бездны — сражались уже много часов подряд. Их силы таяли, как утренний туман под лучами солнца. — Третий отряд уничтожен! — крикнул кто-то из воинов Потомков Крон, прижимая к груди разорванную руку. Его голос срывался на хрип, в глазах застыл ужас. — Нас загоняют в ущелье! Это ловушка, нас вели с самого начала! Кинич молчал. Слова были бесполезны. Его крюк со свистом рассек воздух, впиваясь в череп очередной твари — помеси скорпиона и завриана, извергавшей из пасти липкую тьму. Рывок, удар ногой, и монстр развалился на две половины, забрызгав землю чёрной тиной. — Их слишком много, — раздался знакомый язвительный голос. Ахав, неизменно парящий рядом, нервно дёргал своим спиральным хвостом. — Слуга, этот бой начинает мне не нравиться. Совсем не нравиться. Твоя смерть — моя, а не их закуска. Уяснил? Моя. Не хватало ещё, чтобы какие-то безродные твари Бездны лишили меня законной добычи. — Заткнись, — коротко бросил Кинич, вытирая лезвие о траву и одновременно пытаясь восстановить сбитое дыхание. — Работаем по договору. Не отходи. Слева рухнул ещё один воин — молодой парень из племени Детей Эха, его лицо было искажено ужасом до неузнаваемости. Он не сражался. Он смотрел куда-то вперёд, в самую гущу тьмы, и бессмысленно шевелил губами, из которых вырывалось только одно слово: — Мама... Мама, не надо... Это же я... это же я, мама... Кинич проследил за его взглядом и похолодел. Из мрака выступали фигуры. Они не были монстрами. По крайней мере, внешне. Вот рослый мужчина с топором в руке — точная копия павшего вождя из племени Детей Эха, которого всё племя оплакивало три дня назад после одной страшной битвы. Вот женщина с длинными распущенными волосами — та самая целительница, что погибла пару дней назад от одной неизлечимой болезни. Бездна не просто убивала. Бездна насмехалась. Она выуживала из памяти воинов самые болезненные образы, самые родные лица, те, ради которых эти люди готовы были умереть — и бросала эти лица в бой. Заставляла воинов сражаться с собственными сердцами. — Не смотрите на них! — прохрипел старый командир отряда, седовласый ветеран, переживший не одну Оду воскресения. — Это не они! Это твари Бездны, они только приняли облик... они... Он не договорил. Его собственная дочь — та, что осталась дома собирать цветы и печь лепёшки на ужин, маленькая девчушка с веснушками и вечно растрёпанными косичками — шагнула к нему из тьмы с раскинутыми руками. На миг старик замер. Оружие выпало из его ослабевших пальцев. Этого мгновения хватило. Копьё Бездны, выросшее прямо из земли, пробило ему грудь насквозь. — Хмф, — фыркнул Ахав, дёрнув хвостом. Его пиксельная морда скривилась в привычной усмешке. — Прекрасная тактика. Сначала сердцем, потом клинком. Люди такие предсказуемые. Такие жалкие. Вечно ведутся на эти глупые сантименты. Кинич видел это. Видел, как один за другим падают воины, которые не смогли поднять руку на матерей, братьев, любимых и родных людей. Они бились отлично — против монстров. Но против лиц тех, ради кого они сражались... рука не поднималась. Слишком тяжело перерубить мечом улыбку собственного ребёнка. И Кинич знал: сейчас это коснется и его. Тьма перед ним сгустилась, задрожала, закручиваясь в знакомый, такой до боли родной силуэт. Невысокая женщина в простом домотканом платье. Уставшие, но тёплые глаза, которые умели смотреть мягко даже после того, как муж приходил пьяным и бил. Мозолистые руки, вечно пахнущие землёй и злакофруктами — те руки, которые сажали семена в грядки и гладили его по голове перед сном, чтобы он не боялся темноты. Она смотрела на него с той же тихой грустью, с которой когда-то смотрела по утрам, перед тем как уйти в огород. И в её глазах не было угрозы. Только любовь. — Кинич... — голос был точь-в-точь как в воспоминаниях. Такой же тихий, чуть хрипловатый. — Ты вырос. Посмотри на себя. Я так горжусь тобой, мой мальчик. В горле встал ком. Тяжёлый, удушающий. Перед глазами мелькнули картины прошлого: мать, склонённая над грядками с рассвета до заката; она же, с разбитой губой после очередной отцовской пьяной выходки, которая всё равно находила силы