Сеанс после гонок

С тех пор, соглашение вступило в силу, и после каждой воскресной гонки или субботнего спринта Ландо уже систематически подхватывал Оскара под руку прямо перед командой и вел в свободный зал в моторхоуме «Макларен», чтобы провести новый сеанс. И Оскар всегда послушно шел за ним, предвкушая долгожданное избавление от боли и удовольствие от помощи Ландо.  Незаметно для остальных все в этом просторном помещении перешло под контроль двух гонщиков, которые совместным трудом подстроили комнату под себя: Ландо притащил туда мини фридж с холодными напитками, разогревающий гель для тонуса мышц и хорошее кресло с мягкой обивкой и откидной спинкой, чтобы Оскару было удобнее сидеть; Оскар же всегда заранее заносил чистую одежду, чтобы переодеваться перед массажем прямо на месте. Это доставляло Ландо удовольствие не меньше, чем самому Оскару, чему оба были несказанно рады.  Оскар не помнил, когда все пошло по наклонной: через месяц? Через три? Полгода? Или с самого начала? А может, даже раньше. Он начал замечать за собой, что скучает по умелым пальцам Ландо во время свободных практик или будних дней, когда он не нуждался в заботе напарника. По крайне мере, по их соглашению. Пиастри понемногу осознавал, что ему бы хотелось, чтобы Ландо перестал трогать его через ткань поло и начал касаться кожи. Возможно, это бы помогло расслабиться гораздо быстрее и действовало бы эффективнее. Оскар стал часто представлять это, когда оставался наедине с собой в очередном стерильном гостиничном номере нового города или сидел на совещании в окружении команды, бесстыдно прожигая взглядом руки напарника, сидящего, по негласному обычаю, напротив по небольшой правой диагонали.  Пиастри не осознавал, насколько много времени он тратит на то, что рассматривает руки Ландо. Пальцы с фактурными подушечками, абсолютно гладкая тыльная сторона пальмы, где обратная, напротив — шершавая от мозолей с тренировок; аккуратный, совершенно идеальный маникюр. Вены, проступающие так ярко и обвивающие все от наружи ладони до внутренней стороны локтя, казались Оскару чем-то настолько красивым, что трудно было не сглатывать каждый раз, когда он представлял, что могут эти руки. Когда Ландо бессмысленно рассматривал ногти при разговоре, или ставил автографы на мерче фанатов, или быстро набирал сообщение в телефоне, или сжимал бутылку после гонки — Оскар недосчитывался пары вздохов, буквально пожирая его голодным взглядом.  И это начинало мешать, поскольку теперь Оскар не мог адекватно воспринимать дружескую помощь в виде послегоночного массажа: он начал вздрагивать после первого прикосновения к телу и недвусмысленно сжимать и покусывать губы, стараясь при этом сохранять спокойное, невозмутимое лицо.  И Ландо, похоже, не замечал этого. Или замечал, но тактично делал вид, что не замечает, и списывал все на напряжение и усталость со стороны напарника.  «С этим можно ужиться. Хуже точно не станет»,— подбадривал себя Оскар, не осознавая, что хуже уже стало, тогда, когда он начал ненавязчиво задумываться о губах Ландо. О том, какие они, наверное, приятно шероховатые и волнистые от того, что Ландо имеет привычку покусывать их во время разговора; о том, какие они соленые и влажные после гонки, когда Норрис прикладывается ими к трубочке от бутылки или облизывает, улетая в собственные мысли перед тем, как ответить на вопросы журналистов. И ситуацию не улучшил момент, когда Оскар на мгновение задумался о том, насколько же сияющие и белые у Ландо зубы, когда тот улыбается, давая интервью, несмотря на то, что он любит приложиться к сладкому. Но еще хуже стало тогда, когда Оскар поймал себя на мысли о том, что хочет, чтобы Ландо укусил его этими зубами где-нибудь в районе плеч. Или груди. Или ключиц.   Или везде сразу. Это уже не шло ни в какие ворота, и Оскар начал принимать отчаянные попытки бороться с этими мыслями. Он даже подумывал на время отказаться от их с Ландо соглашения, чтобы дать себе возможность передохнуть. Не важно, как бы он объяснил это Норрису, и обиделся бы тот в таком случае, или нет.  Проблема была в том, что руки Ландо вызывали привыкание и зависимость похуже алкогольной или зависимости от запрещенных веществ. Тайные послегоночные встречи стали обыденностью, вошли в привычку, намертво закрепились в плотном графике, настолько, что избавиться от них было уже невозможно, как, например, от обязанности чистить зубы по утрам или обедать до двух. Оскар оказался не в силах бороться с этим, отчего и был вынужден признать свое сокрушительное поражение. И это поражение стало самым приятным из всех, которые он когда либо признавал.  В Абу-Даби все непрерывно гудело от торжества. Последняя гонка выдалась особо сложной: лидер менялся около десяти раз за несчастные 58 кругов, и это добавляло остроты в и без того сильные ощущения пилотов. Оскар дважды становился обладателем первого места, но оба раза его позицию отнимал Макс, а позицию Макса, в свою очередь, отнимал Ландо. Ландо, который во второй раз стал чемпионом мира благодаря победе в этой гонке.  Уже на этапе круга возвращения Оскар чувствовал, что, скорее всего, не сможет самостоятельно покинуть кокпит: настолько деревянными были мышцы, настолько сильно стресс сковал его тело. Руки были намертво приклеены к рулю, и Пиастри отлично ощущал, какими мокрыми были ладони под перчатками, и насколько больно было от того, как пальцы вцепились в серый карбон.  Вернувшись с церемонии награждения, Оскар принялся обсуждать с Заком основные моменты, устало потирая переносицу. Голова гудела, перед глазами все еще стояла бешено несущаяся под машиной трасса. Оскар зажмурился до цветных пятен перед глазами, чтобы постараться избавиться от этого. — Я пойду к себе. Позвони, когда они закончат,— попросил Пиастри, хлопая по карманам, чтобы убедиться, что телефон находится при нем. — Выглядишь не важно для обладателя третьего места в личном зачете. Что-то случилось?— поинтересовался Зак, окинув Оскара оценивающим взглядом. — Просто перенапрягся. Гонка была тяжелой,— отозвался тот и, махнув Брауну на прощание, направился на выход. Выходные в целом выдались для Оскара Пиастри не самыми простыми: сначала проблемная квалификация, теперь сложная гонка, так еще и конец сезона. И все это навалилось таким огромным комом, что было тяжело банально разомкнуть слипающиеся глаза. Оскар настолько погрузился в свои мысли о скорейшем отдыхе, что совсем не заметил, как вместо собственной комнаты в моторхоуме направился по уже привычной траектории в свободный зал. И только когда дверь, имеющая явные проблемы с механизмом, захлопнулась с громким стуком, Оскар наконец очнулся. Окончательно из транса вывел чужой голос, раздавшийся из другого конца помещения: — О, наконец ты пришел. Я уже заждался. Пиастри судорожно заморгал, ища глазами источник звука.  Ну конечно же Ландо. Больше некому. И как он умудрился так быстро отделаться от журналистов?  — Не представляешь, что со мной произошло. Я планировал идти к себе, и сам не понимаю, как оказался тут…— растерянно ответил Оскар, наконец отыскав Ландо глазами и подойдя к нему на тяжелых ногах. Норрис сидел на своем привычном месте — деревянном стуле без спинки — с закинутой на ногу ногой, и ожидающе глядел на Оскара. Его голова оперлась на кулак, а локоть — на тумбочку возле.  — Вот это новости. Как это, «к себе»? А как же я?— как-то обиженно спросил Ландо, подняв брови домиком и вздернув опущенную ранее голову. Ландо это было необходимо не меньше, чем самому Оскару. Оскар перевел на него виноватый взгляд и, о боже, лучше бы он никогда не делал этого, ведь Ландо выглядел чертовски хорошо, когда был одет в светлые шорты чуть выше колен и черную спортивную футболку с короткими рукавами, подчеркивающую его идеальную фигуру — грудь, плечи и талию. Футболка не скрывала загорелых, еще не остывших после гонки рук, что делало ситуацию в разы хуже. И что также абсолютно точно можно было отнести к набору с названием «Оскару Пиастри скоро наступит конец» — это, безусловно, то, как выглядело лицо Ландо Норриса в данную минуту: распаленное соперническим жаром, с ярким послегоночным румянцем и капельками пота на лбу и щеках. Ресницы, разлипшиеся под натиском влажности, теперь выглядели еще гуще, чем обычно, и глаза, томно смотревшие из под них, громко трубили о безоговорочной капитуляции Оскара Джека Пиастри в его попытках бороться с собственными желаниями.  