улыбнуться маленькому Киничу; она же, уходящая в темноту, в последний раз оглянувшаяся на пороге... Рука Кинича дрогнула. Меч чуть опустился. Он смотрел на неё — на ту, которую не видел столько лет. На ту, которую так и не смог найти. — Я скучала, — фигура сделала шаг вперёд, протягивая руки для объятия. — Позволь мне обнять тебя, мой мальчик. Столько лет прошло... — О да! — воскликнул Ахав, его пиксельная морда скривилась в презрительной усмешке. — Семейная драма! Как трогательно! Просто до слёз! Ну же, слуга, ты же не идиот. Не будь таким сентиментальным. Твоя мать бросила тебя. Сбежала, как крыса с тонущего корабля, даже не попрощавшись. Или ты забыл? Это не она. А даже если бы и она — какая разница? Мы в бою, слуга. Здесь нет места соплям. Кинич зажмурился. На секунду — всего на одну. Он вспомнил холод того утра, когда проснулся и понял — её нет. Нет запаха свежего хлеба, нет тихого голоса, нет её тени в огороде. Только пустота и хлопнувшая дверь. Он вспомнил, как сам тащил тело отца к дому, потому что больше некому было. Как закапывал его на склоне, потому что на похороны не было денег. Как учился выживать в горах один, семи лет от роду. И ещё он вспомнил вопрос, который хотел задать, если когда-нибудь снова встретит её. Вопрос, который крутился в голове все эти годы, особенно по ночам, когда не спалось. "— Чем закончился «Холм безмолвных сверчков»? Там, в конце, сверчок-герой отложил хрустальное яйцо... Вылупился ли из него маленький сверчок? Или оно так и осталось лежать в пепле, ненужное, забытое? Мама, скажи... чем всё закончилось в твоей сказке?" Но он не спросил. Потому что инстинкты охотника оказались быстрее, чем тоска. Быстрее памяти. Быстрее любой цены на свете. Клинок вошёл в грудь женщины по самую рукоять. Она не закричала. Не вскрикнула от боли. Она рассыпалась клубами чёрного дыма, и в последний миг Киничу показалось, что в её глазах мелькнуло... облегчение? Благодарность? Или это просто играла усталость вперемешку с кровью, застилавшей глаза? Он не знал. И, наверное, никогда не узнает. — Молодец, слуга! — голос Ахава ворвался в сознание Кинича, визгливый и неестественно бодрый. Его пиксельная морда расплылась в довольной ухмылке, очки блеснули. — А теперь сделай это снова. И снова. И снова, пока они не кончатся или не кончишься ты. Лично я ставлю на второе. Кинич не ответил. Он не стал тратить дыхание на пустые слова. Он рубанул следующую тварь, принявшую облик соседского мальчишки — того самого, что когда-то дразнил его «грязной лесной обезьяной» и смеялся над его лохмотьями. Меч прошёл сквозь плоть, как сквозь туман, и мальчишка рассыпался в прах. Потом пришёл черёд старейшины Лейка — его учителя, того единственного взрослого, кто поверил в него и дал шанс. Старик в своём тёмном плаще смотрел на Кинича с тихой грустью, словно хотел сказать: "Я знал, что ты справишься". Кинич закрыл глаза и ударил. Потом — отец. Тот, шатаясь, шёл к нему из мрака — красные глаза, мутный взгляд, пустая бутылка в руке, ещё одна — за поясом. Вонь перегара, знакомая до спазма в горле. Отец покачивался, как дерево на ветру, и вдруг заорал, размахивая бутылкой: — Сын! А ну иди сюда! Что, мать бросила — и ты туда же? Такие же они все, бабы... А ты — мужик! Мужик должен терпеть! Иди сюда, я тебе покажу, как бросать отца! Меч рассёк ему горло. Ничего не дрогнуло внутри Кинича. Только тяжесть в груди становилась всё больше, словно каждый удар отнимал не только силы, но и кусочек его самого. Где-то там, глубоко, что-то ныло и болело, но он загонял эту боль внутрь, туда, где она не мешала сражаться. Бой продолжался. Воины падали один за другим. Их было уже так мало... Сначала десять, потом семь, потом пять, потом три... Тьма не кончалась. Она сгущалась, наваливалась, давила со всех сторон. К рассвету (или тому, что должно было стать рассветом — кто теперь разберёт, день наступил или нет, когда небо заволокло пеплом?) в живых остались только Кинич и окровавленный шаман из племени Цветочного Пера. Шаман уже не сражался. Он сидел, прислонившись спиной к скале, и смотрел в небо — абсолютно пустым, спокойным взглядом. Кровь текла из разорванного живота толчками, и пахло от него той сладковатой, тошнотворной смертью, которую Кинич слишком хорошо знал по детству. — Иди, — прошептал шаман, не поворачивая головы. — Я всё равно уже... не встану. Всё, отмерено. А ты... ты ещё можешь. Иди, Пламя Поворота. Иди и сожги их... Он не договорил. Громадная клешня, выросшая прямо из земли, размозжила ему голову одним ударом. Кровь брызнула на камни, на лицо Кинича — тёплая, человеческая, живая. Ещё секунду назад он был здесь. А теперь его нет. Кинич остался один. Его зрение заволокло кровью — своей и чужой. Левая рука висела плетью — плечо было вырвано ударом чудовищного дракона Бездны ещё час назад, и с тех пор он орудовал только правой. Ребра трещали при каждом вдохе, и что-то внутри хлюпало и булькало — похоже, лёгкое было пробито. Но он всё ещё стоял. Рядом с ним, подсвечивая тьму слабым жёлтым светом, парил Ахав. Обычно его пиксельная проекция постоянно дёргалась, жестикулировала, истерила. Сейчас она замерла. Ахав вздохнул — впервые за всё время их знакомства. В его голосе не было издёвки, не было привычной высокомерной насмешки. Только странная, почти торжественная серьёзность. — Боюсь, это вся сила, которую я могу тебе дать, слуга. Больше у меня ничего нет. — Он помолчал, пиксельная морда исказилась в подобии усмешки. — Обычно в такой ситуации я бы сказал: «Ну наконец-то, я ждал этого момента тысячелетия». И знаешь что? Я действительно ждал. Пауза. Ахав скрестил лапы. Древнее существо помолчало ещё немного, и вдруг в его голосе прорезалась та самая властность, которую Кинич слышал только в момент подписания контракта — в глубине драконьих руин, тысячи лет спустя после того, как этот голос последний раз отдавал приказы смертным. — Я, Кухул Ахав, божественный владыка, владыка-отшельник Множества Судеб, клянусь своим именем. — Каждое слово звучало тяжело, как удар колокола. — Когда я воссяду в твоём облике — я отомщу за тебя. За каждого из них. Все эти твари умрут. До единой. Я сотру их в пыль. Сожгу дотла. И это не потому, что я буду скорбеть о тебе, слуга. А потому что никто не смеет портить мою собственность раньше срока. Я... Не дав Ахаву договорить, Кинич сделал то, чего не делал уже очень давно. Половину своей жизни. Начиная с того дня, когда отец упал с обрыва, а мать исчезла в темноте. Он громко рассмеялся. Хрипло, надрывно, заходись кашлем, захлёбываясь кровью, но искренне. — Вот чёрт, — выдохнул он сквозь сбитое дыхание, сплёвывая на землю красный сгусток. — Значит, ты всё-таки не совсем бесполезный, да? Драконье величество... А я уж думал, ты только пикселями и умеешь сверкать да языком чесать. Он поднял свой огромный меч — тот самый, что выменял у деревенского кузнеца за шкуру трёх заврианов и что потом закалил в крови десятков сражений. Поднял, хотя каждое движение давалось сквозь агонию. Рваные мышцы вопили, кости скрежетали, но он поднял. — Я не умру сегодня, Ахав. — Кинич шагнул в сторону сгустившейся тьмы. Шагнул туда, где клубились монстры, сотканные из ужаса и боли. — Ты понял? Не сегодня. Я ещё не получил с тебя всю плату по контракту. И не отдам своё тело даром. Если хочешь его получить — заслужи. Докажи, что достоин. — Безумный... — прошипел Ахав. — Безумный, упрямый, живучий... кузнечик... Но Кинич уже не слушал. Он рубил. Он резал. Он убивал. Клинок ломался о хитин монстров, и Кинич бил осколком. Осколок крошился — бил кулаками. Кулаки разбивались в мясо — бил ногами. Он превратился в машину смерти, движимую только одним — обещанием, данным самому себе. И ещё — странным, невозможным чувством, которое он никогда не признал бы даже под пыткой: он не хотел подводить старейшину Лейка. Не хотел подводить тех, кто пал рядом. Не хотел, чтобы их жертва оказалась напрасной. Но даже машины ломаются. Клешня пробила его со спины. Огромная, чёрная, покрытая шипами. Вошла прямо под лопатку, пронзила лёгкое, раздробила позвонки и вышла из груди — вместе с обломком ребра наружу. Алая сталь собственной кости, мокрая и страшная. Кинич упал на колени. Кровь хлынула изо рта потоком — горячая, солёная, последняя. Он попытался встать — и не смог. Ноги не слушались. Тело не слушалось. Вокруг клубилась тьма. Огромные глаза Бездны смотрели на него отовсюду — голодные, терпеливые, древние. Они ждали. Ждали, когда он испустит дух, чтобы пожрать его душу. Они чуяли запах смерти. "Вот и всё, — подумал Кинич. В голове было удивительно ясно и тихо. — Значит, сегодня..." — …моя очередь? — прошептали его губы. И мир погас. *** — Что за... Ахав открыл глаза. Вернее, он открыл глаза, которые на секунду стали его собственными. Он почувствовал тяжесть тела — чужого, мёртвого, но всё ещё тёплого. Он попытался пошевелить рукой, чтобы подняться, чтобы исполнить клятву, чтобы наконец-то... Но нет. Вдруг мир вновь перевернулся, и Ахав почувствовал себя в прежней форме. Кинич стоял. Его лицо было белым, как бумага, на которой пишут завещания. Ни капли крови в щеках — такое чувство, будто вся она вытекла из него там, на поле боя, и теперь лишь чудом удерживалась внутри. Но он стоял. Стоял ровно, как кол, как статуя, как бог смерти, которому нет дела до ран. И в груди, там, где зияла дыра от клешни, пульсировал изумрудный свет. Глаз Бога. Он повис на поясе. На поясе мёртвого тела, у которого сердце уже не билось. Но он горел. Он горел с такой яростью, с такой силой, что тьма вокруг зашипела, завопила, засветилась — как масло на раскалённой сковороде. Кинич не смотрел. Его глаза были открыты, но за ними не было ни мысли, ни страха, ни боли. Он не дышал — рёбра не двигались, грудь не вздымалась. Он просто двигался. Рубил. Рубил. Рубил. Твари налетали на него десятками — огромные, мелкие, зубастые, когтистые, крылатые. Он разрезал их всех, как траву под корень весной. Каждый удар меча был идеально выверен — экономно, смертельно, без единого лишнего движения. Его тело двигалось с нечеловеческой скоростью. На грани и за гранью возможного. Это был не Кинич — по крайней мере, не тот Кинич, который падал на колени минуту назад. Это была сама природа, сама жизнь, облечённая в форму клинка и ярости. Ахав смотрел на это с ужасом и восхищением. — Ты... — прошептал он одними губами, потому что голоса уже не было. — Ты всё-таки... добился своего... маленький кузнечик... Кинич рубил до тех пор, пока последний монстр не рассыпался чёрной пылью. Пока последний крик Бездны не затих вдали. Пока вокруг не стало тихо — неестественно, пугающе тихо. И тогда он тоже упал. Просто рухнул, как подкошенный, лицом в пепел и грязь. И замер. *** Когда Кинич открыл глаза, он лежал на холодном камне. Совсем не там, где упал. Кто-то — или что-то — перенёс его. Камень был гладким, отполированным веками, и пахло от него древностью и покоем. Вокруг пели. Тягучие, древние звуки Оды воскресения наполняли воздух, просачиваясь в каждую клетку тела, возвращая к жизни истерзанную плоть. Кости срастались. Раны затягивались. Кровь, потерянная на поле боя, возвращалась обратно в жилы. Кинич повернул голову. Боль была — дикая, острая, но она уже уходила, отступала перед силой древней магии. Рядом, постанывая и чертыхаясь, поднимались его товарищи. Те, кто должен был умереть. Те, кого растерзали монстры. Те, чьи тела остались лежать в ущелье под слоем пепла. Они были живы. Все. — Мы... победили? — сипло спросил Кинич. Голос не слушался — сорванный, хриплый, чужой. — Но кто... кто довершил? Я помню только... темноту... — Что за чушь ты несёшь? — рядом, распластанный на камне и явно раздосадованный, лежал Ахав. Его пиксельная морда была надута, как у ребёнка, которому не купили игрушку в магазине. — Ты сделал это. Ты, безумный, упорный, везучий маленький кузнечик! Ты! Кто же ещё?! Он с трудом приподнялся на своих коротких лапах и швырнул в Кинича мелкий камешек. — Пф! Я помогал, конечно! Немножко! Совсем чуть-чуть! — Ахав скрестил лапы на груди и отвернулся. — Но нет, этому чертовому кузнечику приспичило обзавестись Глазом Бога прямо посреди боя и всё испортить! Ты представляешь, слуга, как я разозлился?! Ещё секунда — и тело было бы моим! Моим! А теперь... теперь придётся ждать дальше. Неизвестно сколько. Он сплюнул для убедительности — на камень, прямо себе