Он попал. Окончательно и бесповоротно.  Зачем он сюда пришел.  Зачем он вообще принимал участие в сегодняшнем заезде.  — Извини. Я просто думал, что ты захочешь поехать праздновать сразу после награждения, и не найдешь для меня времени,— начал оправдываться Оскар, изо всех сил стараясь оторвать пристальный взгляд от чужих рук. Но это получалось с трудом, и он сам не помнил, как так вышло, что кончик его языка облизал тонкие губы на томном выдохе. Конечно, это не ускользнуло от пронзительного взгляда Ландо.  — Это приносит мне удовольствие не меньше, чем тебе, Оск. Кажется, я уже говорил об этом, разве нет?— намекнул он с легкой улыбкой, поднимаясь с места.— Повернись, пожалуйста.  Оскар повиновался, с трудом передвигая ногами, и развернулся к Ландо спиной. Норрис осторожно положил свои ладони ему на плечи и прошелся по всей задней поверхности тела, оценивая его состояние. Возможно, он не чувствовал этого, но Оскар совершенно точно ощущал, как его собственное тело заливается мелкой дрожью под этими большими теплыми ладонями. — Теперь еще и спина добавилась. Настолько тяжелой была для тебя эта гонка?— обеспокоено поинтересовался Ландо, не убирая рук с Оскара. — Ты видел, в каком напряжении меня держал Макс все это время,— напомнил Пиастри слабым голосом, немного повернув голову в сторону Ландо. — Тебе придется снять это,— сказал Ландо спокойно после небольшой паузы, указав Оскару на его оранжевое поло.— Я не смогу нормально массировать твою спину, если на тебе будет одежда.  Оскар резко отвернул голову, чтобы Ландо не успел заметить шока и паники в его глазах. Только этого сейчас не хватало. Нет, конечно, это было и оставалось тем, о чем Оскар мечтал изо дня в день, но сейчас это было слишком неожиданно, и едва ли он был к этому готов. — Ты уверен, что это хорошая идея?— спросил Оскар, стараясь сохранять самообладание, но с каждой секундой это выходило все труднее. — Разумеется.  Прежде, чем Пиастри решил, что еще можно придумать в этой неоднозначной ситуации, Ландо обошел его со стороны и потянулся к пуговицам на футболке, бережно растягивая их. Оскар хотел было схватить его за руки, чтобы отдернуть их и попытаться предотвратить грядущую катастрофу, но, пока он раздумывал, стоит ли делать это — Ладно уже покончил с пуговицами и взялся за края его поло снизу.  — Подними руки,— скомандовал Норрис, и Пиастри оказался не в силах возразить или отказаться. Он сохранял серьезное лицо, пока медленно поднимал руки, словно в очередной раз признавая свое унизительное поражение. Ландо аккуратно потянул поло вверх, избавляя Оскара от верхней одежды, от последнего препятствия между ними.  Обычно, массаж не длился больше пяти минут, редко продлеваясь до семи-восьми в особенно напряженные дни. Сейчас все было иначе, и Ландо знал это, и думал об этом, пока, не разрывая зрительного контакта, бережно складывал чужую футболку в руках, вешая ее на выступающий край стола.  Единственное, зачем Ландо оторвал свои глаза от чужих — чтобы опустить их ниже, на его грудь, на ярко выраженные ключицы, на упругие мышцы, которые были переполнены напряжением, и восхищенно втянул легкими душный воздух. — Садись,— снова попросил Норрис, случайно пропустив вдох, задерживая взгляд на чужой шее. Его голос вдруг надломился. Было слышно, как он немного поплыл, кажется, от предвкушения чего-то, что так навязчиво крутилось в голове Ландо в эту минуту. Эта шея была всем, о чем он когда-либо мечтал.  Оскар медленно, словно загипнотизированный, завел руку за спину, нащупывая заранее откинутую спинку своего кресла, и подтянул его к себе. Он повернул его так, чтобы спинка была перед его лицом, и опустился на мягкую поверхность, просунув ноги в отверстия между подлокотниками и сидением. Ландо пристроился сзади, усевшись на свой стул, и нагнулся за маленькой коробочкой у ног, откуда достал бутылочку со специальным маслом. Он открыл крышку и вылил немного себе на ладони, разогревая его между ними. В воздухе повис легкий травяной аромат, приятно круживший голову. Оскар слушал все, что происходило сзади, затаив дыхание. Он пытался сосредоточиться, но от одной только мысли о том, что руки Ландо сейчас коснуться его кожи, Пиастри терялся окончательно. — Постарайся расслабиться,— обратился к нему Ландо, опуская ладони на его кожу. Земля ушла из под ног сразу, едва Оскар почувствовал это. Не сиди он на кресле — наверняка свалился бы с ног от того, как быстро закружилась голова. Австралийская выдержка, закаленная годами тренировок, помогла сохранить рассудок, но Оскар не имел ни малейшего понятия, насколько ее хватит. Его щеки мгновенно налились ярким розовым румянцем, и он был благодарен всем богам за то, что Ландо не видит этого за его спиной. Норрис начал первые разминочные движения: Пиастри продолжал героически держаться, но уже начинал чувствовать, как крепость его стойкости и невозмутимости рушится по кирпичику. Ландо совершенно идеально давил пальцами на зажатые участки кожи, массируя большую и малую круглые мышцы, двигаясь вниз по широчайшей мышце спины. Масло на светлой коже австралийца маняще поблескивало, отдаленно напоминая дорогущий шелк, и уже сам Ландо начал чувствовать, насколько тяжело становится наблюдать за этим, не проявляя никакой реакции. Он поджал пальцы, продолжая массаж костяшками средних фаланг, делая поступательные движения и параллельно рассматривая многочисленные родинки на чужой спине.  Норрис поднялся обратно, перекатываясь костяшками вдоль позвоночника, и перешел к трапециевидной мышце. Пара дежурных движений наверху, и он сам не понимает, каким образом его кисти разворачиваются и обхватывающим движением ложатся на шею Оскара, гладя ее с легким давлением.  И даже это Пиастри был готов проигнорировать, даже на это странное движение его тело еще могло не отвечать, но не на то, как чужие пальцы невесомо подтянулись к передней стороне — верху большой грудной мышцы, и совершенно уверенно легли на нее, оглаживая ключицы.  Точка невозврата была достигнута, и Оскар шумно выдохнул, опустив голову вниз. Больше контролировать себя он был не в силах. Ландо поднял удивленные глаза и уставился Оскару в затылок. Пиастри прекрасно ощущал чужой взгляд и уже мысленно проклинал себя за отсутствие всякой выдержки. — Оскар?— спросил Ландо тихо, с любопытством, стараясь заглянуть в лицо Оскара. Но тот отчаянно прятался, упираясь лбом в откинутую спинку, и только крепче сжимал кожаную обивку, надеясь на то, что Ландо не будет возвращаться к этому моменту.  Или наоборот. — Ландо, это не…кхм,— начал Оскар хриплым голосом, но быстро понял, что ему вообще не стоит открывать рот, потому что говорить было нечего. В запасе не осталось оправданий.  Норрис тихо усмехнулся. Оскар не видел этого, но отчетливо услышал в этом смешке тон победителя. Ландо вдруг отстранился от него и потянулся за махровым полотенцем, лежавшем в паре метрах от них. Он взял его в руки и начал вытирать следы масла со спины Оскара, где-то сильнее, чтобы разогреть кожу, где-то нежнее, чтобы запечатать аромат. Пиастри уже был уверен, что совершил фатальную ошибку, позволив себе дать волю ощущениям, и уже собирался обреченно вставать, как Ландо отбросил полотенце в сторону, придавив его обратно. Оскар непроизвольно ахнул, когда его легким движением вжали в мягкую обивку.  — Подожди,— прервал Ландо, слабо придерживая его рукой. Он встал со стула, оставив Пиастри наблюдать за ним удивленным, полным вопросов взглядом.  Ландо подошел к двери и хрустнул затвором замка, повернув его дважды вокруг своей оси. Медленно, чтобы дать Оскару обработать эту информацию, оценить это действие. И Оскар действительно быстро ее обработал, поняв, что шутки кончились. И что никто, никто теперь не станет препятствием между ним и его Ландо.  — Давай на чистоту, Оск…— начал Норрис, отходя от двери. Он прозвучал так серьезно, что сердце Оскара рухнуло в пятки, заставляя подумать о том, что все идет не так, как он успел себе надумать.  О, Ландо и правда был невероятно талантлив. Талантлив в том, чтобы катать безэмоционального австралийца на эмоциональных качелях. Какая ирония, человек-противоречие. — …Ты у нас, вроде как, самый холодный гонщик на гриде, но я прекрасно вижу, как быстро исчезает твой холод, когда ты смотришь на меня,— Ландо был серьезен, как никогда, но на его лице сияло такое искреннее довольство, что трудно было воспринимать эти слова, как упрек.