под ноги. — О, как же долго мне ждать, пока это тело станет моим... Никакого уважения к божественным владыкам. Вообще никакого. Кинич посмотрел на свою грудь. Прямо через порванную, пропитанную кровью и пеплом рубаху виднелся свежий шрам — там, где была дыра. Там, где сквозь его тело прошла клешня. Розовый, ещё не заживший до конца, но уже крепкий. Кожа стянулась, мышцы срослись. Он перевёл взгляд ниже. На поясе, чуть поодаль, там, куда раньше ничего не было, мерцал мягкий изумрудный свет. Глаз Бога. Дендро. Принадлежащий ему. Кинич долго смотрел на этот самоцвет. Слишком долго. Вспоминал лица погибших и воскресших. Вспоминал, как безжалостно убивал чудовищ, напоминавших до боли знакомых людей — мать, отца, учителя. Вспоминал свой смех перед лицом смерти — тот самый, который вырвался из груди сам собой, без его воли. Вспоминал тяжесть в груди, которая росла с каждым ударом меча, и не мог понять, ушла она или осталась. Вспоминал слова Ахава — странные, неожиданные. Клятву, данную древним драконом, которая прозвучала как… как уважение? Неужели эти твари Бездны действительно смогли пробить броню высокомерия Кухул Ахава и заставить его признать в слуге равного? Или это только показалось в бреду? Он потянулся к Глазу Бога, коснулся прохладной поверхности. Самоцвет отозвался теплом. Живым, настоящим. — Значит, теперь ты носишь Глаз Бога, — проворчал Ахав, не поворачивая головы. — Пламя Поворота. Хранитель древнего имени Малипо. Звучит гордо. Но не слишком-то радуйся, слуга. Это всего лишь делает тебя более ценным сосудом. Не более. — Я и не радуюсь, — ответил Кинич, поднимаясь на ноги. Ноги дрожали — слишком много крови потеряно, слишком близко смерть прошла. Но они держали. — Просто констатирую факт. Цена выросла. Соответственно, и мои услуги отныне стоят дороже. — Никакой благодарности! — взвыл Ахав, закатывая глаза к небу, которое постепенно очищалось от пепла и тьмы. — Никакой! Я клянусь тебе в верности после смерти, я обещаю отомстить за тебя — а он говорит мне про цену! Самоед! Невыносимый самоед! Кинич не ответил. Он повернулся лицом к восходящему солнцу — первому солнцу после этой долгой, бесконечной ночи. Оно поднималось из-за скал багровое, уставшее, но живое. Свет падал на пепелище, на тела воскресших воинов, на лица тех, кто выжил. Товарищи вокруг него понемногу приходили в себя. Кто-то плакал — от облегчения, от боли, от того, что увидел в лицах пришедших из тьмы монстров. Кто-то молчал, глядя в одну точку. Кто-то уже шутил — нервно, сквозь зубы, но шутил. Жизнь возвращалась. Понемногу, шаг за шагом. Впервые за эту долгую ночь Кинич позволил себе выдохнуть. Он не знал, вылупится ли когда-нибудь маленький сверчок из того хрустального яйца, о котором рассказывала ему мать. Не знал, услышит ли продолжение сказки, которая оборвалась на полуслове. Не знал, найдёт ли когда-нибудь ответы на вопросы, которые мучили его с детства. Но одно он знал точно. Он будет драться. Драться до последнего. За то, чтобы у этого сверчка — у всех сверчков этого мира — было будущее. За то, чтобы ни один ребёнок больше не оставался один у подножия горы. За то, чтобы не пришлось больше убивать родных, пусть даже ненастоящих. За любую цену. — Пошли, Ахав, — сказал он наконец, оглядывая поле боя, ещё дымящееся, ещё хранящее запах смерти. — Нас ждут. И, судя по всему, у меня к тебе будет разговор о пересмотре условий контракта. — Чего-о-о?! — заорал Ахав, взлетая в воздух. — Никаких пересмотров! Никаких! Договор есть договор, смертный! Я... Но Кинич его уже не слушал. Он просто шёл вперёд — по пеплу, по камням, по ещё тёплой крови, к тем, кто ждал и верил. Шёл, чуть прихрамывая, опираясь на остатки меча, с которым не расставался с тех пор, как стал охотником. И где-то на грани слышимости, позади, раздалось недовольное бурчание: — Кузнечик... Живучий, упрямый, безумный кузнечик... Ничего, подожду. Я дракон. У меня есть вечность... Ахав дёрнул хвостом, поправил свои пиксельные очки и полетел следом. Потому что контракт есть контракт. И даже божественные владыки его соблюдают. Ночь закончилась. Начинался новый день.