— А, точнее, на мои руки.  Оскар нервно сглотнул. «Значит, все-таки заметил…» —… И на мои губы,— Норрис деловито уселся на диванчик у входа, и, с присущим ему джентельменским лоском истинного британца, пригласил Оскара оставить кресло и сесть рядом. Пиастри сделал глубокий вдох, закусив нижнюю губу: то ли от досады, то ли от стыда, то ли от растерянности, разобрать было сложно. Он с трудом поднялся с кресла и потянулся за своим поло, но Ландо быстро остановил его. — Нет-нет, оно тебе не пригодится. Просто иди уже сюда,— нетерпеливо сказал он, и Оскар окончательно потерял всякое терпение. Он легким шагом приблизился к диванчику и уселся рядом, смотря на чужое лицо с ожиданием и нестерпимой жаждой.  — Ландо,— наконец произносит Оскар, понимая, что если сейчас не нарушит эту густую, интимную тишину — непременно сорвется без всякого шанса на прощение.— Чего ты хочешь?  Норрис как будто ждал этого вопроса последние десять минут. Глаза заблестели, он поднял руки, положил их на его плечи и резко развернул спиной к себе. Ландо наклонился к чужому уху, положив подбородок на плечо, и тихо произнес: — Я хочу помочь тебе. Оскар успешно пропускает момент, когда губы Ландо, пройдясь по его коже, раскрываются, и зубы резко, но до невероятия нежно смыкаются на подкожной мышце его шеи. Пиастри вздрагивает, от неожиданности хватая ртом воздух. Это было больно и так приятно, что тяжело было не сойти с ума от яркости контраста.  — Ландо,— шумно выдыхает он, стискивая зубы и отчаянно стараясь не сорваться с выдоха на что-то менее приличное. Норриса, похоже, его реакция более чем устраивает, и он повторяет это действие, уже менее внезапно, на месте пониже. Теперь он осторожно проводит языком по следу укуса, надеясь уменьшить яркую вспышку боли. Оскар не знал, сколько еще сможет сидеть тихо, но количество этого времени стремительно уменьшалось по мере того, как Ландо оставлял новые укусы на новых местах, одновременно сминая плечи Оскара этими пальцами. Он нежно прикусывал кожу там, где Оскар казался ему наиболее чувствительным, вынуждая его зажмуривать глаза и втягивать зубами воздух. — Этого ты хотел, Оск? Когда пялился на меня во время брифинга после гонки в Сан-Паулу?— внезапно спрашивает Ландо полушепотом, целуя выступающие косточки шейных позвонков, не пропуская ни одного из них. Оскар сжимает губы в попытке сдержать новый звук и вдруг чувствует, как голос Ландо, эти его слова, означающие то, что Оскар давно выдал себя, вызывают жар внизу живота, медленно расплывающийся по всему телу.  Оскару приходится сжать губы сильнее, почти до боли, потому что иначе он рискует обречь весь моторхоум слушать его падение. — Мне так нравится, когда ты смущаешься,— зачем-то говорит Норрис, целуя Оскара в плечо.— И этот твой румянец. Он сводит меня с ума,— он оставляет еще один легкий поцелуй рядом и возвращается к шее: спереди кожа намного чувствительнее, и Ландо приходится снова разворачивать Оскара на себя, чтобы добраться до этой зоны. Он так давно хотел укусить его, оставить пару засосов и ярких следов, что сейчас, когда все это превращалось в действительность, Ландо был на грани того, чтобы не искусать Оскара вдоль и поперек, утоляя свою жажду. Он опрокинул его на подушки, наваливаясь сверху всем телом, и жадно впился в мягкую светлую кожу над выступающей грудино-ключично-сосцевидной мышцей. Оскар резко запрокидывает голову вверх, хватаясь за спину Ландо, и сжимает тонкую ткань его синтетической футболки. С губ срывается громкий выдох, близкий к настоящему стону. Норрис понимает, что Оскар понемногу сдает позиции своего самообладания, потому что он сильнее впивается в его спину, царапая ногтями кожу и сминая пальцами ткань, невольно подаваясь вперед. Ландо решает поддаться и скользит вверх по шее, прежде чем задержаться над лицом Оскара, чтобы рассмотреть его как следует. — Ты такой красивый, Оскар, просто слов нет,— Ландо пускается в необратимое нападение, приближаясь к чужому лицу почти в плотную, проводит носом от щеки до фильтрума и, не дожидаясь ответной реакции, наконец целует Оскара. Пиастри не разбирает, чего в этом поцелуе больше — страсти или настоящей, глубокой нежности. Чем бы оно ни было — он слишком долго ждал, чтобы сейчас думать о всякой мелочи, поэтому он быстро отметает эти мысли, жадно отвечая на поцелуй. Губы Ландо совсем такие, как он себе и представлял: влажные, фактурные, с маленькими ранками внизу и соленым привкусом. Оскар уверен, что это теперь станет его любимым вкусом, а поцелуи Ландо — самой желанной наградой. Он приоткрывает рот, давая Ландо больше возможностей, и Норрис охотно пользуется ими, углубляя поцелуй, проникая языком вглубь рта Оскара. Он пробует его изнутри, проходясь по внутренним стенкам, оглаживая язык, щекотя небо. Едва это происходит — Оскар ощущает новую огненную вспышку жара где-то внизу, и Ландо, находящийся на неприличном от него расстоянии, чувствует, как Оскар начинает шевелиться под ним, прижимаясь ближе.  — Какой ты нетерпеливый,— Ландо отрывается на мгновение, чтобы еще раз увидеть лицо Оскара. Он вцепляется в его талию, сжимая и поглаживая, и Пиастри, наблюдающий за этим, словно завороженный, не может сдержать себя и впервые издает тихий, жалобный стон, когда видит, как ярко проступают от контакта вены на чужих руках.  — Ландо,— вздыхает он, медленно закрывая глаза и откидывая голову назад.— Ландо, пожалуйста… Ландо не спрашивает Оскара, о чем он просит, потому что итак прекрасно понимает это. Он довольно улыбается, прежде чем опуститься губами на его грудь и прикусить чуть ниже ключиц. Он мог бы переживать о том, что на шее и местах ниже останутся следы, а это плохо, ведь поло совсем не скрывает эти зоны, но сейчас что ему, что Оскару, было совсем не до этого.  Ландо проделал это еще несколько раз, пока Оскар не заскулил в немой просьбе о большем. Тогда он поцеловал единственное свободное место на его шее, прежде чем сомкнуть зубы недостаточно сильно для того, чтобы оставить след, но достаточно для того, чтобы Оскар глухо простонал, в который раз сжав его футболку. Пиастри вскидывает руку, хватая Норриса за волосы, и наклоняет голову, чтобы дать ему больший доступ. Ландо без колебаний использует момент и впивается в выступающую мышцу, нежно посасывая место укуса, и оставляет на нем яркий засос. «Клеймо», как его позже назовет сам Оскар. — Черт! Ландо…— со стоном вскрикивает он и сильнее сжимает темные кудри, чувствуя, как ткань шорт натягивается от новой волны возбуждения. Кажется, имя напарника — единственное, о чем помнил Оскар в эту минуту, если не считать ругательств и молебен, беспрерывно срывающихся с губ от переизбытка эмоций. — Тебе это нравится, малыш? Скажи, что нравится,— Ландо сам не понимает, почему это обращение вырывается из него с такой неожиданной легкостью, но он не осекается, просто надеясь на то, что Оскар не обратит внимание.  Но Оскар обращает. И Ландо понимает это по тому, как Пиастри зажмуривает глаза, скуля от нетерпения. — Мг, мг…— еле слышно выдавливает он, слабо кивая и притягивая Ландо ближе. Норрис сдавленно мычит в ответ, снова целуя его и крепко сдавливая пальцами мягкие бока, заставляя Оскара выгибаться от правильности этого жеста. Тяжелые руки блуждают по телу с невероятной сдержанностью, нежно и ласково поглаживая кожу. Ландо целует Оскара и мысленно отмечает про себя места, коснувшись которых он может услышать тихий выдох с чужой стороны, но быстро осознает, что в этом нету смысла: Оскар под его руками одинаково чувствителен везде. Это заставляет Ландо улыбнуться прямо в поцелуй и, остановив руки на груди, провести большими пальцами по затвердевшим соскам. Пиастри зажмуривается и громко стонет прямо в рот Норриса, до боли сжимая темные волосы. Его бедра под шортами инстинктивно дергаются кверху.  Всего пару дней назад он мог только мечтать об этом.  — Ландо, прошу, сейчас… М-мне нужно… — почти задыхаясь, быстро шепчет Оскар, когда Ландо отрывается от него, чтобы продолжить оставлять следы на груди.— Пожалуйста… Когда белые вмятины от зубов проявляются на покрасневшем участке кожи, Ландо, невесомо проведя по ним пальцем, поднимает глаза, чтобы вновь посмотреть на Оскара. «Как же он чертовски красив сейчас»,— думает он, довольно улыбаясь. — Что тебе нужно, малыш?— дразняще спрашивает Ландо, игриво закручивая сосок на правой части чужой груди, и самодовольно закусывает губу, обнажая белоснежные зубы. Те, которые уже искусали всю верхнюю часть тела Оскара Пиастри.  — Ландо, Ландо..!— отчаянно вскрикивает Оскар, хватаясь за руку Ландо.— Коснись меня, прошу, прошу тебя… — Где, Оск? Где ты хочешь, чтобы я коснулся тебя? Ландо ловит себя на мысли о том, что дрожащий голос умоляющего и такого чертовски возбужденного напарника — лучшее, что он когда-либо слышал.  — Внизу, Ландо, пожалуйста, пожалуйста… Я больше не могу.  — О, где же вся твоя выносливость, когда она так нужна?  Куда же Ландо Норрис без язвительных колкостей, даже в такую минуту. — Черт, Ландо! Оскар резко обхватывает лицо Ландо обеими руками, прижимаясь ближе, и неразборчиво умоляет прямо в губы. От вида влажных карих глаз напротив, Норрис наконец сжаливается над ним и мучительно медленно запускает руку под подол чужих серых шорт, сжимая член Оскара через влажные от пота и смазки боксеры и нежно поглаживая его.  Оскар запрокидывает голову, быстро возвращая ее обратно, и издает громкий, почти сорвавшийся на крик стон.  — Боже, да…— вздыхает он, обнимая его за спину.  — Потерпи немного, малыш, я еще не закончил с твоими чудесными бедрами,— отвечает Ландо, отодвигаясь назад, оставляя на животе Оскара дорожку из горячих поцелуев. Он обхватывает края его шорт двумя руками и резко дергает их вниз, давая себе доступ к нежной, почти белоснежной коже под ними. Оттенок немного отличается, потому что Пиастри не загорел здесь во время уик-энда в Майами.   — Как же ты прекрасен, господи. Весь ты,— восхищенно бормочет Ландо, примыкая к пылающей коже. Ткань белья уже натянута до предела, но он не торопится, делая первый укус возле тазовых косточек. Затем второй, третий, четвертый, чуть ниже, пятый, уже с другой стороны; внутренняя сторона бедер австралийца переливается красными оттенками со светлыми следами от зубов, сводя Норриса с ума своим восхитительным видом. Оскар извивается подо ртом Ландо, крепко сжимая руками диванную обивку, и сдавленно мычит от нетерпения. — Ландо, я уже сейчас… ч-черт, пожалуйста,— умоляет Оскар сквозь зубы и слабую боль, почти плача от сильных чувств.  — Еще чуть-чуть, Оск, осталось совсем немного,— неразборчиво отвечает Ландо, неотрывно увлеченный своим прекрасным занятием. Оставив еще несколько засосов на бедрах, он наконец стягивает с Оскара боксеры, освобождая его влажный возбужденный член. Норрис поднимает глаза и восхищенно смотрит на то, как густая бледно-белая капля стекает с головки по стволу, блестя в дневном свете из окна за ними.  Оскар заливается громким, протяжным стоном, когда Ландо наконец касается его своей сухой, но такой теплой рукой, делая пару пробных поступательных движений, размазывая смазку по его члену. Он начинает медленно двигать рукой, крепче сжимая ладонь и провоцируя у Оскара тугой узел удовольствия где-то внизу живота. — Д-да, да, Ландо, вот так, п-пожалуйста, пожа-алуйста,— стонет он, царапая ногтями кожаную обивку.  — Боже, Оскар, ты такой невероятный, когда так извиваешься подо мной, такой красивый,— шепчет Ландо где-то внизу, кусая и целуя его везде, где может дотянуться, ни на секунду не прекращая двигать рукой.  Пиастри окончательно тонет в удовольствии, захлебываясь прерывистыми, отчаянными стонами, стоит только Норрису немного увеличить темп, сильнее сжимая его член в своей руке и оставляя засосы на распаленной коже. Ландо продолжает двигаться, поглаживая свободной рукой размякшие бока. Он незаметно улыбается, потому что мышцы там, где он их чувствует, уже окончательно расслабились. Оскар думал о том, что беспрепятственные прикосновения окажутся эффективнее, и он оказался абсолютно прав: напряжение с тела спало, но стремительно нарастало там, где сейчас находилась правая рука Ландо.  Он начал двигаться быстрее, крепче сжимая член в своей ладони, и безостановочно наслаждался реакцией Оскара, который заходился мелкой дрожью каждый раз, когда Ландо проводил большим пальцем по уздечке, оглаживая головку. Это ощущалось так прекрасно, так непривычно и до неприличия приятно, что Оскар мог поклясться, что видит звезды перед глазами, которые сияют ярче солнца, затмевая его огромной волной неописуемого удовольствия. — Черт, черт, черт, сх-а-ах, м-м-м… Ландо, я сейчас…— застонал Оскар, закусывая губу почти до крови. Ландо слушал его, не препятствуя: он увеличил темп до максимального, крепко сжав чужое бедро левой рукой, и поднял голову, чтобы застать момент падения Оскара Пиастри собственными глазами и навсегда запечатлеть его в своей памяти. Ландо вдруг понял, что больше всего на свете ему бы хотелось узнать, всегда ли Оскар будет выстанывать его имя так громко, когда будет находиться на грани оргазма. Ему потребовалось еще пара резких движений, прежде чем содрагающееся под ним тело австралийца выгнулось до хруста в позвоночнике, а руку залил резкий поток густой белой жидкости, так сильно отличавшейся по цвету от его загорелой кожи. Пиастри сорвался на крик, открыв рот настолько широко, что челюсть совершенно точно слабо хрустнула, а глаза закатились кверху, мгновенно захлопнувшись. Он без сил откинулся на подлокотник диванчика, тяжело и прерывисто дыша. По вискам стекали прозрачные капельки пота, а сердце стучало с бешеной скоростью; точно такую же Оскар ощущал только в кабине своего черно-оранжевого болида. Ландо медленно разжал ладонь, поглаживая ей мягкую кожу чужого живота. Он довольно улыбнулся, осматривая Оскара: абсолютно обмякший, красный с ног до головы, с прилипшими ко лбу волосами и мокрым лбом; красно-розовые следы от укусов с яркими багровыми засосами украшали все его тело, составляя узоры на этом бледном, совершенно расслабленном теле. Напряжение ушло окончательно, и Ландо удовлетворенно выдохнул — свою работу он выполнил на отлично. Он потянулся к лицу Оскара, нежно взявшись за край челюсти, и повернул на себя, с нескрываемым восторгом осматривая его со всех сторон. — Боже, Оскар,— затаив дыхание, произносит он, наклоняясь ближе.— Никогда ты не был так великолепен, как сейчас. Видел бы ты себя со стороны… Оскар с трудом разомкнул глаза, уставившись Ландо в лицо. Усталый, испытанный собственным напарником впервые где-то вне трассы, но совершенно точно счастливый, каким не был, наверное, никогда. Кажется, он хотел ответить что-то, но получилось лишь немного приоткрыть рот, который тут же закрылся обратно, и Оскар беспомощно опрокинул голову за подлокотник, неловко усмехнувшись. Волосы были растрепаны сильной страстью, и он почему-то на секунду задумался о том, что ему будет тяжело привести их в порядок без помощи стилиста. Норрис подарил ему еще один глубокий поцелуй, облизывая его губы, имеющими явный металлический привкус, и осторожно поднялся с диванчика, выпрямляясь во весь рост. Он отошел в другой конец комнаты, и Оскар краем уха услышал звук открывающейся дверцы, а затем глухой стук двух жестяных банок. Ландо быстро вернулся обратно, протягивая ему оранжевую баночку холодной цитрусовой газировки. С нее стекали капельки воды, и Ландо с любопытством посмотрел на них, а затем на Оскара: Выглядели почти одинаково. По крайней мере, некоторые сходства точно имелись. — Тебе стоило сразу сказать мне о своих желаниях, Оск,— произносит Ландо с улыбкой, когда австралиец, с трудом приподнявшись на локтях, дрожащей рукой забирает у него банку газировки.— Это бы помогло добавить удовольствия в массаж, который я делаю для тебя. Оскар смущено улыбнулся, отведя взгляд в сторону. — Могу ошибаться, но, по-моему, это совершенно точно нельзя назвать массажем, Ландо,— отвечает он, подняв брови. И Ландо смеется, присаживаясь рядом, запуская руку в его растрепанные волосы. — Нам стоит почаще проводить такие сеансы,— снова облизывая губы, говорит он, и опускает руку ниже, на обжигающе-горячую шею напарника. Оскар ничего не отвечает. Он тихо смеется, пряча лицо и сильное смущение, потому что стоит ему опустить голову — взгляд сразу находит цветущие красные следы на собственном теле, оставленные Ландо. Потом они приобретут другой оттенок, и Оскар почему-то уверен, что Ландо захочет увидеть это, а потом, может быть, освежить их, потому что красный симпатизирует британцу сильнее, чем бледный желтый или теплый зеленый. И вряд ли он будет против внести изменения в их соглашение, потому что такие сеансы, он уверен, помогают ему гораздо больше.